форма молчания

◇ ═══ ❖ ⏳ ❖ ═══ ◇

Себастьян узнал об этом между делом. Не из тревожного объявления за обедом и не из паники в коридорах — кто-то из слизеринцев просто обронил между делом, что Оминис лежит в больничном крыле. Сказал буднично, точно сообщил о пропущенном уроке или треснувшем котле: без лишних эмоций, будто это вообще никого не касалось.Себастьян на автопилоте кивнул, продолжая свой путь по коридору. В голове лениво отметилось: «больничное крыло». Следом долетело: «уже сутки». И в самом конце: «без сознания». Последнее зацепилось. Себастьян замер посреди многолюдного коридора, внезапно обнаружив, что не может сделать следующий шаг. Ощущение было странным, словно из привычной школьной рутины выдернули какой-то важный, само собой разумеющийся элемент. Себастьян никогда не задумывался, кем именно ему приходится Оминис, и уж точно не привык раскладывать людей по категориям вроде «лучший друг». На это всегда было жаль тратить время. Но Оминис был… константой? Постоянной величиной, чем-то неизменным. Тем, что никогда не требовало лишнего внимания, потому что никуда не могло деться. Они знали друг друга с одиннадцати. И во всем этом огромном, постоянно меняющемся мире Оминис всегда оставался рядом. Безоговорочно. Он воспринимался не как отдельный человек со своими тайнами, а как часть самого Хогвартса — как тень в гостиной Слизерина или как ступеньки на знакомой лестнице, которые перешагиваешь не глядя. Мысль о том, что Оминиса может не стать, казалась не столько пугающей, сколько совершенно нелепой. Как если бы вдруг кто-то отменил кислород. Себастьян решил, что обязательно зайдет в больничное крыло. Просто чтобы взглянуть на него своими глазами, убедиться, что все в порядке, и со спокойной совестью вернуться к собственным делам. В конце концов, речь шла об обычной ошибке с ингредиентами. Такое в Хогвартсе случалось сплошь и рядом. Он не раз видел, как Оминис варит зелья: из-за слепоты тот действовал медленно, порой излишне осторожно, а иногда и вовсе неаккуратно. Если что-то пошло не так — значит, совпало. Ничего драматичного. В первый раз его поймали ещё на пороге. — Нельзя, — отрезала мадам Блейни тоном человека, который повторяет это в сотый раз за день. — Пациент до сих пор без сознания. Никаких посещений. Себастьян попытался возразить. Не то чтобы он всерьез рассчитывал на успех, скорее из упрямства. Он буркнул что-то вроде «я только на минутку» и «я буду тише мыши». Колдомедик выслушала его с каменным лицом, после чего твердо, но вежливо выставила обратно в коридор. Во второй раз он действовал осторожнее — выждал время и попытался проскользнуть с другой стороны, когда мадам Блейни отвернулась к шкафу со снадобьями. Почти получилось. — Я, может, на каком-то другом языке говорю? — вздохнула ведьма, бесцеремонно хватая его за шиворот, как нашкодившего кота. Его снова выставили за дверь, на сей раз с явным раздражением и угрозой снять баллы со Слизерина. Себастьян поймал себя на том, что вовсе не злится на медиведьму. Его донимало другое — странное, липкое чувство дискомфорта, будто кто-то без спроса переставил мебель в его спальне. Он не мог четко сформулировать, что именно не дает ему покоя, но интуиция подсказывала, что дело тут вовсе не в испорченном школьном зелье. Ему просто нужно было увидеть Оминиса. Убедиться, что тот по-прежнему здесь, в замке, и никуда не исчез. Мысль о том, что его не пускают внутрь, раздражала Себастьяна куда сильнее, чем сама новость о больничном крыле. Его бесило, что кто-то присвоил себе право решать, может ли он увидеть Оминиса. Словно для того, чтобы убедиться в очевидном, теперь требовалось чье-то официальное разрешение. Себастьян мрачно устроился на скамье в коридоре. Он машинально крутил в пальцах волшебную палочку, а в голове упрямо, точно навязчивый мотив, крутилась одна и та же мысль: «Это просто ошибка. Сейчас он очнется, и все наладится». Иного варианта Себастьян не допускал. И вовсе не из-за излишнего оптимизма, просто мир не был рассчитан на отсутствие Оминиса. Скамья возле дверей оказалась на редкость неудобной. Дерево было жестким и холодным, а неровный скол на спинке то и дело упирался в плечо. Себастьян ерзал, вытягивал ноги, поджимал их обратно, но так и не ушел. Время тянулось невыносимо вязко, напоминая остывающее зелье, которое уже перестало бурлить, но всё ещё не решается стать чем-то завершенным. Он прислушивался ко всему вокруг. К шагам редких прохожих в коридоре. К чужим голосам, приглушенным тяжелыми стенами подземелий. К каждому скрипу двери больничного крыла, который заставлял его мгновенно выпрямляться на скамье — просто по инерции. Но никто к нему не выходил, никто не говорил ничего нового. Никто вообще ничего не говорил! Себастьян сознательно не следил за часами. Стоило начать считать минуты, как сразу становилось ясно, что прошло слишком много времени, а эта мысль была слишком опасной. Вместо этого он упрямо крутил в пальцах палочку, перекладывая ее из ладони в ладонь, пока не заныли суставы. Порой он ловил себя на том, что замирает и вслушивается в тишину слишком сильно, будто боялся пропустить какой-то неуловимый, но самый важный звук. Он сидел, уставившись в противоположную стену, когда дерево скамьи рядом с ним тихо скрипнуло под чужим весом. — Ты здесь уже целую вечность, — негромко произнесла Рэйчел. Себастьян вздрогнул и повернул к ней голову. — А? — хрипло отозвался он. — Ну… ага. Рэйчел пересела ближе, слегка задев его плечом. От нее пахло чем-то теплым и домашним — совсем не теми приторными духами, которыми обычно душились девчонки в Хогвартсе. Себастьян скользнул взглядом по ее мягким светлым волосам, упавшим на лицо, когда она наклонилась вперед. На ее щеке темнела россыпь мелких родинок. Как-то со скуки на истории магии он пересчитал их все до единой — просто потому, что в тот момент это казалось невероятно важным делом. С Рэйчел Блэкмун вообще все было удивительно просто. Она была сообразительной, острой на язык и легкой на подъем. Рэйчел умела вовремя промолчать или перевести все в шутку так, чтобы Себастьян ни разу не почувствовал себя жалким. В ней вообще было много правильного. Плавные черты лица, спокойный, негромкий голос. Она никогда не лезла в душу с расспросами — просто садилась рядом, и этого хватало. Они не считались парой. Себастьян и сам толком не знал, какие чувства к ней испытывает, но ему чертовски нравилось прятаться с ней за теплицами и целоваться до головокружения. Ради нее он даже выучился приглаживать свои вечно растрепанные вихры, чтобы выглядеть хоть немного приличнее, хотя ни за что на свете не признался бы в этом вслух. Себастьян с готовностью брал на себя ее задания по ненавистной девушке Травологии, пока она взамен щелкала для него зубодробительные задачи по Нумерологии. С ней он отдыхал. Ему не нужно было подбирать слова или что-то из себя строить. Окружающий мир словно затихал, стоило ей оказаться поблизости. Спроси его кто-нибудь прямо сейчас, что именно его в ней привлекает, он бы лишь недоуменно пожал плечами. В ней нравилось абсолютно все — и одновременно ничего конкретного. Она просто идеально подходила ему. Она была правильной. Себастьян даже не замечал, как ее спокойствие окутывает его — точно так же, как чье-то другое, куда более привычное. Рэйчел не делала ничего особенного. Она просто устроилась поближе и осторожно опустила голову ему на плечо. Себастьян чуть повернулся, давая ей устроиться удобнее. Их пальцы как-то сами собой переплелись. Ему нравилось, когда она так делала. Только сейчас что-то не сходилось. Ощущение было странным, почти физическим — словно его самого собрали неправильно. Как испорченную книгу, из которой кто-то бесцеремонно вырвал несколько глав. Строчки шли одна за другой, буквы складывались в слова, но то, что удерживало всю историю целиком и придавало ей смысл, бесследно исчезло. Он чувствовал тепло ее тела, чувствовал, как ее пальцы слегка сжали его ладонь. Все это было знакомым и понятным. По привычке он наклонил голову и слегка коснулся щекой ее макушки, вдыхая запах чистых волос. Но внутренний компас все равно барахлил. Было полное ощущение, что он наблюдает за собой со стороны. Словно он сидит в зрительном зале и смотрит на чужую, пусть и идеально разыгранную пьесу, где сцена выстроена верно и все реплики сказаны вовремя, но сам сюжет почему-то потерян. И сколько ни пытайся, вернуть его не получается. — Когда его отпустят? — тихо спросила Рэйчел. — Не знаю, — ответил Себастьян. — Блейни только говорит, что всё будет нормально. Но она всем так говорит. Рэйчел посидела с ним еще немного, ни о чем больше не расспрашивая. Наконец она поднялась и на прощание быстро, украдкой коснулась губами его щеки. Себастьян повернул голову и поцеловал ее в ответ — мягко, но совершенно машинально. Стоило ей уйти, как коридор словно стал еще холоднее. Себастьян поерзал на жестком дереве скамьи, глядя на свою пустую ладонь, которая еще минуту назад согревала чужие пальцы. А дурацкое ощущение неправильности так никуда не делось. Коридор постепенно пустел. Ночной Хогвартс всегда звучал иначе — замок словно затихал, стараясь не издавать лишних звуков, а эхо в пустых галереях становилось глубоким и настороженным. В какой-то момент Себастьян поймал себя на мысли, что сидит здесь вовсе не в надежде дождаться мадам Блейни. Он просто не понимал, куда ему еще идти. Когда из-за поворота показался староста, Себастьян узнал его по шагам еще до того, как в темноте блеснул серебряный значок. Походка у того всегда была одинаковой — чересчур уверенной и оттого жутко раздражающей. — Сэллоу, — окликнул его староста, останавливаясь в нескольких футах. — Отбой был час назад. Себастьян поднял голову медленно, с неохотой отрываясь от собственных мыслей. — Я в курсе. — Тогда будь добр объяснить, что ты здесь делаешь. — Наслаждаюсь архитектурой, — съязвил Себастьян. — Потрясающие своды. Очень вдохновляют на сон. Староста скрестил руки и посмотрел на него без особого интереса. — Либо ты сейчас отправляешься в спальню, либо я сниму с факультета тридцать баллов и буду гнать тебя летучемышинным сглазом до самой постели. Себастьян сквозь зубы выругался. Замок сегодня явно сговорился против него. Он поднялся со скамьи не сразу, несколько секунд упрямо разглядывая старосту, словно надеялся, что тот просто махнет на него рукой и уйдет. — Ладно, — процедил он наконец. — Уже иду. Можешь гордиться собой, все нарушители пойманы, Хогвартс в безопасности. Староста что-то злобно пробормотал ему вслед, но Себастьян уже не слушал, шагая прочь по темному коридору. Спальня встретила его привычной прохладой и тишиной. Дверь он притворил аккуратно — не из заботы о чужом сне, а просто по привычке. Третий сокурсник, Кейлан, уже спал, мерно посапывая и изредка шурша одеялом. Все в комнате находилось на своих местах. Все, кроме одного. Себастьян сделал пару шагов внутрь и замер. Кровать Оминиса была заправлена безупречно, с его обычной, почти пугающей педантичностью волшебника, который привык наводить порядок на ощупь. Ни единой складки на покрывале, идеально взбитая подушка. Постель выглядела так, словно к ней никто не прикасался несколько дней. Это было неправильно. От этого зрелища по спине Себастьяна пробежал неприятный холодок. Пустота посреди комнаты казалась физически ощутимой, словно кто-то взял пирог и вырезал из него кусок — не маленький и не крайний, а где-то ближе к центру — и убрал. Может, треть, а может, половину. И теперь из этого надреза медленно вытекала начинка, теряя форму и смысл, потому что без центрального куска она не умела держаться. Он простоял в темноте очень долго — не двигаясь, не зажигая палочки и даже не пытаясь раздеться. Он просто тупо разглядывал чужую кровать, позволяя этой тяжести полностью затопить сознание. Себастьян до боли сжал кулаки, медленно выдохнул сквозь зубы и наконец отвернулся. Он по-прежнему не мог объяснить словами, что именно с ним происходит; не знал, что именно потерял. Но знал точно — без этого мир ощущался не собранным.       

⚜ ═══ ❖ 🔗 ❖ ═══ ⚜

Оминис пришел в себя на рассвете. Он догадался об этом не по солнечному свету — свет для него в принципе никогда не был показателем — а по особой, предрассветной тишине. В такие часы Хогвартс дышал иначе — глубже и реже, словно сам замок еще не решил, стоит ли ему просыпаться. Ни шагов в коридорах, ни скрипа дверей, ни шорохов. Даже обитатели портретов, казалось, все еще спали. В палате было холодно. Сырость башни пробиралась под тонкое одеяло, заставляя кожу покрываться крупной дрожью. Окружающий воздух казался таким тяжелым и плотным, что его приходилось втягивать в легкие с явным усилием. Каждый вдох отзывался в горле сухим, яростным саднением, какое бывает при тяжелой ангине, когда больно сглотнуть даже каплю слюны. Оминис осторожно попробовал сглотнуть, но легче не стало. Горло словно спеклось изнутри, его жгло и распирало. Он попытался вздохнуть поглубже, но это оказалось ошибкой. Воздух застрял в груди, и грудная клетка отозвалась резким, мучительным спазмом. Оминиса сотряс глухой кашель. — Мад… — хрипнул он, пытаясь позвать колдомедика. Звук не сложился. Из горла вырвался лишь сиплый, рваный свист. Попытка заговорить провалилась, оставив после себя лишь жалкое, надсадное шипение. Сердце испуганно заколотилось о ребра, будто его ударили изнутри. Он попробовал снова, из последних сил выталкивая воздух из легких: — …Мисс… Ничего. Только тот же сухой, пугающе чужой хрип сорвался с губ. Паника накрыла его сокрушительным обвалом. Мысль была короткой, безжалостной и тяжелой, как удар о каменные плиты подземелий: Прекрасно. Мало того, что слепой, теперь ещё и немой? Это в его планы не входило. Хотя, если быть до конца честным, он вообще не планировал просыпаться. Оминис открыл глаза. Невидящий взгляд уперся в потолок — туда, где для него никогда ничего не было и не будет. Знакомая до тошноты пустота. Он поднял веки не в надежде что-то разглядеть, а просто по старой привычке, унаследованной от зрячих. Грудная клетка вздымалась неровно, со свистом. Собственное тело казалось Оминису чужим, тяжелым и неповоротливым, словно его насильно заперли в тесной, душной клетке, которая отчаянно скрипела, но никак не желала развалиться окончательно. Он заебался. Не вымотался — это слово было слишком мягким для описания его чувств, — и не устал. Оминис был конкретно заебан этой жизнью. Доведен до той черты, за которой уже не оставалось сил даже на приличия. Его до зубовного скрежета заебала эта попытка жизни — бесконечная, высасывающая все силы возня просто ради того, чтобы продолжать существовать. Его заебала собственная беспомощность: вечная необходимость прислушиваться к каждому шороху, нащупывать дорогу палочкой, считать чертовы шаги и постоянно проверять, нет ли впереди препятствия. Его заебала чужая вежливая ненужность, которую окружающие так заботливо заворачивали в красивую обертку жалости. Но сильнее всего его заебал он сам. То, что он до сих пор дышит. То, что собственное тело в самый ответственный момент предало его, не дав довести дело до конца. То, что даже в попытке сдохнуть он оказался недостаточно хорош. Оминис сглотнул — горло снова отозвалось сухой вспышкой боли — и злобно, прерывисто выдохнул. В этот момент безумно хотелось дико рассмеяться, закричать во весь голос или разбить что-нибудь тяжелое. Разбить к чертям самого себя. Но он мог лишь неподвижно лежать, намертво прижатый к матрасу собственным весом, захлебываясь глухой, липкой яростью. Даже помереть нормально не смог, — мысль обожгла, не оставив после себя ни единой капли утешения. Время рассыпалось на отдельные физические ощущения, лишенные четких границ. Холод постепенно отступал — замок лениво соглашался поделиться накопленным за ночь теплом. Солнце поднималось над Хогвартсом, и его первые лучи коснулись макушки Оминиса, согревая взъерошенные волосы. Постепенно это тепло переползло на лоб, а затем скользнуло ниже, к щеке. Оминис прищурился. И вовсе не потому, что яркий свет резал глаза — он его попросту не видел. Он сделал это лишь потому, что прекрасно знал: когда солнце бьет в лицо, зрячие люди всегда зажмуриваются. Это считалось нормальным. Это был один из сотен заученных жестов, которым он годами дрессировал собственное тело, чтобы хоть немного сойти за своего. Если щуришься, когда светит солнце — ты правильный. Если улыбаешься в ответ на приветствие — ты правильный. Если наклоняешь голову, чтобы посмотреть, когда тебе что-то дают — ты правильный. Маленькие, аккуратные правильности, и сейчас они его тоже неистово, до тошноты заебали. Тяжелая дверь больничного крыла негромко скрипнула. Оминис мгновенно напрягся, уловив тихие шаги мадам Блейни. Колдомедик не стала ничего говорить — она лишь подошла к кровати и с сухим стуком поставила что-то на тумбочку. Стекло склянки коротко и пронзительно звякнуло. — Вода, — сказала она. — И экстракт бадьяна. Оминис с трудом приподнялся на локтях, превозмогая сильную слабость во всем теле, и нащупал стакан. Прохладная вода показалась обжигающей для воспаленного горла. Он сделал несколько крошечных глотков, стараясь лишний раз не провоцировать боль. Следом пошла настойка. Она оказалась на редкость мерзкой, горькой и вязкой, с резким привкусом болотных трав и чего-то металлического. Этот привкус намертво осел на языке, словно заставляя прочувствовать всю свою гадость до конца. Полезная, — отстраненно подумал Оминис. — Такая же хреновая на вкус, как и все тупое, бесполезное существование. Снадобье помогло. Пускай немного, но дышать и глотать стало легче, а надсадная сипота в груди утихла. Оминис отметил это равнодушно, без малейшей радости. Он бы искренне предпочел, чтобы эта настойка его просто добила. Колдомедик ушла, оставив после себя лишь горький запах лекарств и тишину. Оминис снова обессиленно опустился на подушку. Он пролежал так еще несколько часов — неподвижно, тупо уставившись в потолок и позволяя часам лениво утекать прочь. Но мысли в конце концов все равно вернулись. Он принялся медленно, с какой-то извращенной тщательностью выстраивать в голове другой, вымышленный мир. Мир, где он родился нормальным и зрячим. Где он мог искренне смеяться просто потому, что ему весело. Мир, в котором его чистокровная семейка Мраксов смотрела на него не как на позорное недоразумение, а как на человека. Там его присутствие не требовало вечных оправданий, и он был правильным без всяких усилий. Оминис возвращался к этой выдумке снова и снова, детально прокручивая перед мысленным взором несуществующую жизнь. Это было похоже на то, как постоянно трогают языком ноющую рану от вырванного зуба. Фантазия давно перестала быть утешением — теперь она служила изощренным способом сделать себе как можно больнее, превратившись в медленное, аккуратное самоистязание. Места вместо лезвия, воображение вместо яда. Он лежал, позволяя этим историям раз за разом доказывать ему очевидное: то, что он здесь, — ошибка. А то, что он всё ещё жив, — особенно жестокая. После обеда — такого же безвкусного, как и все больничное варево, — палата снова погрузилась в томительное ожидание. Тишина словно оседала в углах, застревала в складках простыней и тянулась в паузах между выдохами. Оминис уже почти свыкся с ней, когда в коридоре послышались шаги. Сперва раздалась знакомая уверенная походка мадам Блейн=. Колдомедик всегда четко знала, куда и зачем идет. Но следом за ней приближались совершенно другие звуки. Шаги были неровными, громкими, слишком торопливыми для больничного крыла и достаточно тяжелыми, чтобы сойти за осторожные. В этом нетерпеливом топоте сквозило абсолютное нежелание подстраиваться под чужие правила. Своеобразная личная подпись ста восьмидесяти шести сантиметров беспокойства, одетых в школьную мантию. Сердце Оминиса глухо дрогнуло — на сей раз без боли, а как-то на удивление мягко. В груди мгновенно разлилось робкое тепло, а дышать на секунду стало намного легче. Он отчетливо представил себе Себастьяна. Густые, вечно растрепанные каштановые волосы, которые отрастали куда быстрее, чем Сэллоу успевал дойти до парикмахера. Непослушные пряди, живущие своей жизнью. Лицо, щедро усыпанное веснушками, точно ночное небо звездами. И форменная мантия — вечно коротковатая в рукавах, потому что Себастьян умудрялся вымахивать за каждый учебный год так стремительно, что сам не замечал, как одежда становилась ему мала. Оминис годами бережно собирал этот образ по мельчайшим крупицам. Кое-что он узнал из чужих разговоров и мимолетных сплетен. Кое-что — из того, как сам Себастьян с неизменными шутками и нарочитой небрежностью описывал себя. Но главным источником были ощущения под собственными пальцами: грубая ткань мантии, горячая кожа и неровные линии скул, когда Себастьян позволял к себе прикасаться. Оминис понятия не имел, насколько его фантазия совпадает с реальностью, но он был абсолютно уверен: она ему понравилась бы ещё больше. Если бы он мог увидеть, если бы только мог рассмотреть… О, как бы он смотрел! Смотрел бы жадно, запоминая каждую черточку, каждую мелочь. Ловил бы то, как падает свет на лицо, как веснушки становятся ярче под солнцем, как мантия сидит на широких плечах. Он позволил бы себе быть самым нескромным, самым эгоистичным зрителем в мире — позволил бы себе наконец видеть. Но у него этого никогда не произойдет. Мимолетная нежность мгновенно свернулась, превратившись в липкое разочарование. Не в Себастьяне — никогда в Себастьяне! — а в самом себе. В собственном теле, которое в очередной раз напомнило о своих увечьях и границах. Себастьян был уже здесь, совсем близко. А Оминис по-прежнему оставался заперт по свою сторону абсолютной, непроглядной тьмы. Шаги мадам Блейни свернули в сторону — она отошла к шкафчикам с лекарствами, деловито шурша склянками и явно давая им возможность поговорить. На секунду в палате воцарилась тишина, но Сэллоу тут же безжалостно ее уничтожил. Себастьян вообще никогда не умел молчать — особенно в те моменты, когда тишина становилась слишком тяжелой и красноречивой. Он ворвался в палату шумно и резко, заполняя собой весь едва ли не все больничное крыло. — Привет, бестолочь, — бодро и уверенно выдал он. Этим тоном Себастьян обычно маскировал любую лажу, делая вид, будто все под полным контролем. — Не думал, что воздух в подземельях настолько сногсшибательный. Он говорил так, будто произошла обычная нелепость, глупая школьная ошибка, будто Оминис просто в очередной раз запутался в пропорциях. Себастьян изо всех сил притворялся, что не он сам провел бессонную ночь в спальне Слизерина, слушая мерное посапывание Кейлана и считая удары собственного сердца, потому что Оминис был не здесь. Хотя на самом деле — всего за тремя пролётами лестниц, двумя поворотами налево и ещё тремя направо. Оминис тяжело приподнял голову от подушки. Он не улыбнулся в ответ и не попытался отшутиться. Его невидящие глаза были устремлены точно туда, где стоял Себастьян, но в этом лице не осталось ни привычного тепла, ни даже привычного раздражения. Эта шутка ему не понравилась. Оминис был слишком истощен, чтобы натягивать привычную маску, слишком опустошен, чтобы защищаться. Внутри него не осталось ровным счетом ничего, за что можно было бы зацепиться ради привычной пикировки. Себастьян все еще улыбался — скорее на автопилоте, по инерции. Он привык, что именно эта его нагловатая бодрость способна сгладить любые углы. Он не сразу понял, что в эту самую секунду между ними разверзлась пропасть. Но потом увидел. Улыбка сползла с лица Себастьяна медленно, словно ее стерли тяжелой мыслью. В его голове за долю секунды пронесся хаотичный вихрь догадок, сталкивающихся и разбивающихся друг о друга. Оминис не злился на его дурацкий тон. Он не был смущен своей оплошностью и не собирался оправдываться за испорченное зелье. Он был абсолютно, пугающе пуст. И именно в этот момент до Себастьяна наконец дошло, что произошедшее не было досадной ошибкой. Не было случайностью или глупостью, над которой можно позубоскалить за ужином в Большом зале и благополучно забыть. Что бы ни произошло с Оминисом в субботу в запертом классе зельеварения — он сделал это не по неосторожности. Оминис почувствовал перемену в друге прежде, чем успел ее осознать. Он уловил, как Себастьян замер — слишком резко, неестественно для своей обычной размашистой манеры. Как топтался у постели, словно внезапно разучился управлять собственным телом. Обычно Сэллоу двигался так, будто весь замок — коридоры, лестницы и попадающиеся навстречу студенты — беспрекословно уступал ему дорогу. Он шел напролом, а мир послушно подстраивался под его шаг.Но сейчас все было иначе. Себастьян осторожно опустился на край матраса. Движение вышло на редкость неловким. Он примостился у самого края, словно боялся занять лишний дюйм пространства или его присутствие в палате требовало чьего-то официального разрешения. Его бедро случайно прижалось к ладони Оминиса, лежащей поверх одеяла. Касание было легким, но Оминис почувствовал его каждой клеточкой. Он не вздрогнул, а просто зафиксировал: Себастьян сидит рядом. Не у двери, не посреди комнаты, а прямо здесь, настолько близко, что сквозь ткань школьной мантии пробивалось живое, осязаемое тепло. Оминис буквально кожей ощущал его непривычно сосредоточенный взгляд. Себастьян разглядывал его так, словно впервые в жизни пытался разобраться в вещах, о которых раньше даже не задумывался. Будто внезапно обнаружил, что все эти годы смотрел на друга, но в упор не замечал самого главного. Сэллоу действительно пребывал в глубоком замешательстве. Он привык всегда знать, как поступить, что соврать, где отшутиться, а где сделать вид, будто ничего не произошло. Сейчас же перед ним разверзлась глухая бездна, против которой у него не было готовых приемов. — Зачем? — едва слышно вырвалось у него. Себастьян произнес это почти шепотом, не столько требуя ответа, сколько озвучивая сорвавшуюся с губ горькую, страшную догадку. Оминис болезненно нахмурился и резко отвернулся к стене, словно это короткое слово хлестнуло его по лицу. Судорожно, прерывисто вдохнул сквозь запертое сухим спазмом горло и злобно выдохнул: — Ой, да пошел ты… Голос наотрез отказывался подчиняться. Хриплые слова ломались, застревали в связках и осыпались рваными обрывками. Фраза вышла жалкой, надсадной, больше похожей на сиплое, захлебывающееся «ой д… пш…л …ы». Себастьян все равно понял. В этих хриплых, сорванных словах Оминиса не было ни привычной защиты, ни злости, ни даже попытки оттолкнуть его. Там вообще ничего не было. Оминис не собирался спорить, оправдываться или просить о помощи. Он словно уже не принадлежал этому миру, и это безразличие неожиданно сильно ранило Себастьяна. Себастьян неожиданно для себя полностью осознал, что не знает, что делать и как реагировать. Все, что всегда безотказно выручало его раньше — наглые шутки, уверенные жесты, правильные слова, — здесь превратилось в бесполезный мусор. Он медленно сполз с матраса прямо на пол подземелья. Колени болезненно ударились о холодные каменные плиты. Поза вышла откровенно дурацкой и неловкой, но Себастьяну было плевать — ему просто жизненно необходимо было находиться как можно ближе к другу. Оминис почувствовал его прерывистое дыхание у себя на предплечье. Себастьян дышал осторожно, будто боялся украсть у него лишний глоток воздуха. Затем Сэллоу уткнулся щекой в его руку, тяжело опустив голову на край больничной койки, и зажмурился. Оминис едва заметно вздрогнул от этого неожиданного контакта, но Себастьян не шелохнулся. Так и остался сидеть на полу, затаив дыхание, словно боясь разрушить эту хрупкую связь, которая внезапно натянулась между ними в тишине. Оминис отчетливо ощущал кожей тепло его лица — живой, горячий контраст к собственному онемевшему телу и ледяной сырости палаты. Он невидяще уставился в потолок, вслушиваясь в тихое дыхание Себастьяна и ловя удары собственного бешеного пульса. И впервые за последние бесконечные часы в его груди затеплилось нечто, похожее на слабое облегчение. Почти радость Почти. Потому что он знал: это облегчение мнимое. Окружающий его мир оставался прежним, расколотым на куски, а его собственная фатальная ошибка так и не была исправлена. Но прямо сейчас — всего на одну короткую секунду — он позволил себе не отталкивать чужую мантию. И этого было достаточно, чтобы почти чувствовать, что всё правильно. Но только почти. Оминису казалось, что Себастьян уснул. Сэллоу вел себя неестественно тихо, почти не шевелясь. Лишь изредка он едва заметно терся щекой о его руку — бессознательно, словно порывался что-то сказать, но так и не находил слов. В этом жесте не было навязчивости. Себастьян просто оставался рядом, и от этого молчаливого присутствия в груди Оминиса что-то болезненно сжималось и тут же отпускало. Кажется, он простоял так целую вечность, когда в палату зашла Рейчел. С ней в комнату ворвался приятный аромат весенней свежести и лёгкий шлейф цветочных духов. Длинные белые волосы были красиво заколоты, только передние пряди нежно обрамляли её лицо, придавая образу почти сказочную мягкость. Она сразу отыскала глазами нужную койку и уверенно направилась к ним. Себастьян поднял голову с явной неохотой и опозданием. Он двигался тяжело, словно навалившийся за день сон никак не хотел его отпускать. На его щеке четко отпечатался красный след от складок одеяла Оминиса, но Себастьян даже не подумал его скрыть — кажется, он его попросту не замечал. — Идем? — негромко спросила Рэйчел. Ее голос звучал совершенно обыденно. Она принялась вполголоса рассказывать о планах на Хогсмид и о том, как жаль, что Оминис вынужден торчать в лазарете. Все выглядело максимально привычно и повседневно. Оминис почти не вникал в ее слова. Все его внимание было приковано к собственной руке, которая без чужого тепла стремительно остывала под больничным одеялом. Ощущение было паршивым и резким, будто у него отобрали что-то важное, даже не предупредив. Ему до безумия хотелось разбить свою немоту, выдавить из себя хотя бы слово, попросить Себастьяна остаться. Вернуть назад эту осязаемую тяжесть на краю матраса, его дыхание и близость. Но Оминис промолчал, продолжая неподвижно лежать. Себастьян со стоном поднялся на ноги и потянулся, разминая затекшие за часы сидения на полу суставы. Перед самым уходом его взгляд на секунду метнулся к Оминису. — Я… пойду, — буркнул он. Это прозвучало не как твердое намерение уйти, а скорее как нерешительный вопрос, на который он надеялся получить ответ. Все казалось Себастьяну каким-то неправильным. Солнечный послеобеденный свет не должен был быть таким теплым, а весенний ветер за окнами замка — таким свежим. Даже улыбка Рэйчел сегодня выглядела совершенно лишней, и ее светлые мягкие волосы точно не должны были лежать так безупречно. Все вокруг не должно быть таким чудесным, потому что Оминису не чудесно. А значит, все остальное тоже не чудесное. Просто не имеет права таким быть. Напряжение в груди Себастьяна росло с каждой секундой, превращаясь в глухую ярость на это всеобщее равнодушие. Ему внезапно стало до судорог, до безумия важно, чтобы Оминису обязательно было хорошо. Чтобы тому было тепло, комфортно, чтобы хоть что-то в его измученной жизни наконец ощутилось правильным и безопасным. А эта яркая, безмятежная реальность, которую Себастьян видел вокруг, сейчас казалась ему чужой и абсолютно ненастоящей. — Уходи, — тихо сказал Оминис. Звук вышел хриплым и рваным. Оминис поглубже спрятал руки под одеяло, чтобы ни в коем случае не поддаться искушению и не потянуться к другу в ответ. Он попытался слабо улыбнуться — вышло, должно быть, натянуто, но, по его мнению, достаточно уверенно, чтобы дать Себастьяну возможность со спокойной душой радоваться походу в деревню. Чтобы Сэллоу мог держать Рэйчел за руку и увлеченно рассказывать ей о растениях по дороге в Хогсмид, наслаждаться теплым сливочным пивом в «Трех метлах», искать дурацкие книги со смешными картинками на прилавках «Фолиантов и свитков», целовать девчонку в шею, слушая ее звонкий смех, и подолгу рассматривать новые гоночные метлы в витринах. Себастьян этой показной уверенности не поверил. Но из палаты все равно ушел, напоследок привычным легким жестом потрепав Оминиса по волосам и оставив его прическу в своем фирменном растрепанном виде. Оминису это никогда не нравилось. Но нравился Себастьян. Нравился со всеми его совершенными несовершенствами, с его шумом и теплом, с его умением быть собой. И когда Себастьян и Рэйчел окончательно ушли, Оминис осторожно коснулся пальцами своего предплечья. Он вспомнил горячую тяжесть чужой щеки, и впервые за эти бесконечные, кошмарные сутки не смог сдержать улыбку. Маленькую и робкую, но свою.