форма молчания

С приходом экзаменов замок сменил тон: стал суше, строже, будто сами камни решили не мешать. В коридорах говорили тише. В гостиной реже смеялись. Даже портреты, казалось, комментировали происходящее с меньшим энтузиазмом, приглушая звон своих кубков. Оминис сдавал хорошо — мог бы, наверное, сдать всё блестяще, но как будто бы это вдруг перестало быть супер важным, — так, как умеют люди, у которых нет права на ошибку. Он знал материал. Помнил формулы. Отвечал чётко, без лишних слов; его палочка слушалась, голос — тоже. Но всё остальное выходило из-под контроля. Он ругался чаще, громче, резче, иногда и без повода. Слизеринцы уже не удивлялись. Кто-то списывал это на стресс от годовых экзаменов. Кто-то — на тяжелый характер наследника Мраксов. Кто-то бросал короткое: «Он всегда был странным». Будто слепота — это не физический изъян, а клеймо, делающее его предсказуемо-несносным. Оминис слышал и не реагировал. Потому что внутри всё время было одно и то же чувство — плотное, навязчивое, как ноющая боль под кожей. Злость, которая не имела направления. Она не выбирала цель, просто была его новой формой существования. Он злился на шум в коридорах. На слишком близкие шаги, нарушающие его личное пространство. На чужие смешки, в которых ему теперь всегда слышалось его собственное имя. На собственную руку, которая иногда дрожала, когда он удерживал перо, — предательское свидетельство того, что фасад дает трещину. И всё чаще — на себя. Мысли всплывали сами, без разрешения. Отец бы сказал… Брат бы уже… Он ловил их и гасил, но они возвращались. Не как слова — скорее как интонации. Как давление в затылке. Шепот ночью. Оминис пугался того, насколько легко в его горле рождался этот холодный змеиный тон, которым его отец выносил приговоры домашним эльфам. Он чувствовал, как его подбородок задирается сам собой, как лицо каменеет, превращаясь в ту самую аристократическую маску, которую он презирал. Этот страх — стать похожим на них — действовал на него как масло, брошенное в огонь. Он ненавидел себя за сходство с Мраксами, и эта ненависть выливалась в ещё большую агрессию. Замкнутый круг: он злился, потому что был в ужасе от своей злости, и этот ужас делал его ещё невыносимее. Себастьян был рядом, и вместе с тем не был. Он сидел на привычных местах, говорил на занятиях, иногда даже спорил как раньше. Но больше не прикасался: ни случайно, ни мимоходом, ни по старой, выжженной в памяти привычке. Если раньше их плечи находили друг друга автоматически, удерживая равновесие в этом шатком мире, то теперь между ними всегда оставалось полшага. Небольшое, почти незаметное расстояние — и от этого оно ощущалось как непреодолимая пропасть. Оминис замечал. Всегда. Он чувствовал это отсутствие тепла кожей, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате. Себастьян избегал задерживать на нем взгляд. Убирал руку, если она оказывалась слишком близко. Не садился рядом, если мог сесть напротив. Это была самая вежливая форма отказа, которую Оминис когда-либо видел. По ночам Себастьян снова не спал. Комната казалась неправильной, Кейлан дышал ровно, иногда ворочался, но это не имело значения. Значение имела пустота на соседней кровати. Там, где должен был быть Оминис — не физически, нет. Просто… по ощущению правильности мироздания. Себастьян лежал и думал, что это глупо, что он сам всё усложнил, что он выбрал самый безопасный вариант — отойти, не давить, не путать. Оставить Оминису его гордость, а себе — остатки совести. И от этого становилось только хуже. Тишина в спальне была такой плотной, что ее хотелось содрать со стен когтями. Оминис же просыпался с ощущением, будто всё время сжимает челюсти. Даже во сне. Злость внутри него крепла, становясь колючей и неуправляемой. Ему нужно было, чтобы что-то произошло. Чтобы этот натянутый до звона канат наконец лопнул. Чтобы мир перестал быть таким аккуратным. Его палочка в кармане мантии казалась горячей. И когда в коридоре перед очередным экзаменом кто-то из гриффиндорцев слишком громко выругался, случайно задев Оминиса плечом, тот даже не подумал сдержаться. Ему не нужен был повод. Ему нужна была детонация. Драка случилась между предпоследним и последним экзаменами, и она зрела долго, как нарыв, который должен был вскрыться. Люкан начал с шутки. Они обступили его втроём — Люкан, Леандер и кто-то из когтевранцев, чьё дыхание пахло дешёвым табаком. Оминис почувствовал, как пространство вокруг него сжалось. Они не просто стояли рядом — они загоняли его в угол, лишая возможности маневрировать палочкой, лишая самого воздуха. — Осторожнее, — протянул Люкан, нарочно задевая плечом Оминиса так, что тот пошатнулся. — А то Мракс сейчас опять решит, что мы на него косо посмотрели. Хотя… как он может знать, на что мы смотрим? Оминис остановился, но не обернулся — в этом не было смысла. Его лицо застыло, превращаясь в ту самую мёртвую, высокомерную маску, которую он годами тренировал перед зеркалом. Внутри него вскипало что-то горькое, похожее на желчь. — Я вообще на тебя не смотрю, — сказал он. Голос звучал пугающе спокойно, словно мёртвая вода. — Да ладно? — вмешался Леандер. — А кажется, будто ты постоянно ищешь, к кому бы прицепиться. Наверное, тяжело жить, когда воображаешь, что весь мир против тебя? — Отвали, — коротко бросил Оминис; голос прозвучал низко, со знакомыми змеиными обертонами его отца. Он хотел уйти, правда. Сделал шаг, пытаясь спасти остатки своего рассудка, но Люкан сделал шаг ближе, перекрывая дорогу. От него пахло таким же дешёвым табаком и самоуверенностью. — О, слышали? — усмехнулся Люкан. — Наследник заговорил. А что, Мракс, твой хозяин Сэллоу разрешил тебе сегодня открывать рот? Или ты только в шкафу такой смелый, когда он тебя направляет? Оминис почувствовал, как воздух вокруг него стал густым, колючим. — Или правду говорят? — Люкан подался вперёд, понижая голос до издевательского доверительного шёпота. — Что в том шкафу Сэллоу не просто тебя за руки держал, чтобы ты не споткнулся? Слушай, Мракс, мы всегда знали, что ты особенный. Но чтобы настолько? Это что, новая семейная традиция? Вокруг кто-то прыснул. Короткий, подлый смешок, который ударил Оминиса в лицо как пощёчина. — Говорят, ты там скулил как девчонка, — продолжал Люкан, раззадоренный молчанием Оминиса. — Каково это, Оминис? Знать, что ты для него — просто замена, пока Рейчел не даёт? Намёк на вырождение Мраксов был правдой? Ты что, решил продолжить семейную традицию и путаться с кем попало, лишь бы не быть одному в своей темноте? Это ведь так по-извращённому жалко. Мир для Оминиса схлопнулся в одну пульсирующую точку. Он не выхватил палочку — это было бы слишком легко, слишком чисто. Ему хотелось чувствовать, как ломается чужая кожа. Ему нужно было это физическое разрушение. Оминис развернулся и ударил. Не заклинанием — кулаком, прямо в челюсть. Вложил в этот удар всё своё унижение, всю накопленную за годы ненависть к собственной фамилии и к этому липкому, грязному интересу толпы. Это был звук лопнувшей кожи и сдавленного хрипа. Люкан отшатнулся, не ожидая такой маггловской ярости от чистопородного слепого мальчика. Леандер рванул вперёд — и получил ответный удар, неумелый, но отчаянный. Кто-то крикнул. Кто-то отскочил, повалив стопку книг. Палочка Оминиса осталась в кармане, даже не подумал о ней. Потому что если бы он выхватил дерево — он бы применил то, что слышал в детстве. Он бы не остановился на синяках. И этого — превращения в палача — он боялся больше, чем получить по лицу. Они дрались как уличные псы. Оминис не видел замахов, он ориентировался на шум дыхания и движение воздуха. Его били ногами, когда он падал. Локтями — в ребра. Плечами — в стену. Он был хуже, меньше, медленнее. Он пропускал удары, чувствуя вкус соли и железа на губах. Падал на холодные плиты, обдирая ладони, и поднимался снова, скаля зубы в какой-то безумной, несвойственной ему усмешке. Ему нужно было, чтобы его били; с каждым ударом из него вылетает этот липкий страх быть «неправильным». Кто-то пытался кричать «Хватит!» и «Вы совсем с ума сошли, вы же его искалечите!» Рейчел стояла неподалёку. Она не вмешивалась не потому что была жестокой — она просто застыла, парализованная этой картиной. Всё происходило слишком быстро и слишком неправильно. Оминис Мракс, всегда такой чистый, такой отстранённый, теперь валялся на полу, пачкая дорогую мантию в пыли и собственной крови. В конце концов их разняли. Чьи-то сильные руки схватили Оминиса за шиворот и буквально швырнули в сторону подсобки. Дверь распахнулась, его впихнули в тёмный проём, и щеколда снаружи с лязгом закрылась — просто чтобы дать Люкану и Леандеру остыть. Но дверь не открылась сразу. Оминис ударил по дереву кулаком. Потом — ногой, чувствуя, как болят отбитые пальцы. — Откройте, суки! — выкрикнул он. Слова вырвались сами — грубые и грязные — мат, который он слышал от пьяных матросов в порту или в нередкие моменты ярости своего брата. Он замер, даже не сразу осознав, что это его собственный голос осквернил тишину. Воздух в каморке был тяжёлым, пах старым деревом, гнилой соломой и застоявшейся сыростью. Дышать было больно — ребра ныли при каждом вдохе. Он ударил дверь ещё раз, слабее. Потом ещё. Потом силы просто закончились, вытекли вместе с адреналином. Оминис сполз по стене и сел на пол, подтянув колени к груди. Пыль липла к влажным ладоням, разодранным брюкам, горячей, разбитой коже лица. Сердце билось слишком громко, отдаваясь пульсацией в ушибленном ухе. В ушах звенело, перекрывая звуки коридора. И только тогда, в этой абсолютной, пыльной темноте, память догнала его. Не обрывками или ощущениями — целиком. Можно я тебя поцелую? Свой голос — чуть пьяный, слишком уверенный для того, кто всегда сомневается, немного игривый и до омерзения довольный. Пауза, ожидание тепла. Ответ — не словами. Поцелуй — настоящий, не неловкий тычок в темноте, не случайное касание губ. Тот самый момент, где всё вдруг стало возможным. Где Себастьян перестал быть просто другом, а стал всем. Оминис зажмурился, вжимаясь затылком в грубое дерево двери. Ему было хорошо. Даже сейчас, сквозь боль от побоев, это воспоминание отозвалось внизу живота тягучей, сладкой судорогой (теперь он ненавидит ее больше всего на свете). До дрожи, до улыбки, которую он тут же в ужасе спрятал, до крови закусив губу. Потому что теперь он помнил; потому что это не было выдумкой Люкана; не было галлюцинацией от алкоголя или ошибкой памяти. Это было. И от этого внутри становилось тошно — не от самого поцелуя, а от того, что он, Оминис Мракс, позволил себе хотеть этого так сильно. От того, что его тело, его проклятая кровь, предала его идеалы ради нескольких секунд в темноте. Он прокручивал это снова и снова. Вопрос. Пауза. Губы. Вкус сливочного пива и чего-то еще — самого Себастьяна. Как будто если повторить это в голове достаточно раз, реальность подчинится и даст ответ, что с этим делать. Не становилось понятнее. И где-то снаружи, за дверью, всё ещё шли экзамены. Кто-то сдавал теорию заклинаний, кто-то чертил карты звездного неба — жизнь продолжалась. А Оминис сидел в липкой темноте, и мысли, которые он так долго топил в учёбе и правилах, теперь всплывали на поверхность, как раздувшиеся трупы. Леандер был прав. Люкан был прав. Они называли его грязным, и теперь он не мог найти в себе сил возразить. Это был новый вид скверны. Его отец и братья проклинали чужие тела, выжигали на коже клейма своей воли, но они хотя бы были цельными в своей жестокости. Оминис же чувствовал себя проклятым душой. Это было извращённее, тоньше, мерзее — хотеть того, кто превратил твою жизнь в руины. Хотеть того, кто смотрел на тебя сверху вниз, пока ты задыхался в тесноте шкафа. В голове всплыл теплый субботний вечер в подземельях — первая глава его личного позора, тот момент, когда он стоял у края, надеясь, что один шаг прекратит этот гул в голове. Неудавшийся суицид теперь казался ему не актом отчаяния, а жалкой попыткой сбежать от того, кем он неизбежно должен был стать. Ярость вспыхнула мгновенно — слепая, чёрная, сметающая всё на своём пути. Оминис вскочил, наткнувшись на какую-то полку. С диким рыком он смахнул с неё всё, что там стояло. Глиняный кувшин с грохотом разлетелся о камни пола, осколки брызнули по щиколоткам. Он не остановился. Он бил кулаками по стенам, пока кожа на костяшках не лопнула окончательно, пачкая старую кладку кровью Мраксов. Он пинал ящики, опрокидывал тяжёлые метлы, круша эту маленькую тюрьму, словно пытался физически уничтожить саму память о том, что произошло. Ему нужно было разрушение. Ему нужно было, чтобы мир вокруг него стал таким же разбитым, как и он сам. Он успокоился только тогда, когда легкие начало жечь, а мышцы отказались подчиняться. Физическая усталость накрыла его тяжелым одеялом, гася пожар в голове. Оминис сполз по стене, прямо напротив двери, и сел на пол. Он сидел как брошенная тряпичная кукла — ноги нелепо расставлены, голова откинута на холодное дерево, руки безжизненно лежат в пыли и осколках. Избитый, грязный, пахнущий медью и отчаянием. В этой абсолютной тишине он вдруг услышал какой-то странный звук. Сначала это был просто сухой хрип. Потом он перерос в рваный, клокочущий звук в горле. Оминис не сразу понял, что это он сам. Его душил хриплый, надтреснутый, граничащий с безумием смех. Он смеялся над собой, над Себастьяном, над Рейчел, которая пыталась спасти то, что давно сгнило. Над всей этой нелепой школьной драмой, которая теперь казалась такой мелкой на фоне той бездны, которую он открыл внутри себя. — Гниль… — выдохнул он сквозь смех, вытирая окровавленным рукавом губы. Он больше не боялся стать похожим на отца. Он понял, что отец был прав: в этом мире есть только сила и те, кто под ней ломается. И если его единственный путь — это тьма, то он пойдет по нему с высоко поднятой головой. Где-то за дверью послышались осторожные шаги, а потом щеколда дрогнула. Оминис не шевельнулся. Он просто ждал, когда его увидят. Увидят того, кто наконец-то перестал притворяться хорошим человеком. Щеколда звякнула робко, неуверенно. Дверь медленно отворилась, впуская в душную коморку полоску свежего воздуха из коридора. Рейчел замерла на пороге. Она ожидала увидеть раздавленного, плачущего друга (если, конечно, они еще были друзьями), которого нужно будет утешать, но то, что предстало её взору, заставило её сердце пропустить удар. Оминис сидел в центре разрухи, которую сам же и сотворил. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из грязного мрамора. Кровь из разбитого носа уже успела подсохнуть, оставив на верхней губе и подбородке некрасивую тёмную корку. Рассечённая скула припухла, а костяшки пальцев, которыми он бил в стены, превратились в кровавое месиво. Но страшнее всего были его глаза. Белёсые, пустые, они были направлены прямо на неё, и Рейчел впервые в жизни стало по-настоящему жутко. Ей казалось, что он не просто знает, где она стоит — он видит каждую её трусливую мысль, каждую каплю её жалости. Оминис слегка повёл головой, и на его лице проступила усмешка — кривой, болезненный оскал, лишённый всякого тепла. — Себ, я к нему не пойду, — совсем тихо шепнула Рейчел, пятясь назад. Голос дрожал, и она отступила от дверного проёма, буквально вжимаясь в стену и пропуская вперёд Себастьяна. Себастьян вошёл медленно. Его взгляд лихорадочно скользил по фигуре друга, фиксируя каждое повреждение. Идеальная мантия, которая всегда была для Оминиса предметом почти маниакальной заботы, теперь была измазана в пыли и чьей-то — наверное все-таки его собственной — крови. Белые волосы, обычно аккуратно зачёсанные, теперь торчали в разные стороны, делая его похожим на безумного призрака. Себастьян молчал, ему казалось, что если он заговорит, тишина в этой комнате взорвется. Он медленно опустился на колени прямо в пыль и осколки, протягивая руки, чтобы помочь Оминису подняться. Оминис не сопротивлялся. Он позволил Себастьяну коснуться своих плеч, но в ту же секунду со свистом втянул воздух сквозь зубы и язвительно выплюнул: — О, мы снова подружки, Сэллоу? Обнимемся и поскачем в закат? Себастьяну это больно резануло слух. Звук собственного имени подействовал как удар под дых. За все годы их дружбы Оминис ни разу не обращался к нему так. Он даже никогда не сокращал его имя — для него он всегда был только Себастьяном, цельным и неизменным. Услышать «Сэллоу» из его уст было всё равно что проснуться и обнаружить, что тебе отрезали ногу и пришили её задом наперёд. Нога вроде та же, и плоть знакомая, но двигаться дальше не получается — равновесие потеряно навсегда. — Оминис, — выдохнул Себастьян, игнорируя яд в его голосе. — Пойдём. Нужно… нужно отмыть тебя, ты весь в крови. — В крови? — Оминис снова хрипло рассмеялся, подаваясь вперёд, так что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Себастьян почувствовал запах железа и пыли. — Тебя это смущает, Сэллоу? Тебя, который привык лезть в грязь по самые локти? Он оперся на руку Себастьяна, но сделал это с такой неприкрытой брезгливостью, будто касался чего-то нечистоплотного. — Не трогай меня больше, чем это необходимо, чтобы я не свалился, — прошипел он, поднимаясь на дрожащих ногах. — А лучше — позови свою девчонку. От неё хотя бы не несёт так сильно виной. Рейчел в коридоре вздрогнула от этих слов, но Себастьян только крепче сжал его локоть. Он понимал: этот Оминис — раненый, злой, вспомнивший всё — теперь будет бить в самые открытые раны, и это была лишь первая из них. Себастьян подхватил, почти волоча на себе. Оминис был худощавым, но сейчас казался невероятно тяжёлым, будто его кости налились свинцом. Рейчел шла в нескольких шагах позади, боясь даже вздохнуть слишком громко. Они шли молча; Себастьян чувствовал, как сквозь ткань мантии передаётся дрожь Оминиса. Тот едва переставлял ноги, но в каждом его движении сквозило высокомерие — даже сейчас, когда он опирался на плечо человека, которого презирал. Через два поворота и сто восемьдесят три шага Оминис заговорил. Он всегда считал шаги — это был его способ не терять контроль над пространством. — Куда ты меня тащишь? — голос был сухим, как пергамент. — В медпункт, — глухо ответил Себастьян. Оминис издал короткий, лающий смешок. — О, зачем в медпункт? Давай сразу к Блэку на ковер. Мы же недостаточно накосячили за последний год. Давай добавим к списку «публичное побоище». Он споткнулся, и Себастьян сильнее прижал его к себе, не давая упасть. Оминис тут же окрысился, выплевывая слова прямо в лицо другу: — Какой в жопу медпункт, Сэллоу, думай! Веди в ванную или не мешай. Ты хочешь, чтобы меня увидели в таком виде? Хочешь, чтобы все окончательно убедились, что я — дефектный кусок говна, который не может даже подраться, не превратившись в окровавленное чучело? Себастьян сглотнул ком в горле, грубость была просто щитом, он это знал. Но от этого «Сэллоу» сердце всё равно ныло, как от открытого перелома. Они свернули в пустой коридор, ведущий к ванным старост. На мгновение ярость Оминиса словно испарилась, оставив после себя лишь голые нервы и растерянность. Он вдруг обмяк в руках Себастьяна, становясь на секунду тем самым Оминисом, которого Сэллоу знал всю жизнь. Тем, кто мог часами слушать его рассказы о новых заклинаниях, мягко, почти не слышно «мурча» что-то одобрительное в ответ. Тем, кто смотрел на него своими невидящими глазами с такой теплотой, что Себастьяну казалось, будто его купают в солнечном свете. Тем, кто умел находить руку Себастьяна в темноте подземелий, просто чтобы убедиться — он рядом. — Только я не знаю, где моя палочка… — выдохнул он совсем тихо, и в этом голосе было столько детского, беззащитного ужаса, что у Себастьяна перехватило дыхание. Это была его единственная связь с миром, его глаза, его единственная защита. Потерять палочку для Оминиса означало ослепнуть во второй раз — окончательно и бесповоротно. — Она у меня, Оминис, — быстро прошептал Себастьян, чувствуя, как внутри всё переворачивается от нежности и боли. — Я подобрал её. Она в целости. Слышишь? Я её держу. Оминис ничего не ответил. Он снова замкнулся, выпрямил спину, насколько позволяли разбитые ребра, и снова надел свою невидимую корону. Но Себастьян уже почувствовал эту вспышку слабости, и от этого нести его стало еще тяжелее. Потому что он знал: он вернет ему палочку, он отмоет его от крови, но он никогда не сможет вернуть ему то доверие, которое позволяло Оминису тихо мурчать в его присутствии, не боясь удара в спину. Как только его нога ступила на порог ванной, Оминис начал раздеваться. Движения были лихорадочными, рваными; он стягивал с себя одежду так, будто она была пропитаны ядом. Ему было больно — тело ломило, а ушибленные рёбра с каждым вдохом сдавливали грудную клетку железным обручем. Он добирался до самой чаши на ощупь, как слепой котёнок, беспомощно ведя пальцами по кафелю, пока не коснулся мраморного бортика. Он медленно вошёл в воду — она всегда была горячей, почти обжигающей, — и опустился на самое дно. Себастьян глупо стоял у двери. Его руки всё ещё помнили вес Оминиса, и он не знал, как действовать дальше. Имеет ли он право подойти? Или его присутствие сейчас — это ещё один удар? Только когда Оминис полностью исчез под водой и вынырнул лишь через полминуты, жадно хватая ртом воздух, Себастьян пришёл в себя. Он схватил одно из мягких полотенец и подошёл к краю. Оминис сел на один из каменных выступов, тяжело и громко выдыхая. Горячая вода чуть ослабляла физическую боль, размывая кровь, которая розовыми разводами расползалась по поверхности. Себастьян снова принялся его рассматривать: худые плечи, выступившие позвонки и темнеющие пятна синяков на бледной коже. Себастьян намочил край полотенца и начал медленно, почти невесомо протирать окровавленное лицо Оминиса. Тот зашипел от боли, когда ткань коснулась рассечённой скулы, но не уклонился. Он замер, позволяя Себастьяну заботиться о себе, и в этой неподвижности было что-то жуткое. — Что произошло? — тихо спросил Себастьян. Ему было почти страшно слышать ответ, он боялся, что правда разрушит последние стены между ними. Оминис открыл глаза. Он посмотрел на Себастьяна тем самым взглядом, который напугал Рейчел — пронзительным, выжигающим, смотрящим в самую суть. — Ты мне соврал, — холодно ответил он. Себастьяна этот взгляд не пугал. Он не видел нового, злого Оминиса. Для него такого Оминиса просто не существовало в природе. Он видел лишь своего поломанного лучшего друга — того самого мальчика, который с детства был уверен, что он проклят, и который теперь нашёл этому подтверждение. — Оминис, я… — начал было Себастьян, но голос подвёл его. На самом деле, он не был уверен, что знает, что нужно сказать. — Ты сказал, что ничего не было, — Оминис перебил его, и его голос в акустике ванной комнаты прозвучал как приговор. — Ты смотрел мне в лицо и врал. Ты позволил мне сомневаться в собственном рассудке, пока вся школа обсасывала подробности того, как мы… как я позволил тебе… Он запнулся, и его кадык судорожно дёрнулся. — Я помню всё, — Оминис подался вперёд, и теперь горячие брызги с его волос попали Себастьяну на руки. — Я помню шкаф. Помню запах твоего дешёвого одеколона. Помню, как спросил и как ты ответил. Себастьян застыл с полотенцем в руке. Мир вокруг них, казалось, перестал существовать — остались только пар, запах крови и эта невыносимая правда. — Что я такого тебе сделал? — Оминис почти прошептал это, но в шёпоте было больше яда, чем в крике. Чтобы защитить меня? Или чтобы защитить себя от того, что ты сделал со слепым идиотом, который тебе доверял? Себастьян наконец нашел в себе силы заговорить. — Я испугался, Оминис. — Испугался чего? — Оминис наклонил голову, и его голос стал почти ласковым, что было гораздо страшнее ярости. — Того, что тебе придется иметь дело с последствиями? Или того, насколько быстро ты от меня отшатнулся сразу же, когда двери шкафа открылись? Себастьян хотел возразить, но слова застряли в горле. Он помнил, как первым разорвал контакт, как первым отстранился, будто его ударило током, как начал избегать любого случайного касания в коридорах, выстраивая между ними ту самую полуметровую стену. Оминис почувствовал его замешательство. Он горько усмехнулся, и на этот раз на его лице отразилась такая безнадёжность, что Себастьяну захотелось закричать. — Я знаю, почему ты это сделал, Сэллоу. Не нужно подбирать красивые слова. Тебе стало мерзко, — выплюнул Оминис, и каждое слово падало в воду, как раскалённый свинец. — Ты протрезвел и увидел перед собой не просто друга. Ты увидел парня. Парня из рода Мраксов. Слепого, сломанного педика. Это слово повисло в густом паре ванной комнаты, грязное и липкое. Оминис произнёс его с таким отвращением к самому себе, что Себастьян невольно вздрогнул. — Тебе тошно от мысли, что ты коснулся этого. Что ты позволил этому ответить тебе. Ты начал избегать меня, потому что боялся, что эта гниль заразна, — Оминис подался вперёд, и его лицо, всё ещё мокрое и в разводах крови, стало похоже на посмертную маску. — Скажи мне правду хотя бы сейчас. Тебе ведь физически неприятно находиться со мной в одной комнате после того, что произошло? Ты поэтому даже не смотришь на меня, Себастьян? Чтобы не видеть этого уродства? Себастьян смотрел на него и видел только боль. Оминис был уверен, что его отталкивают из-за брезгливости, в то время как Себастьян бежал от собственной слабости, от того, насколько правильным ему показался тот момент в темноте. Оминис приписал ему свои худшие страхи, превратив их дружбу в камеру пыток. — Ты думаешь, мне мерзко? — голос Себастьяна дрогнул. — Оминис, ты идиот? — О, конечно, — оскалился тот. — Давай, расскажи мне, как сильно ты ценишь нашу дружбу. Расскажи, что это был просто алкоголь. Но не смей отрицать, что ты первым отпустил мою руку. Себастьян сжал полотенце так сильно, что костяшки побелели. Он не мог сказать ему, что отпустил его руку, потому что боялся больше никогда её не отпустить. В мире Оминиса, пропитанном ненавистью к себе и семейными проклятиями, существовала только одна истина: он — дефект. И Себастьян, сам того не желая, подтвердил её своим молчанием. Он снова намочил полотенце, чувствуя, как горячая вода кусает его за похолодевшие пальцы. Себастьян потянулся к Оминису, на этот раз ведя влажной тканью по его шее, пытаясь смыть кровь, присохшую к линии челюсти. — Отъебись, Сэллоу, — Оминис резко оттолкнул его. Удар был сильным, неожиданным, и Себастьян отшатнулся назад, падая в горячую воду ванной. В этот момент Себастьян почувствовал, как сам начинает злиться. На Оминиса — за эту несправедливость, за эту грязь, которую тот сам на себя вылил. Но в основном, конечно, на себя — за трусость, за молчание, за то, что позволил всему зайти так далеко. Они начали толкаться — нелепо, почти по-детски, посреди дорогой школьной ванной. Оминис пытался оттолкнуть его ногами, упираясь пятками в скользкое дно. Себастьян наваливался всем телом, пытаясь удержать его на месте, пока сам задыхался от пара и гнева. Наконец, Себастьян, который был откровенно сильнее, почти впечатал Оминиса в холодный борт ванной. Поза была крайне неудобной: их тела прижались друг к другу, Оминис стоял на дне почти на носочках, а лицо Себастьяна оказалось совсем близко к его. — Хули тебе от меня надо, Сэллоу? — выплюнул Оминис, хрипло и отчаянно. — Если отсосу, ты съебешься? Себастьяна эти слова отрезвили, он тут же ударил Оминиса по щекам — два раза, не сильно, но достаточно чувствительно, чтобы тот вздрогнул. — Приди в себя, Оминис! — выдохнул он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. Оминис, обезумевший от унижения и яда, попытался пнуть его под водой, но Себастьян почти вжал его своим телом в холодный мрамор, не давая двинуться. Он наклонился, прижимаясь губами к его уху. Его дыхание было горячим, обжигающим. — Я отстранился не потому, что мне стало мерзко, — прошептал Себастьян, и его голос был низким, почти звериным. — Я отстранился, потому что мне понравилось. Понравилось так, что я испугался, Оминис, что не смогу остановиться. Что я сам начну тебя хотеть. Оминис чувствовал, как тело Себастьяна прижимается к нему, не давая двинуться. Это пугало до дрожи, но одновременно было приятно. Под всем слоем ярости и отвращения к себе, его собственное тело предательски отзывалось на эту близость. Слова Себастьяна отразились на лице Оминиса волной боли. Чистой, пронзительной боли, которую он старательно пытался превратить обратно в ярость. — Ты врёшь, — выдохнул Оминис, но его голос был сломан. — Ты просто… лжёшь. Но Себастьян уже не отстранялся. Он просто держал его, прижав к борту ванной, позволяя пару, запаху крови и их собственной правде заполнить пространство между ними. Терпеть это дольше не получилось. Этот яд, это самобичевание, этот оскал на лице человека, который был для него всем. Ему нужно было доказать — не словами, которые Оминис научился превращать в ложь, а действием. Он поцеловал его. Это не было похоже на тот первый раз в шкафу. Тогда это было любопытство, приправленное страхом и алкоголем. Сейчас — это была потребность. Себастьян целовал уверенно, почти грубо, вкладывая в это движение всю ту ярость и нежность, что копились в нем последние недели. Он сжал худые плечи Оминиса пальцами, до синяков, а затем запустил ладонь в его мокрые, растрепанные белые волосы, силой прижимая его к себе. Себастьян целовал так эмоционально, с таким отчаянием, что сам едва не задохнулся. Он ни одну девчонку в Хогвартсе не целовал с такой жадностью, будто в этом жесте был единственный способ выжить. На секунду мир Оминиса, состоящий из боли и темноты, осветился этой вспышкой чужого тепла. Он поймал себя на ужасающей мысли: ему приятно. Ему до дрожи, до покалывания в кончиках пальцев необходимо было это касание. Он немного обмяк в руках Себастьяна, чувствуя, как сознание плывет в этом горячем паре. Если бы Себастьян не держал его так крепко, Оминис ушел бы на дно этой ванны — потому что его собственные ноги, эти самые большие предатели в мире после сраного Себастьяна Сэллоу, просто отказались его держать. Но именно эта слабость — эта готовность сдаться — привела его в чувство. Она напомнила ему о том, как легко им манипулировать. Оминис резко, до хруста, сомкнул зубы, больно кусая Себастьяна за язык. Себастьян отпрянул, шипя от боли и чувствуя во рту вкус собственной крови. Он тяжело дышал, глядя на Оминиса, чьи губы теперь тоже были в крови — на этот раз его, Себастьяна. — В жопу себе засунь свою жалость, понял? — выплюнул Оминис. Его голос дрожал, но в нем снова звенела та самая сталь. — Не смей… не смей делать это потому, что тебе стало меня жалко после того, как меня изваляли в грязи. Он тяжело дышал, пытаясь вернуть себе ту самую маску безразличия, но его расширенные слепые зрачки и дрожащие руки выдавали его с потрохами. — Я не твоя благотворительность, Сэллоу. И я не твоя подружка. Убирайся отсюда. Себастьян слизнул кровь с губы, глядя на него. Он видел, что Оминис напуган своей реакцией больше, чем самой дракой. — Это не была жалость, — тихо сказал Себастьян, вытирая рот тыльной стороной ладони, — ты же знаешь. Он выбрался из ванной, чувствуя, как его собственные колени подгибаются. — Палочка на бортике. Одежда тоже. Постарайся не утонуть в своей гордости, я буду ждать тебя за дверью. Себастьян развернулся и вышел, чувствуя, как внутри него всё натянуто до предела. Как только дверь захлопнулась, Оминис остался в тишине, нарушаемой лишь плеском воды. Его трясло. Ярость, смешанная с тем самым предательским удовольствием от поцелуя, требовала выхода. Он лихорадочно повёл рукой по мраморному бортику, пока пальцы не наткнулись на тяжёлый стеклянный флакон с каким-то маслом. Не задумываясь, Оминис схватил его и со всей силы швырнул в сторону выхода. Глухой удар о дубовую панель, звон разбитого стекла — и резкий, удушливый запах лаванды заполнил помещение. Оминис набрал в лёгкие побольше воздуха и резко ушёл под воду с головой. Там, в обжигающей тишине, где звуки превращаются в глухое давление, он открыл рот и закричал. Крик превратился в серию крупных пузырей, бьющих его по лицу, а лёгкие начало жечь, но он не выныривал до тех пор, давление не стало единственным, что он ещё ощущал. Ему хотелось вымыть этот крик из себя, вымыть Себастьяна, вымыть правду. А за дверью, в холодном каменном коридоре, Себастьян замер, прижавшись спиной к косяку. Его немного трясло — крупной, нервной дрожью, которую он не мог унять. Он поднял взгляд и столкнулся с глазами Рейчел. Она стояла напротив, бледная, с прижатыми к груди руками. Она слышала шум борьбы, слышала тяжёлое молчание, а теперь — этот глухой удар разбитого стекла за дверью. Рейчел смотрела на Себастьяна, на его разбитую губу, на пятна крови на рубашке, как с него почти течет вода, заливая пол, и в её взгляде не было осуждения — только бесконечная, тупая растерянность. Ни один из них не имел понятия, что теперь нужно делать. Мир, который они так старательно удерживали в равновесии, окончательно рассыпался, и у них не было заклинания, чтобы склеить его обратно. Они просто стояли в полумраке коридора и смотрели друг на друга, слушая, как за дверью тяжело и хрипло дышит человек, который только что уничтожил их прошлое.