Колокола звонили по нам, но мы выжили

Они были счастливы недолго. Месяц, может быть, два. Март пришёл в Тулузу с капелью, с первыми проталинами, с криками грачей, вернувшихся на старые гнёзда. А вместе с теплом вернулась чума. Злее, свирепее, беспощаднее прежней. Город вновь наполнился стонами, плачем и запахом смерти. Погребальные костры горели теперь каждую ночь, освещая багровым заревом стены домов. Арсений держался. Он питался только тем светом, что давал ему Антон, но этого становилось всё меньше и меньше. Антон отдавал так много, что сам начал слабеть. Под его прекрасными глазами у него залегли тени, светлые волосы потускнели. Тьма внутри Арсения, успокоенная любовью, не исчезла. Она не могла исчезнуть, так как она была частью его, его сутью, его проклятием. Она затаилась глубоко внутри и ждала своего часа, ждала момента слабости, чтобы вырваться наружу. Этот момент наступил в середине апреля. Они шли по улице Пелисье, возвращаясь с рынка. Антон нёс котомку с припасами: немного муки, сушёных яблок, кусок сыра. Арсений шёл рядом, закутанный в чёрный плащ, и смотрел под ноги, стараясь не вдыхать запахи, что неслись со всех сторон. Запахи страха, боли, агонии. Они были для него сейчас мучительнее голода. И вдруг из-под рогожи, накрывавшей телегу, гружёную трупами, высунулась рука. Мёртвая, серая, с почерневшими ногтями? Нет. Живая. Рука схватила Арсения за щиколотку мёртвой хваткой, впилась пальцами в сапог. Из-под рогожи показалось лицо. Молодой парень, почти мальчишка, с выпученными от ужаса глазами, с чёрными бубонами на шее. Он был ещё жив. Его поторопились отправить на костёр, сочтя мёртвым, а он очнулся среди трупов. – Помогите, – прохрипел он, глядя на Арсения. – Ради Бога, помогите… Не дайте мне сгореть заживо… Я не мёртв… Я живой… – Его отчаяние, его животный страх, его предсмертная мука ударили по Арсению, как обухом по голове. Это было сильнее его, сильнее любых клятв, сильнее любви. Инстинкт, вколоченный в самую суть десятилетиями выживания, сработал быстрее разума. Глаза колдуна полыхнули синим, ярко, как факелы на ветру. Он рухнул на колени прямо в грязь, вцепился в руку умирающего обеими руками и начал жадно, судорожно, неистово втягивать в себя его боль, его страх, его последние, предсмертные эмоции. – Арсений! Нет! – закричал Антон, бросаясь к нему, роняя котомку. Мука просыпалась на землю, яблоки покатились под копыта лошадей. – Арсений, остановись! Ты обещал! Ты обещал мне! – Но было поздно. Тело под рогожей обмякло, испустив последний вздох. Вздох облегчения. Парень умер. Но умер он не от чумы, не от удушья. Он умер, потому что Арсений высосал из него последние силы, последнюю искру жизни. Арсений поднялся на ноги. Медленно, шатаясь, как пьяный. Он поднялся и повернулся к Антону. Его лицо… оно было прекрасно и ужасно одновременно. Глаза горели ровным синим огнём, как два холодных солнца. По бледным щекам разбегались тёмные, чёрные вены, как трещины на старом фарфоре, как молнии на ночном небе. Сила, которую он поглотил, была чудовищной. Это была не просто печаль вдовы, не просто горе матери. Это была агония умирающего, сдобренная животным страхом смерти. – Что ты наделал? – прошептал Антон, пятясь от него, вжимаясь спиной в стену дома. В его зелёных глазах плескался настоящий ужас. – Что ты наделал, Арсений?! – Арсений посмотрел на свои руки. С пальцев капала чёрная, густая, как смола, субстанция. Она шипела, падая на землю, прожигая в ней дыры. Он снова стал тем, кем был всегда. Чёрным колдуном, питающимся чужой смертью, чужой болью. Но теперь в его глазах, в этих ледяных глазах, которые совсем недавно смотрели на Антона с такой нежностью, плескался не триумф, не удовлетворение. В них плескался настоящий, неподдельный ужас. – Я… – прохрипел он, и голос его звучал так, будто он глотал битое стекло. – Я не хотел, Антон. Клянусь тебе, я не хотел. Оно само… Оно вырвалось наружу… Я не смог сдержаться… – Ты убил его, – голос Антона дрожал, срывался. – Ты убил его, Арсений. Он был жив! Он просил помощи! А ты забрал его последний миг, последнюю надежду. Вместо того чтобы дать ему уйти с миром, ты выпил его досуха, как… как… – Он всё равно бы умер! – закричал Арсений в отчаянии, и этот крик разнёсся по узкой улочке, отразился от стен. – Через минуту, через час, какая разница? Он был обречён! Чума сожрала бы его! – Для него - большая! – Антон чувствовал, как внутри него рушится что-то важное, что-то, что он строил все эти месяцы. Его свет боролся с тьмой, которую Арсений только что впустил в себя в таком количестве. – Для него была разница - умереть человеком или быть выпитым до дна, как кубок вина! Для меня - большая! – Между ними снова встала стена. Выше, толще, неприступнее прежней. Стена из крови, смерти и предательства. Арсений смотрел на ангела, и любовь в его глазах отчаянно боролась с тьмой, которая застилала разум, которая пела ему свои сладкие, пьянящие песни. – Уходи, – тихо сказал он, и в этом «уходи» было столько боли, сколько не вместила бы вся вселенная. – Уходи сейчас же, Антон. Слышишь? Сейчас же. Или я убью и тебя. Я не хочу, но я не смогу сдержаться. Эта сила… она пьянит, она поёт во мне, она требует ещё. Уходи, пока я помню, кто ты. – Я не уйду, – Антон вытер слёзы, которые вдруг потекли по его щекам. Слёзы ангела светились в сумерках мягким, золотистым светом, падали на грязную мостовую и превращались в маленькие светящиеся камешки. – Я никогда не уйду, Арсений. Ты меня не прогонишь. – Он шагнул к Арсению. Тот попятился, выставив вперёд руку, с которой срывались чёрные молнии, прожигающие воздух. – Не подходи, глупец! – закричал он. – Я сожгу тебя! Я уничтожу тебя! Моя тьма сильнее твоего света сейчас! – Жги, – упрямо сказал Антон, продолжая идти. – Уничтожай. Если моя смерть остановит тебя на этом пути, если она заставит тебя опомниться - я приму её с радостью. Только потом живи. Живи и помни. – Он подошёл вплотную. Чёрные вены на лице Арсения пульсировали в бешеном ритме, глаза горели синим безумным огнём, руки были вымазаны чёрной субстанцией. Антон протянул руку и коснулся его щеки. Раздалось шипение, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Запахло палёным. Антон вздрогнул от дикой, нечеловеческой боли, но руку не убрал. Слёзы текли по его лицу, падали на щёку Арсения, смешивались с чёрными венами. – Я люблю тебя, – сказал он просто, глядя в эти безумные, синие глаза. – Я люблю тебя, Арсений. И даже вся тьма этого мира, даже вся тьма в тебе не заставят меня разлюбить. Ты слышишь? Я люблю тебя. – Это было сильнее любого заклинания. Сильнее тёмных чар, сильнее вековых проклятий. Слова ангела, подкреплённые его жертвенной болью, его слезами, его кровью, вонзились в самое сердце тьмы, что терзала Арсения. Колдун закричал. Но это был не крик злости, не крик триумфа. Это был крик невыносимого очищения, крик души, разрываемой на части. Чёрные вены на его лице засветились, задрожали и исчезли, втянулись обратно под кожу. Синий огонь в глазах погас, оставив после себя обычную, человеческую синеву. Сила, которую он поглотил, выплеснулась из него чёрным облаком и рассеялась в воздухе, не найдя больше опоры. Арсений рухнул без чувств на грязную мостовую, прямо к ногам Антона. Рухнул, как подкошенный, как сломанная кукла. Антон, пошатываясь от дикой боли в обожжённой руке, в которой всё ещё пульсировала тьма, подхватил его. Прижал к себе тёмноволосую голову, прижал изо всех сил, и зарылся лицом в его волосы. – Глупый, – прошептал он сквозь слёзы и боль. – Самый лучший, самый любимый мой глупец. Ты победил. Ты снова победил. Над Тулузой сгущались сумерки. Где-то за стенами завыли волки, вышедшие из лесов, привлечённые запахом смерти. А здесь, в грязном переулке, двое мужчин лежали в обнимку на мостовой, и один из них тихо плакал, прижимая к себе другого.