Колокола звонили по нам, но мы выжили

Зима тысяча триста сорок восьмого-сорок девятого года выдалась на редкость суровой для южной Франции. Морозы сковали землю так, что даже Гаронна встала, покрывшись толстым слоем льда. Чума отступила. Холод всегда был её врагом. Она затихла на короткое время, чтобы весной, с первым теплом, ударить с новой, удесятерённой силой. Антон и Арсений застряли в Тулузе. Колдун был ослаблен. Он не мог питаться горем, которое за зиму притупилось, ушло глубоко под корку льда и снега. Люди сидели по домам, грелись у очагов и боялись даже плакать слишком громко, чтобы не накликать беду. Арсений таял на глазах. Его темная сила, не находя подпитки, начинала пожирать его самого. В один день Антон нашёл его в подворотне на улице Пелисье, когда шёл с рынка, неся в котомке краюху чёрствого хлеба и кусок солонины. Арсений сидел, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и, шатаясь, пытался подняться. Его глаза ввалились, под ними залегли синие тени, губы потрескались и почернели. – Арсений! – Антон бросил котомку и подхватил колдуна, не давая ему упасть. – Что с тобой? Что случилось? – Отстань, – прохрипел Арсений, пытаясь оттолкнуть его, но руки не слушались, падая плетьми. – Ничего не случилось. Просто… голод. Магический голод. Ты всё равно не поймёшь. – Я найду, где тебя спрятать, – Антон подставил плечо, обхватил Арсения за талию. – Пойдём. Только держись. – Ты не можешь меня кормить, – прошептал Арсений, повисая на ангеле всей своей тяжестью. Он был высокий, широкоплечий, но сейчас казался лёгким, как высохший тростник. – Твой свет… он обожжёт меня изнутри. Ты же знаешь. – Значит, будем искать другое, – упрямо сказал Антон. – Вставай. Не смей сдаваться.

***

Они жили в одной из комнат дома цирюльника-брадобрея на улице Тётушек. Тот умер от чумы ещё в октябре, и дом стоял пустой, запертый, но Антон без труда умел открывать любой замок своей светлой силой. В комнате пахло пылью, затхлостью и сушёными травами, которые покойный хозяин развешивал под потолком. Антон уложил Арсения на соломенный тюфяк, укрыл всеми тряпками, что нашёл в сундуке. Впервые за всё время их знакомства Арсений заговорил о себе. Лёжа на тюфяке, укутанный в рваные одеяла, он смотрел в потолок и рассказывал. Голос его был тих и хрипл, иногда срываясь в кашель. – Моя мать, – начал он, глядя на пучки засохшей полыни, – продала меня тому, кого вы называете дьяволом, когда мне было семь лет. За возможность стать придворной дамой при королеве Иоанне Бургундской. Хромой королеве, – он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной. – Не помогло, конечно. Её сожгли как ведьму на Гревской площади, когда я был ещё подростком. А я остался с этим, – он коснулся пальцами своей груди, туда, где билось сердце, – с пустотой внутри. И с голодом, который никогда не проходит до конца. – Антон молча сидел рядом на табурете. Он слушал и смотрел на колдуна, на его острые, заострившиеся скулы, на синеву под глазами, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. И впервые за три года он не чувствовал жалости. Жалость тут была бы оскорбительна. Он чувствовал что-то другое. Что-то, чему не находил названия в своём ангельском лексиконе. – Пустоту можно заполнить, – тихо сказал Антон, нарушая затянувшееся молчание. – Не только горем и тьмой, Арсений. Есть и другие вещи. – Например? – Арсений повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах не было привычной злости, только усталость и слабый, едва тлеющий интерес. Антон не ответил словами. Он осторожно, боясь сделать больно, положил ладонь на лоб Арсения. Тот дёрнулся, ожидая ожога, ожидая, что светлая сила ангела сейчас вопьётся в его тёмную суть раскалённым железом. Но вместо этого он почувствовал тепло. Обычное, человеческое, живое тепло. Оно разлилось по телу, проникая в каждую клеточку, успокаивая дрожь и унимая внутреннюю, выматывающую боль. – Что ты делаешь? – прошептал Арсений, глядя на ангела снизу вверх расширенными глазами. В его голубых глазах плескалось недоверие и что-то ещё, очень хрупкое, очень боязливое. Что-то похожее на надежду. – Делюсь, – ответил Антон, и его зелёные глаза сияли мягким, тёплым светом. – Не бойся. Я знаю, как дать тебе ровно столько, чтобы ты не сгорел. Я учился этому три года, наблюдая за тобой. Я знаю твою меру, Арсений. – Зачем? – выдохнул колдун, и в этом слове было всё: и неверие, и благодарность, и страх, и надежда. – Затем, что я твой хранитель, – улыбнулся Антон. – Затем, что я не могу иначе. Закрой глаза и просто прими это. – Арсений послушно закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. На этот раз настоящая, прозрачная, солёная. Первая слеза за многие десятилетия. Это стало их ритуалом. Каждую ночь, когда за окнами выла вьюга и ледяной ветер задувал в щели, Антон садился рядом с тюфяком Арсения и кормил его крупицами своего света. Арсений перестал огрызаться, перестал уходить в ночные дозоры в поисках добычи. Он учился принимать помощь, учился не видеть в каждом жесте угрозу, учился доверять. А Антон… Антон с ужасом и восторгом понимал, что его миссия давно вышла за рамки небесного приказа. Однажды вечером, в самом конце февраля, когда за окном выла особенно злая вьюга, а в камине весело трещали дрова - Арсений научился зажигать их своей магией, и это не причиняло ему боли, если Антон был рядом, между ними произошёл разговор, изменивший всё. Они как всегда сидели у огня. Антон на полу, положив голову на колено Арсению, а колдун перебирал его светлые, золотистые пряди, рассматривая их на свет пламени. – Я перестал чувствовать злость, когда ты рядом, – тихо сказал Арсений, глядя на огонь. – Это странно. Я не знал, что так бывает. Я не знал, что можно просто сидеть и ничего не хотеть. Ни боли чужой, ни силы, ни тьмы. Просто сидеть и смотреть на огонь. – А что ты чувствуешь вместо злости? – спросил Антон, не открывая глаз. Арсений долго молчал. Пламя плясало в его синих глазах, отражалось в них крошечными демонами. – Спокойствие, – наконец сказал он. – Впервые в жизни - спокойствие. И… голод. Но другой. Не тот, о котором ты подумал. – Он усмехнулся, но в усмешке не было горечи. – Мне… мне хочется, чтобы ты был рядом. Всегда. Чтобы вот так сидеть и перебирать твои волосы. Чтобы слышать твоё дыхание. Чтобы знать, что ты есть. – Антон открыл глаза и поднял голову. Их взгляды встретились. В комнате не было ничего, кроме треска дров, завывания ветра и этого взгляда, полного такого напряжения, что воздух между ними, казалось, искрил. – Я и так всегда буду рядом, – прошептал Антон, и голос его дрогнул. – Я твой хранитель, Арсений. Это навечно. – А если мне нужен не хранитель? – голос Арсения сел до хрипоты, до шёпота. – Если мне нужен… ты? Антон? Не ангел, не хранитель, не пастырь. А просто ты? С этими дурацкими светлыми волосами и глазами, как весенняя трава? – Антон медленно поднялся с пола. Он подошёл к Арсению, сел рядом с ним на широкую дубовую лавку. Расстояние между ними было в несколько дюймов, и оно звенело от напряжения, как тетива перед выстрелом. – Это запрещено, – выдохнул Антон, глядя в синие глаза. – Ангелам не положено… Ангелы не должны… – Ангелы не должны любить падших? – перебил Арсений, и в его голосе послышалась знакомая усмешка, но сейчас она была мягкой, почти нежной. – Ангелы не должны любить колдунов, питающихся чужим горем? Но ты сам сказал, что пустоту можно заполнить. Заполни её, Антон. Если сможешь. – И Антон сдался. Он перестал быть ангелом в этот момент. Он стал просто мужчиной, который смотрел на другого мужчину и не мог больше сдерживать то, что росло в нём все эти три года. Он потянулся к Арсению, и их губы встретились в первом поцелуе неуверенном, робком, но полном такого тепла, от которого даже стены старого дома, казалось, вздохнули с облегчением. Арсений притянул ангела к себе, зарываясь пальцами в его светлые волосы, которые наконец-то можно было трогать без маскировки, без страха обжечься. Вкус Антона был как утренний свет, как роса на траве, как первый снег. Это не жгло. Это исцеляло. – Я люблю тебя, – прошептал Антон в перерыве между поцелуями. – Я, наверное, всегда тебя любил. С того самого первого дня в Париже, когда увидел, как ты кормишь ту больную собаку. – Глупый ангел, – выдохнул Арсений ему в губы, и впервые в его голосе не было ни злости, ни горечи, ни тьмы. Только любовь. – Самый глупый ангел во всех небесных чертогах. – За окном выла вьюга, а в комнате было тепло. Впервые за многие годы Арсению было по-настоящему тепло.