форма молчания

я пахну как селфхарм, пахну как очень плохой план пахну детской травмой и истериками до утра неловкой паузой, комнатой непроветренной пахну недоверием к психотерапевтам, и я пахну как боязнь смотреть тебе в глаза как много лет искать слова, но так и не сказать пахну оголённым проводом, паникой без повода депрессивным городом

✦ ═══ ❖ 🍭 ❖ ═══ ✦

Себастьян вернулся за пару часов до отбоя. Вся эта чертова прогулка заняла от силы часа три, но Сэллоу готов был поклясться, что провел в Хогсмиде как минимум неделю под пыточным заклятием. Радоваться прекрасному весеннему вечеру у него не получалось от слова «совсем». Мир вокруг как будто издевался. Ему не понравилось абсолютно ничего. Улицы Хогсмида напоминали растревоженный муравейник. Толпы студентов орали как резаные, ржали без малейшего повода и пихались локтями так, словно каждому срочно приспичило скупить половину деревни. Окружающий воздух казался приторно-свежим, почти агрессивным. Весна перла изо всех щелей — она звенела в девчачьих голосах и навязчиво воняла распускающейся зеленью. Себастьяна это откровенно бесило. Все это весеннее ликование выглядело глупо, неуместно и жутко несвоевременно. Знаменитые сладости из «Сладкого королевства» внезапно оказались тошнотворно липкими, оставляя во рту такое мерзкое послевкусие, будто он наглотался зубной пасты со вкусом мяты и сахара. Легендарное сливочное пиво в «Трех метлах» отдавало теплой мочой ламы, а дурацкая жизнерадостная музыка, орущая из дверей каждой лавки, сверлила мозг похлеще крика мандрагоры. Даже витрины умудрялись портить ему настроение. Они так и так мозолили глаза своей идеальной чистотой, нарядными вывесками и яркими обертками товаров. Все вокруг было слишком приторным, слишком громким, слишком чистым, слишком веселым — Слишком, слишком, слишком! Казалось, вся деревня вступила в какой-то тайный заговор с одной-единственной целью: сделать этот субботний день безупречно красивым, просто чтобы окончательно доконать Себастьяна Сэллоу. И коты. Вот с котами всё было особенно плохо. Эти облезлые твари оккупировали все подоконники, бочки и пороги лавок в Хогсмиде — ленивые, потрёпанные жизнью и абсолютно, запредельно уверенные в своем превосходстве. Некоторые даже не снисходили до того, чтобы поднять голову: лениво приоткрывали один мутный глаз, удостаивали Себастьяна презрительным взглядом и снова проваливались в сон. Другие же пялились на него в упор, не мигая, по нескольку минут подряд. В их подлых жёлтых глазах читалось чистейшее неодобрение. Даже не злость — хуже. Глубокое моральное осуждение, какое бывает только у существ, которые познали все тайны мироздания, но ни за что не станут делиться ими с каким-то глупым слизеринцем. Может, Сэллоу всё это и чудилось на нервной почве. Но, если честно, в тот день этим шерсяным гадам он доверял куда больше, чем собственным мыслям. Разумеется, дело было вовсе не в том, что он сам изнывал от тревоги и не знал, куда себя деть. Подобное признание звучало бы слишком просто и жалко. Нет, во всём были виноваты исключительно хогсмидские коты. Именно их гипнотические, оценивающие и полные коварства взгляды заставили его раз за разом сворачивать не в те переулки, будто ноги сами собой выписывали кренделя по брусчатке. Сначала коты завели его в лавку «Зонко», где всё вокруг оглушительно звенело, взрывалось, подпрыгивало и слепило глаза разноцветными искрами. Затем привели в «Сладкое королевство», где удушающий запах карамели и сахарной пудры ударил в голову почище сонного заклятия. А под конец Себастьян ворвался в книжную лавку, потому что вспомнил об одной совершенно бессмысленной, глупой вещице, которая обязательно порадует Оминиса. Сбережения, которые Сэллоу три месяца усердно откладывал на новый медный котёл для зельеварения, улетели из кармана так же стремительно и безвозвратно, как сопли в платочек, оставив после себя лишь лёгкое чувство стыда и пустой кошелёк. Впрочем, галеоны звякали в ладони торговца на редкость легко. Казалось, монеты сами радовались тому, что с них сняли ответственность. Это не импульсивность, — сказал он себе, — а стратегический ход. Куча дурацких игрушек. Абсурдные магические побрякушки. И целая тонна сладостей — из тех, от которых зубы сводит судорогой, рот мгновенно склеивается, а ты почти физически ощущаешь, как по венам вместо крови начинает течь чистый густой сироп. Просто подлые дворовые коты взяли его на слабо. Ничего личного. В больничное крыло Себастьян ввалился, когда солнце уже почти село. Настолько увешанный шуршащими свертками с логотипами хогсмидских лавок, что пара ошивающихся в коридоре девчонок прыснули в кулак. Сэллоу сейчас и впрямь до неприличия напоминал рождественскую елку, которую обвешали игрушками дети, напрочь лишенные чувства меры. Прямо на пороге он умудрился знатно споткнуться. На весь лазарет раздалось сочное, прочувствованное ругательство, в которое Себастьян вложил всю злость за этот дурацкий день. Чудом удержав баланс и не растеряв контрабанду, он поднял голову. Оминис лежал на той же койке, в точно такой же позе, что и утром. Замок за окнами жил своей бурной жизнью, но здесь, в палате, время как будто завязло в киселе. Больничное одеяло было подтянуто до самого подбородка, лицо Мракса оставалось бледным и пугающе неподвижным. При виде друга Себастьян тут же расплылся в своей фирменной наглой и абсолютно самодовольной улыбке. Это выражение лица у него обычно предвещало какую-нибудь грандиозную глупость, за которую потом точно снимут баллы с факультета. Недолго думая, он подошел и без лишних церемоний сгрудил весь этот ворох пакетов прямо Оминису на ноги, поверх одеяла. Плотная оберточная бумага оглушительно зашуршала. Внутри одного из свертков что-то звякнуло, а в другом — подозрительно и тонко пискнуло на всю палату. — Возрадуйся же, я пришёл тебя развлекать! — торжественно объявил Сэллоу. В груди у него наконец-то отпустило, и впервые за сутки он смог нормально, глубоко вздохнуть. Оминис вздрогнул. Он пару раз моргнул, силясь вынырнуть из собственных мрачных мыслей обратно в реальность. Пошевелив рукой, он тут же наткнулся пальцами на жесткий бумажный пакет, который в тишине палаты затрещал так громко, будто взрывная карамель. — Ты что… ограбил половину Хогсмида? — тихо выдавил Оминис. Его голос все еще безбожно хрипел и двоился, но в этой сиплой интонации уже сквозило привычное, ленивое ворчание, за которым пряталась едва заметная улыбка. — Не преувеличивай, — отозвался Себастьян, сдирая с плеча последнюю лямку и швыряя пакет сверху на общую кучу. — Эта дыра вообще теперь по гроб жизни торчит мне моральную компенсацию. — И за какие же грехи? — За скотское отношение к клиентам, — отрезал Себастьян, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Там на улицах дежурят коты. Стая крайне подозрительных, недоброжелательных тварей. Мне пришлось экстренно откупаться, чтобы спасти свою шкуру. Оминис не выдержал и фыркнул. Из-за воспаленного горла звук вышел надсадным и коротким, но это был самый настоящий, живой смешок. — Ты потратил столько денег… кх-кх… из-за бродячих котов? — Именно, — с гордостью подтвердил Себастьян. — И если кто-то станет расспрашивать, так и знай: я героически выжил в неравной схватке с превосходящими силами противника. Он склонил голову набок, с явным облегчением слушая, как Оминис тихо хрипит от смеха. В эту секунду Сэллоу окончательно убедился, что грозный профессор Шарп со своим новым котлом преспокойно подождет до лучших времен. Себастьян бесцеремонно плюхнулся на край койки — без той утренней дурацкой осторожности и выстренных границ. Он просто сел так, как делал всегда, словно это место принадлежало ему по закону, а мадам Блейни проектировала лазарет с учетом габаритов одного конкретного Себастьяна Сэллоу. Коленом он без зазрения совести прижал одеяло, локтем задел шуршащий пакет, и это больше не казалось неловким. Себастьян наконец-то чувствовал себя в своей тарелке. И плевать, что узкая больничная койка была категорически не рассчитана на двух здоровых парней, из-за чего Сэллоу наглым образом навалился половиной своего веса на ноги друга. Оминис недовольно поерзал. Поморщившись, он с усилием выпростал ноги из-под развалившегося Себастьяна, освобождая тому больше места, и принялся вслепую изучать гору покупок. В тишине палаты снова поднялся жуткий треск оберточной бумаги. Пальцы Мракса торопливо ощупывали картонные коробки, незнакомую ткань и какие-то мягкие, бесформенные свертки. — Это что… пищит? — подозрительно уточнил Оминис, нащупав тканевое нечто. — Только если сжать, — сказал Себастьян с подозрительным воодушевлением. — Очень советую. Оминис сжал. Палату оглушил резкий, абсолютно идиотский и истошный писк — высокий, неприличный и совершенно неуместный для строгого больничного крыла. Оминис на секунду остолбенел, а затем расхохотался в голос. На этот раз без всякой осторожности или аристократического приличия. Смех вырвался сам — он грубо зацепился за воспаленные, обожженные связки, болезненно кольнул где-то глубоко в груди, но парень даже не попытался его сдержать. Себастьян прямо-таки просиял от самодовольства. Он выглядел так, будто совершил как минимум парочку великих магических открытий, ради которых и пер этот хлам из самой деревни. — О, отлично, — с полным удовлетворением выдал он. — Значит, я не проебался с презентом. — Ты притащил в лазарет… — Оминис согнулся пополам, пытаясь подавить душащий кашель от обжигающего смеха, — …орущую резиновую дрянь? — Во-первых, она не орёт, она выражает эмоции. Во-вторых, ты вообще слышал, какая тут тоска по вечерам? Тут скучнее, чем на лекции Бинса. Так что считай это моей заботой о твоем ментальном здоровье, Мракс. Себастьян снова зашуршал обертками и выудил со дна самого большого пакета новый сверток. — А вот это, — провозгласил он с видом бывалого контрабандиста, — наш стратегический запас. — Сахар? — безошибочно определил Оминис по звуку пергамента. — Радость, — авторитетно поправил Себастьян. — Просто в форме сахара. Он бесцеремонно сунул Оминису в ладонь небольшой бумажный кулек. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — привычно, мимолетно, как бывало сотни раз до этого.Оминис ловко развернул липкую конфету и отправил ее в рот. Сладость оказалась концентрированной, даже чересчур — сахар мгновенно осел на языке, но вместе с этим противным вкусом внутри наконец-то потеплело. Напряжение, сковавшее грудную клетку Оминиса еще на рассвете, наконец поддалось и немного отступило, позволяя сделать нормальный выдох Он с облегчением откинулся на подушку, чувствуя, как затекшие мышцы расслабляются. Будто он несколько часов подряд удерживал на весу тяжеленный кованый сундук, и только сейчас ему позволили его бросить. А Себастьян вовсю обустраивался на краю койки. Он продолжал потрошить пакеты, громко комментируя каждую глупость и заполняя своим кипучим присутствием всю стерильную палату. — Ты знаешь, — заметил Оминис лениво, катая конфету за щекой, — если Блейни это увидит, она спустит тебя с лестницы? — Пусть только сунется, — фыркнул Себастьян, качая ногой в воздухе. — Я вооружён. У меня пищащий арсенал, полтора часа до отбоя и врожденное очарование. Он устроился поудобнее, едва ли не развалившись на постели друга, и палата окончательно потеряла свой строгий больничный вид. Оминис слушал его мерное дыхание, шорох мантии, скрип матраса под его весом. На пару минут все тревоги о будущем и мрачные мысли о неудавшемся плане просто испарились. Существовал только этот момент, этот дурацкий смех и этот голос. — Слушай, — протянул Себастьян, критически разглядывая очередную гору покупок с видом человека, который внезапно усомнился в собственной адекватности, — а это вообще что такое? Хоть бы кто сказал, что херни набрал. — То же мне новость, — отозвался Оминис. — Я вообще смутно представляю, как ты умудрился до своих лет-то дожить. — О, премного благодарен, — съязвил Себастьян. — Я тоже несказанно рад, что ты оклемался и снова можешь язвить. Он извлек из глубин бумажного вороха что-то мягкое и совершенно бесформенное. — Так, а это… — Себастьян озадаченно замолчал. — То ли шапка, то ли носок… Вообще без понятия, но выглядело забавно. — Дай сюда, — потребовал Оминис, протягивая руку. Он принялся методично изучать непонятную вещь пальцами, ощупывая каждый шов с привычной педантичностью. Ткань оказалась пушистой, с какими-то странными, длинными деталями по бокам. — Это кролик, — вынес вердикт Оминис. — Чего? — Кролик, — повторил он увереннее. — Очень каличный, конечно, но определенно кролик. — Я не покупал кроликов! — Ты купил что-то, — Оминис беззлобно пожал плечами. — А дальше судьба сама решила. Себастьян расхохотался — так громко и искренне, что эхо от его смеха заметалось по каменным стенам подземелий, окончательно разгоняя больничную тоску. — Ладно, сдаюсь, — весело выдохнул он. — Теперь у тебя есть отличный уродливый заяц. Назовешь его Себастьяном? — Ни за что. — Боишься конкуренции? — Боюсь, что он будет умнее. Себастьян театрально прижал ладонь к сердцу и повалился навзничь прямо на матрас. Койка лазарета была для этого слишком узкой, так что его голова и плечи нелепо свесились со свободного края. Со стороны Сэллоу сейчас напоминал огромную тряпичную куклу, которую какой-то первокурсник неаккуратно швырнул на пол. — Жестоко. Я принёс тебе радость, а ты уничтожаешь мою самооценку. — Ты принёс мне мигрень, — парировал Оминис. — И сахар. В основном, конечно, сахар. Он снова зашуршал пергаментом пакета, выуживая из глубин очередную карамельку. — Между прочим, если я в итоге схлопочу заворот кишок от этой твоей контрабанды, вся вина целиком и полностью ляжет на твою совесть. — Договорились. В таком случае я лично выбью у директора разрешение и отгрохаю тебе памятник посреди школьного двора, — мгновенно отозвался Себастьян. — С огромной эпитафией: «Он не знал меры». — Вот же трепло. — Ладно, уговорил, — Себастьян закинул руки за голову, продолжая качаться на краю койки. — Напишем: «Он знал меру, но игнорировал». Они говорили обо всем подряд и ни о чем конкретно. С упоением перемывали кости призраку профессора Бинса, который на последней лекции умудрился трижды перепутать дату восстания гоблинов, каждый раз съезжая на другой век. Обсуждали парадную лестницу у западного крыла, которая, по авторитетному мнению Себастьяна, затаила на него глубокую личную обиду и теперь умышленно уезжала в сторону каждый раз, когда он опаздывал на Травологию. Смеялись над тем, что некоторые боевые заклинания звучат так, словно их изобретал волшебник с тяжелой формой шизофрении. Единогласно сошлись на том, что хваленое хогсмидское сливочное пиво — это переоцененная бурда для малолеток, а вот пироги с почками из Большого зала — это чистый восторг. Себастьян без умолку болтал, то и дело перебивал сам себя, перескакивал с темы на тему, терял нить разговора и тут же хватался за новую. Оминис просто слушал. Изредка он вставлял свои едкие комментарии, а иногда просто молча улыбался, позволяя этому хаотичному потоку слов окутывать себя, точно теплому воздуху от камина. И в какой-то момент Мракс поймал себя на поразительной мысли: он наконец-то перестал думать. Он больше не считал секунды между вдохами, не прислушивался судорожно к собственному телу и не проверял, на месте ли утренняя паника и жгучая, выедающая грудь темнота. Внутри него воцарилась тишина. Настоящая, глубокая, безмятежная тишина. Не та мертвая пустота, которая едва не поглотила его у котла, а покой — словно в комнате наконец-то переставили натягивать звенящие от напряжения струны. Себастьян бесцеремонно развалился рядом, подминая под себя край его подушки. Шумный, невыносимый, горячий и абсолютно живой Сэллоу был прямо здесь. И этой нелепой, дурацкой компании Оминису хватало с головой, чтобы мир казался чуточку лучше. Оминис глубже зарылся головой в подушку и позволил себе закрыть глаза. Настоящее, живое тепло, исходившее от Себастьяна, медленно просачивалось сквозь больничное одеяло. Впервые за долгое время его не донимали ни страх, ни гнетущее ожидание новых бед, ни тяжесть в груди. Оминис позволил себе роскошь просто лежать здесь и сейчас, напрочь забыв о правилах и необходимости играть роль идеального чистокровного мага. В стерильной палате, насквозь пропитанной резкими запахами бадьяна и полыни, ему наконец-то стало хорошо. Себастьян на секунду замолчал, будто интуитивно уловил эту перемену в настроении друга. — Ты чего притих? — спросил он уже мягче. — Думаю, — соврал Оминис, но тут же не удержался и добавил чистую правду: — Просто… это очень приятно. Себастьян понимающе хмыкнул, не став допытываться и лезть в душу со своими расспросами. Он просто остался сидеть рядом, вытягивая ноги на матрасе. Время лениво катилось к ночи, и гнетущее напряжение последних суток окончательно растаяло в этой уютной тишине. Далекие огромные часы где-то в глубине замка гулко отбили положенное время. Больничное крыло мгновенно изменилось — тени в углах стали строже, а сам воздух словно безмолвно напомнил, что по хогвартским правилам всем студентам давно пора спать. Себастьян шумно вздохнул, состроив на лице на редкость трагическую мину. — Ладно, — протянул он тоном человека, который уступает исключительно превосходящей силе обстоятельств. — Я пойду. Веди себя прилично, бестолочь, не устраивай революций и ничего не взрывай. Без меня, понятное дело. — Постараюсь, — пообещал Оминис. Мадам Блейни, вышедшую на шум, Себастьян умудрился провести образцово-показательно: вежливый кивок, парочка благонравных фраз и тихие, размеренные шаги по направлению к массивным дверям. Медиведьма, полностью удовлетворенная такой примерной дисциплиной слизеринца, со спокойной совестью скрылась в своих личных покоях. Себастьян дошел до коридорного поворота. Замер на секунду. И с абсолютно честным, невинным лицом, на котором так и читалось «я тут вообще мимо проходил», принялся красться обратно на цыпочках, пятясь задом и испытывая глубокое моральное превосходство над всей школьной системой штрафов. Он бесшумно высунул растрепанную голову из-за белой больничной ширмы и тихо, заговорщически прыснул: — Не сдавай меня ей. — Посмотрим на твое поведение, — с максимально серьезной миной отозвался Оминис. Они перешептывались почти до полуночи, обмениваясь короткими, ленивыми репликами и то и дело прыская со смеху. Себастьян умудрился стащить с тумбочки Оминиса карточки от шоколадных лягушек и теперь увлеченно щекотал волшебной палочкой знаменитых магов. Колдуны на картинках возмущенно шипели, грозили ему крошечными кулаками и демонстративно сваливали за пределы кадра. Следом Сэллоу принялся переставлять флаконы с каплями, заменяя пергаментные этикетки мадам Блейни на свои собственные. Теперь на склянках красовались надписи вроде «принимать вместо паники» и «от гнева божьего». Они даже принялись считать трещины на потолке. Себастьян выискивал их глазами в полумраке палаты, а Оминис перечислял по памяти, безошибочно вспоминая каждую щербинку на древней каменной кладке, словно видел их наяву. Они вслушивались в ночные шорохи Хогвартса, пытаясь угадать, какие из звуков — это шаги дежурных старост, а какие — просто ворчание старых стен, которым никак не спится. Сердце Оминиса билось ровно и спокойно, без привычного внутреннего скрежета и удушающего чувства, что его жизнь безвозвратно кончена. Сидящий рядом Себастьян со всей своей суетой, нелепыми шутками и бурлящей энергией согревал комнату лучше любого заклинания. Оминис ловил каждый его смешок, и внутри впервые за долгое время вместо привычной вины или жалости разливалось чистое облегчение. Оно было настолько редким и непривычным, что даже немного пугало. — Как думаешь, — Себастьян слегка хмыкнул, откинувшись на спинку стула — портреты шепчут друг другу про нас? — Уверен, — ответил Оминис и невольно улыбнулся, — им просто скучно. Себастьян ухмыльнулся и снова крутанул палочку, чувствительно ткнув бедную Гленду Читток на карточке. Волшебница тонко взвизгнула и скрылась из виду. — Тсс… — заговорщически прошептал Сэллоу. — Я просто проверяю их выдержку. Они учатся терпеть меня. Оминис тихо рассмеялся. Этот смех вырвался сам собой, легко и естественно. Себастьян уловил это мгновение и на секунду замолчал. Вся его напускная бодрость куда-то испарилась. Он повернулся другу и посмотрел на него с непривычной серьезной мягкостью. — А знаешь что, — негромко произнес Себастьян, — я сегодня вообще не радовался, совсем. Меня бесило абсолютно все. Но сейчас я сижу здесь с тобой, и мне легче. И кажется, что можно хотя бы на пару часов забыть, что весь этот мир пытается убить любое настроение. Оминис молча кивнул, не зная, что на это ответить. Он просто позволил себе поверить, что Себастьян говорит искренне. Ощущение было потрясающим: окружающая реальность впервые ничего от него не требовала — ни трудных решений, ни бесконечной борьбы, ни оправданий. Он мог просто быть рядом с человеком, который позволял ему быть собой. За тихими разговорами ночь незаметно перевалила за полночь. Время лениво тянулось в темноте, и каждый новый смешок Себастьяна доказывал Оминису, что мир вокруг медленно, со скрипом, но все же возвращается к привычной норме. Сэллоу напрочь забыл о часах — он просто сидел на краю матраса, и этого было вполне достаточно. Еще через час Себастьян страдальчески поморщился. — Всё, не могу больше. Мне срочно надо в туалет. — Скрестим струи? — лениво хмыкнул Оминис. Себастьян бесшумно выскользнул из палаты и вернулся через пару минут — крадучись, на цыпочках, с чувством выполненного долга и самодовольной ухмылкой на лице. И надо же было такому случиться, что почти у самой койки он умудрился в темноте задеть носком сапога пустую утку. Жестяной больничный горшок с диким, оглушительным звоном покатился по каменным плитам пола. Звук вышел предательским и до неприличия громким. Парни замерли как вкопанные. Уютная ночная тишина мгновенно испарилась, а из коридора за дверью лазарета донеслись тяжелые, недовольные шаги проснувшегося колдомедика. — Черт! — выдохнул Себастьян и, не придумав ничего умнее, рыбкой нырнул прямо под кровать Оминиса. Мракс резко принял сидячее положение и свесил босые ноги на холодный пол, загораживая обзор. От такой внезапной встряски у него бешено закружилась голова, а безвкусный больничный ужин немедленно попросился наружу. В палату, на ходу поправляя шаль и сердито зевая, вошла мадам Блейни. — Ты что тут делаешь? — хриплым ото сна голосом спросила она. — Простите, мадам. Вставал в уборную и задел эту жестянку, — тихо и на удивление покладисто отозвался Оминис. Мадам Блейни подозрительно прищурилась и принялась бегло осматривать полутемную комнату. Ее взгляд скользнул по полу и внезапно зацепился за край белой рубашки, торчащий из-под койки. — А там что такое? — хмуро спросила она, делая шаг вперед и указывая пальцем под кровать. Себастьян мгновенно напрягся. В его голове за долю секунды пронеслись худшие сценарии: от позорной отработки до конца семестра до уничтожающего взгляда профессора Шарпа, от которого хотелось немедленно самотрансфигурироваться в табуретку. Оминис поднял голову и уставился своим невидящим, абсолютно ледяным взглядом прямо на ведьму. — Мадам, я слепой, умирающий со скуки пубертатный подросток, — совершенно спокойно, с каменным выражением лица произнес он. — И мне вот совсем нечем заняться в одиночестве. Вы действительно хотите заглянуть ко мне под кровать? Себастьян внизу судорожно закусил тыльную сторону ладони до крови, чтобы не выдать себя диким хохотанием. Колдомедик на глазах побледнела. От такой аристократической прямоты Оминиса ее чопорная натура испытала глубочайший шок. — Какой ужас… — шумно выдохнула она, отступая на шаг. — Мерлинова борода, какое непотребство! Она возмущенно вздернула брови, моргнула и, поспешно развернувшись, чуть ли не бегом припустила обратно к своим покоям. Дверь за ней с грохотом захлопнулась, и лазарет снова погрузился в тишину. Спустя секунду из-под свисающего одеяла показалась взъерошенная голова Себастьяна. Он бесцеремонно сцапал Оминиса за лодыжку и заговорщически ухмыльнулся: — Ну что, какими непотребствами займемся в первую очередь? Себастьян продолжал удерживать его за лодыжку теплыми пальцами — легко, почти рассеянно, словно никак не мог решить, стоит ли отпускать. Оминис медленно, прерывисто выдохнул. Голова все еще неприятно кружилась, но дурнота, к счастью, постепенно отступала. — Если ты сейчас же не вылезешь оттуда, Себастьян, — тихо прохрипел он, — я сочту это переходом на новый уровень дружбы и начну брать за него плату. — У меня ни кната за душой, — заговорщическим шепотом отозвался Себастьян. — Я сегодня спустил всю заначку на взятки пациенту. Он аккуратно выбрался из-под койки, но вместо того чтобы усеться на стул, наглым образом завалился прямо рядом с Оминисом. Себастьян лег боком поверх покрывала, подперев голову рукой — так близко, будто имел на это самое законное право. Оминис чуть повернул к нему лицо. За окнами лазарета спал замок. Где-то в глубине подземелий натужно скрипнула старая каменная балка, глухо звякнули напольные часы, отсчитывая минуты, которые сейчас парней совершенно не волновали. Больничная палата превратилась в их собственный, отрезанный от остальной школы мир — тихий, согретый контрабандным теплом и очень хрупкий. Себастьян молчал. И в этой непривычной тишине сквозило куда больше искренности, чем во всей его дневной болтовне. Он отчаянно не хотел уходить. И вовсе не из-за усталости, позднего часа или дежурных старост в коридорах. Сэллоу прекрасно понимал: стоит ему переступить порог лазарета, как остаток ночи превратится в бесконечную пытку. Он снова будет без сна ворочаться в постели, слушать занудное сопение Кейлана, изучать темноту подземелий и злиться от глухого чувства, что самое важное прямо сейчас осталось за закрытой дверью больничного крыла. За последние сутки он на собственной шкуре уяснил, что спать без Оминиса в одной комнате у него не получается от слова «совсем». Себастьян уже нехотя зашевелился, собираясь подняться — просто потому, что так требовали дурацкие приличия и правила, — когда Оминис негромко произнес: — Можешь остаться. От этой простой фразы в груди Себастьяна растеклось счастливое тепло. Он шумно выдохнул, словно все это время лежал, затаив дыхание. — Ладненько, я буду на кресле, — пробормотал он, неохотно сползая с матраса. — Исключительно во избежание дальнейших непотребств. — Вот блин, — с легкой иронией отозвался Оминис. Себастьян со стоном устроился в глубоком кожаном кресле у изголовья кровати. Было, мягко говоря, жутко неудобно, зато Оминис находился на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы улавливать его тихое, ровное дыхание и чувствовать, как ночная прохлада палаты отступает перед их общим теплом. — Разбуди меня, если начну храпеть, — сонно пробурчал Себастьян, закрывая глаза. — Ты всегда храпишь как тролль после попойки. — Клевета, — пробормотал он, уже проваливаясь в сон. Тепло осталось. И смех — тихий, почти ласковый — тоже. Это странное, непривычное ощущение абсолютной безопасности в груди больше не пугало его. Иногда для того, чтобы весь мир перестал казаться ошибкой, нужно просто сидеть в темноте и слушать чужое ровное дыхание у своей постели. Сегодняшней ночью этого оказалось более чем достаточно.

а ты пахнешь как спокойствие, как в голове тишина ты — как десять часов непрерывного сна ты — четверг, ты — 16:00, ты — ромашковый чай и покой вечно плачу, а ты пахнешь как эти шампуни без слёз как забота, как дом, как способность всерьёз и надолго любить

бесконечно любить