форма молчания

ϟ ═══ ❖ ⛆ ❖ ═══ ϟ

Оминис искал его. Разумеется, не глазами — он выискивал его в школьном шуме на слух. Пытался поймать знакомый шаг, резкий вздох или неровное дыхание. После той безобразной сцены в коридоре со сплетнями Брэттлби Оминису отчаянно нужно было поговорить с другом наедине. Он обнаружил Себастьяна в глубокой каменной нише неподалёку от библиотеки. — Себастьян? — позвал он. Себастьян невольно вздрогнул, и Оминис чётко расслышал этот резкий, рваный вдох. — О, приветик, Оминис. Голос Себастьяна прозвучал на редкость плоско, без его привычной ехидцы. Он стоял на шаг дальше, чем обычно, и Оминис физически чувствовал эту натянутую дистанцию. — Ты что, избегаешь меня? — спросил Оминис в лоб. Он терпеть не мог подобные игры. Ему необходимо было хотя бы просто коснуться плеча Себастьяна, чтобы понять, что происходит. Оминис привычным движением протянул руку, но Себастьян тут же сделал шаг назад. Оминис так и замер с вытянутой ладонью, хватая пальцами пустой прохладный воздух. — Да нет, с чего ты взял? Просто дел куча, — затараторил Себастьян. — Годовые экзамены на носу, сам же знаешь… Ложь. Себастьян так сильно занервничал, что Оминис почувствовал это почти физически. — Ты врёшь, — тихо, но твёрдо произнёс Оминис. — Что произошло тогда, Себастьян? Что я натворил? Себастьян промолчал. Оминис услышал, как тот со злостью сжал кулаки. — Ничего ты не творил, — наконец выдавил Сэллоу. — Забудь. Просто выбрось из головы, Оминис. Себастьян резко развернулся и быстро зашагал прочь. Оминис так и остался стоять один посреди коридора с протянутой рукой. Ему казалось, что его пальцы всё еще помнят тепло мантии Себастьяна, но теперь это тепло казалось ему украденным. Именно тогда в его сознании впервые всплыло это слово: гниль. Сплетни всегда начинаются одинаково — с тихого шушуканья по углам, внезапных пауз при появлении виновников слухов и косых взглядов за обедом. Рэйчел заметила неладное не сразу. Сначала пошли странности: стоило ей подойти к однокурсникам, как те тут же меняли тему. Слизеринцы, которые раньше обожали перемывать всем кости, теперь говорили на удивление осторожно, словно боялись сболтнуть лишнее. — Да брось ты, — отмахнулась как-то раз одна четверокурсница на её прямой вопрос. — Обычная чушь. И она тут же уткнулась в свой конспект по травологии. Это был первый тревожный звоночек. Вторым звонком стало поведение Себастьяна. Он не стал грубым или холодным, но из него словно выкачали всю энергию. Себастьян Сэллоу всегда умел занять собой всё пространство: громче всех спорил, постоянно ехидничал и удерживал внимание любой компании. Теперь всё изменилось. Он то и дело забывал, о чём они договаривались, опаздывал на встречи, а иногда подолгу стеклянным взглядом смотрел в одну точку. Стоило Рэйчел окликнуть его, как он вздрагивал, словно его застали за чем-то неприличным. Словно она могла прочесть по его лицу, о чём именно он думает. — Ты в порядке? — спросила она однажды вечером, когда он опустился рядом с ней на диван в гостиной и уставился на камин. — А? Да. Конечно, — слишком поспешно отозвался Себастьян. — Просто вымотался. Рэйчел не поверила ни единому слову. Она вообще редко верила людям на слово, если нутром чуяла подвох. А сейчас от Себастьяна прямо-таки веяло скрытым напряжением. — Из-за экзаменов так переживаешь? — осторожно спросила она. — Да нет, — Себастьян криво усмехнулся. Он произнёс это с таким видом, будто годовые тесты были самой последней проблемой в его жизни. Рэйчел поглубже устроилась в кресле и пристально посмотрела ему в глаза. — Тогда в чём дело? Себастьян открыл было рот, но так ничего и не сказал. — Послушай, — Рэйчел заговорила чуть мягче. — Если ты так переживаешь из-за этих дурацких сплетен… Себастьян непроизвольно дёрнулся. Движение было едва заметным, но Рэйчел этого хватило с головой. — Каких ещё сплетен? — спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. Рэйчел шумно вздохнула. Вот оно. — Ну… — она принялась неохотно подбирать слова. — Ты же сам знаешь, как это бывает после посиделок с огневиски. Кто-то что-то краем глаза заметил, кто-то присочинил, кто-то не так пон- — Понял что? — резко перебил её Себастьян. В воздухе повисла натянутая пауза. Рэйчел поняла, что если сейчас не выложит всё напрямую, Себастьян до последнего будет прикидываться дурачком и делать вид, что вообще не понимает, о чём речь. — Болтают, — наконец выдавила она, — будто между тобой и Оминисом в том шкафу что-то произошло. Она до последнего надеялась, что Себастьян сейчас рассмеётся, отпустит какую-нибудь дурацкую шуточку или просто покрутит пальцем у виска. Но он вдруг побледнел так, словно к нему вампир присосался. Себастьян отвёл взгляд и нервно взъерошил свои пшеничные волосы. Этот жест выдавал его с потрохами. — Это бред, — глухо бросил он, но вышло у него совсем неубедительно. Рэйчел почувствовала, как закрадывается смутнение. — Я тоже так думала! — быстро закивала она, и её голос против воли задрожал. — Я вообще была уверена, что это чья-то тупая шутка. Всем так и говорила! Она наклонилась к нему вплотную, пристально всматриваясь в его бледное лицо. Теперь в её взгляде читалась уже не просто обида, а злое требование. — Но ты сам на себя не похож, Себастьян! Скажи мне прямо, что не так. Просто скажи, и мы навсегда закроем эту тему. Себастьян молчал. Впервые на памяти Рэйчел он просто не знал, что сказать. И эта затянувшаяся тишина злила ее невыносимо. — Да скажи ты уже, — тише добавила она, хотя голос её заметно дрожал. — Я же на твоей стороне. Он наконец поднял на неё глаза. Взгляд у него был дикий и виноватый. — Я не должен был этого делать, — хмуро выдавил он. — Но сделал. — Сделал что, Себастьян? — Рэйчел выпрямилась. Себастьяну казалось, что в гостиной резко стало нечем дышать. Он смотрел на неё и понимал, что сейчас сам всё испортит. Ему до смерти хотелось просто встать и уйти, лишь бы не продолжать этот разговор. Он на секунду прикрыл глаза, снова вспомнив темноту шкафа. — Я его поцеловал, — глухо сказал он. Мир не перевернулся, но Рэйчел на секунду замерла. — Ты… — она сглотнула, и её лицо тут же пошло пятнами. — Кого? По спине Себастьяна покатился холодный пот. Руки дрожали, и он спрятал их в карманы мантии. Ему самому было тошно от того, что приходится это говорить. — Оминиса. Он сказал это почти шёпотом. Себастьян видел, как Рэйчел смотрит на него со смесью обиды и шока, и ему по-настоящему захотелось провалиться сквозь землю. Вся его обычная самоуверенность куда-то испарилась. — Эт-то было… глупо, — забормотал он, теряя нить. — Мы сильно перебрали. Этот д-дурацкий шкаф, игра… Я сам не знаю, к- В горле встал ком. Себастьян понимал, что если сейчас замолчит, то сможет свалить всё на огневиски и как-то спасти их отношения. Но придумывать очередное враньё уже просто не было сил. Он сглотнул и всё-таки добавил: — И мне понравилось. В гостиной словно разом выключили все звуки. Себастьян не решался поднять голову и посмотреть на Рэйчел. Ему было дико стыдно, а внутри осталась только звенящая пустота. Он покорно ждал, что она сейчас начнёт кричать, ударит его или просто выставит вон. Рэйчел сидела неподвижно. Её душили слёзы, а в груди закипала злость. Ей одновременно хотелось влепить ему пощёчину и немедленно уйти, чтобы больше его не видеть. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — её голос сорвался. — Себастьян. Он молча кивнул. Так паршиво он не чувствовал себя ещё никогда в жизни. — Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — честно ответил он. — В том-то и проблема. Рейчел поднялась с дивана. Двигалась она как-то неестественно ровно. Она отошла к высокому окну гостиной и уставилась на тёмную воду Чёрного озера за стеклом. Они ведь только-только начали сближаться, строили какие-то планы, и теперь всё это разом полетело к чертям. Почти-пара. Почти-будущее. Почти-что-то-важное. — Я обещала, что поддержу тебя, и я не отказываюсь от своих слов, — не оборачиваясь, тихо произнесла она. — Но сейчас, пожалуйста, просто не трогай меня. Рэйчел имела в виду вовсе не его руки. Она просила больше не заводить этот разговор и не трогать то «мы», которого, как ей теперь казалось, между ними никогда и не было. — И не притворяйся, будто всё по-прежнему, — добавила она, не оборачиваясь. — Потому что изменилось вообще всё. Себастьян быстро кивнул, разглядывая свои ботинки. — Да, — глухо выдавил он. — Я понимаю. Её слова задели его сильнее, чем он ожидал. Себастьян привык, что Рэйчел всегда ему рада, ловит каждое слово и готова поддержать любую его выходку. А теперь это сухое «не подходи» выстроило между ними треклятую стену. Раньше он мог бы подойти к ней, приобнять за плечи и пообещать, что всё наладится. Сейчас любое такое действие выглядело бы верхом наглости. Он чувствовал себя виноватым кругом — и перед ней, и перед Оминисом, и перед самим собой. Он воспринимал её просьбу буквально — как если бы его кожа внезапно стала покрыта копотью, которую нельзя было допустить до её чистоты. Себастьян молча смотрел, как она стоит у тёмного окна. Ему отчаянно хотелось извиниться, но он понимал, что любые его оправдания сейчас сделают только хуже. Единственный человек, который по-настоящему его выслушал, теперь просто хотел от него отгородиться. Чувство прокаженности затопило горло. Все его «почти» — почти-отношения, почти-любовь, почти-правда — превратились в пепел. И этот пепел оседал у него в горле, мешая сказать хоть что-то ещё. Он хотел бы извиниться, но любое его слово сейчас — это тоже своего рода прикосновение, которого Рейчел просила избегать. Себастьян сам не заметил, сколько времени просидел в одиночестве на диване. Камин в гостиной Слизерина почти прогорел, по углам сгустились мрачные зелёные тени. Последние полуночники уже давно разошлись по комнатам, и в подземельях наконец-то наступила тишина. Себастьян изо всех сил пытался не думать об Оминисе, но выходило паршиво. Каждая мысль о друге теперь колола виной. Себастьян понимал, что признанием Рейчел он просто попытался облегчить собственную совесть, но легче почему-то не стало. Он остался один в пустой, холодной гостиной, и эта тишина не предвещала ничего хорошего. А в спальне мальчиков Оминис в это время тоже не спал. Он уже со стопроцентной уверенностью понимал, что за его спиной происходит что-то очень нехорошее. Мир вокруг словно сдвинулся. Обычные звуки Хогвартса стали раздражать, голоса однокурсников казались слишком громкими, а собственное тело продолжало вести себя странно. Оно то и дело замирало, стоило Себастьяну просто зайти в комнату. Пульс подскакивал, а потом испуганно затихал. Это невероятно злило. Оминис привык полностью контролировать себя, а тут его собственная память устроила ему бойкот. Провал после той вечеринки, конечно же, никуда не делся, и эта пустота в голове бесила сильнее всего остального. Оминис достаточно хорошо знал себя — его память никогда не подводила так сильно. Если кусок вечера стёрся, значит, там случилось что-то, о чём ему не хотелось бы помнить. И Себастьян трусливо молчал. Зато школа молчать не собиралась. Сплетни расползались по школе. Оминису редко говорили гадости прямо в лицо — его фамилии всё ещё побаивались. Но стоило ему подойти к компании однокурсников, как разговоры тут же резко обрывались. Оминис безошибочно ловил этот момент по шарканью подошв, неловким смешкам, резкой смене темы и паузам, которые били по его натянутым нервам. …да ладно, ну ты видел, как они тогда… …может, просто пьяные… …Сэллоу, конечно, тот ещё… Оминис упрямо делал вид, что ничего не замечает. Ему это давалось проще, чем зрячим: он не видел ухмылок и косых взглядов. Но темнота перед его глазами никогда не была пустой — она была заполнена интонациями. Оминис давно научился понимать людей по тому, как они задерживали дыхание при его появлении. И то, что он улавливал сейчас, было пропитано грязным, липким любопытством. Сначала он никак не мог разобрать, что именно болтают. Но когда до него наконец дошёл смысл этих перешёптываний, стало тревожно. Холод разлился под кожей, превращаясь в тупую, ноющую боль. Ему казалось, что пространство вокруг него сузилось. Мир слепого человека строится на доверии к звукам и уверенности в том, где находятся границы его безопасности, а теперь эти границы были взломаны. Каждое слово за его спиной ощущалось как личное оскорбление. Это были не просто обычные сплетни. Школа обсуждала что-то, что намертво связало его и Себастьяна какой-то позорной тайной. И самое паршивое — Оминис, судя по всему, сам позволил этому случиться в тот вечер. Он сбежал из гостиной и заперся в спальне мальчиков, надеясь прийти в себя в тишине. Но в пустой комнате мысли завертелись ещё быстрее. Оминис подошёл к умывальнику, опёрся ладонями о холодный край фаянсовой раковины и долго стоял, слушая, как методично капает вода из крана. Бам — позор — бам — Сэллоу — бам — шкаф. Его откровенно мутило. Однокурсники вовсю пережёвывали его имя за ужином. Гойлы, Булстроуды, Паркинсоны — все эти чистокровные снобы теперь совали нос в его жизнь и потешались над Мраксом. Мракс, который «позволил себе»; Мракс, который «сломался». В ушах Оминиса навязчиво зазвучал голос отца. Тот всегда внушал сыновьям, что Мраксы не совершают ошибок и никогда не становятся посмешищем для толпы. Любая девиация в этой семье выжигалась. — Блять, — сквозь зубы процедил Оминис. Его собственный голос показался ему надтреснутым и чужим. Он рванул кран, плеснул в лицо ледяной водой, но это ничуть не помогло. Пальцы судорожно впились в края раковины, ногти со скрипом проехались по фаянсу. Себастьян не стал бы врать, — упрямо пытался защитить друга Оминис. — Себастьян — это всегда правда. Грубая, идиотская, но правда. Если он сказал, что в шкафу ничего не произошло, значит, так оно и есть. Но тогда почему вся школа тычет в них пальцами? А если… Мерлин, что если эти слухи долетят до отца и братьев? У Оминиса перехватило дыхание при одной мысли о пичьме из дома. Отцу будет плевать, что случилось на самом деле. Ему важна лишь тень, упавшая на древний род. Как доказать чистокровным фанатикам, что их наследник не опозорил фамилию? Что он не делил постель с другим парнем? С мужчиной. С грязнокровкой. Это мерзкое, ядовитое слово выскочило в голове само собой. Фамильный яд Мраксов, который Оминис годами по капле выдавливал из своего сердца, вдруг хлынул наружу, отравляя все мысли. Ему стало тошно от самого себя. Хлёсткий звук удара гулко разнёсся по пустой умывальне. Оминис не сразу сообразил, что произошло, пока собственную щеку не обожгло резкой, отрезвляющей болью. Он сам влепил себе пощёчину. Как ты смеешь?! Ему стало тошно от самого себя. Дело было уже не в грязных школьных слухах и не в злосчастном шкафу. Оминису было мерзко от того, что здесь, в тишине, он опустился до лексикона собственного отца и посмел мысленно назвать Себастьяна этим словом. Себастьяна, который единственный не побоялся на первом курсе подойти к слепому мальчику. Который годами вытаскивал его из кошмаров, делился последней тыквенной семечкой и дурацкими слизеринскими секретами. Себастьян всегда был рядом, когда мир Оминиса рушился на куски. Из всей этой душной, высокомерной чистокровной касты Сэллоу оставался единственным настоящим, живым и надёжным человеком. Оминис медленно сполз по кафельной стене и обхватил голову руками. Себастьян не был гнилью. Он был солнцем, которое Оминис никогда не видел; он был запахом надежды и уверенности; он был заботой, которая не требовала ничего взамен; он был смехом, прорезавшим удушающую тишину; он был рукой, которая всегда находила его в темноте; он был единственной истиной, в которую стоило верить; он был причиной, по которой Оминис все ещё выбирал жить. Себастьян просто не мог быть грязным. Это невозможно. Солнце не бывает грязным. Оминис сидел на холодном каменному полу, прижав колени к груди. По горящей щеке медленно покатилась одинокая слеза. Ему было стыдно до такой степени, что хотелось провалиться сквозь землю прямо в Черное озеро. Стыдно не за то, что о них болтает школа, а за то, что в минуту глупого страха он предал друга в собственных мыслях, пытаясь защитить фамилию Мраксов — фамилию, которая сама по себе была его главным проклятием.       

⚴ ═══ ❖ 🔒 ❖ ═══ ⚴

Дни в Хогвартсе тянулись невыносимо медленно. Для Себастьяна замок превратился в сплошной кошмар. Стоило ему заметить в коридоре Оминиса — бледного, с каменным лицом шагающего мимо зевак, — как в груди всё болезненно сжималось. Себастьян буквально силой заставлял себя сворачивать на другие лестницы и прикусывал язык, когда до безумия хотелось крикнуть: «Оминис, стой!» Он помнил заплаканное лицо Рейчел и её слова. Себастьян упрямо внушал себе, что если он сейчас просто исчезнет с радаров и перестанет мозолить Оминису глаза, то школьные сплетни сами собой утихнут. Он думал, что этой дистанцией наказывает себя и спасает друга от позора. Вот только со стороны это выглядело как самое позорное, трусливое бегство. Для Оминиса каждый такой случай становился очередным ударом. Он ведь знал шаги Себастьяна наизусть — этот уверенный, чуть небрежный ритм подошв по каменным плитам. Оминис отчётливо слышал, как Себастьян замирал где-то в паре ярдов от него, как между ними зависало тяжёлое молчание, а затем шаги друга резко ускорялись и удалялись прочь. Оминис понимал это по-своему: Себастьяну от него тошно. Себастьян явно помнит всё, что они натворили в шкафу, и теперь просто брезгует находиться с ним в одном помещении. А вокруг вовсю плодились слухи. Школьники больше не затыкались, когда Оминис проходил мимо. Наоборот, шуточки становились только громче и наглее, словно слепота Мракса гарантировала им полную безнаказанность. — Эй, Мракс, — ехидно бросил один из старшекурсников, когда Оминис вечером проходил мимо камина в гостиной. — Болтают, Сэллоу тебя бросил и теперь ищет компанию поинтереснее. Что, фамильные секреты его не особо впечатлили? Гостиная взорвалась хохотом. Оминис замер на месте, его пальцы на волшебной палочке мелко дрожали от подступающего гнева. — Заткнись, — процедил он. Его голос, обычно холодный и ровный, сейчас прозвучал как треснувший лёд. — А то что? — семикурсник вальяжно поднялся с дивана и сделал вызывающий шаг вперёд. — Пожалуешься Сэллоу? Так он от тебя шарахается как от драконьей оспы. Что ты такого сотворил, Мракс? Неуж- Удар пришел не от палочки. Ослеплённый яростью и диким, удушающим стыдом, он просто рванулся вперёд на звук голоса. Он вслепую вцепился в чужую мантию, послышался треск ткани, удивлённый выкрик, и они оба с грохотом покатились по каменному полу. Вокруг тут же поднялся невообразимый гвалт. Оминиса почти сразу схватили за локти и с силой оттащили в сторону, кто-то что-то орал ему прямо в лицо, но он слышал лишь бешеный стук крови в собственных ушах. Ему было наплевать на разбитый нос обидчика. Больше всего на свете Оминис сейчас боялся, что Себастьян стоит где-то здесь, в толпе слизеринцев, и молча смотрит на эту позорную драку, которая для всех вокруг стала лучшим подтверждением слухов. Я не грязный, — хотелось кричать ему. — Я не такой, как они говорят. Но Себастьян не вмешался. Не подошёл и не заступился, как делал всегда. Оминис даже не слышал его голоса в этой толпе — похоже, Себастьяна просто не было в гостиной. И это предательское отсутствие подтверждало самые худшие опасения. Оминис окончательно уверился: он действительно натворил на вечеринке что-то настолько мерзкое, что даже Себастьян — его единственный друг, его солнце — теперь брезгует иметь с ним дело. Паранойя пустила корни глубоко. В следующие дни Оминис почти перестал выходить из спальни без крайней необходимости. Он часами сидел на своей кровати в полумраке, слушая, как за окнами лениво шумят воды Чёрного озера. Себастьян возвращался в их общую комнату только поздно ночью, когда все уже спали. Он тихо ложился на свой матрас напротив, кусал губы от бессильной злости и до боли сжимал кулаки, изо всех сил заставляя себя не подходить к Оминису. Себастьян упрямо верил, что эта холодная дистанция — единственный способ заглушить грязные сплетни и спасти их дружбу. Вот только спасать, похоже, уже было нечего. Они оба тонули в этой тишине, боясь протянуть руку, потому что каждый считал, что его ладонь отравлена.