форма молчания

Прошло двенадцать дней, девятнадцать часов и двадцать шесть минут с момента, как Себастьян увидел Оминиса за ужином. Он знал это не потому, что специально следил за временем. Нет, это наглая ложь. Он считал. Конечно, глупый подсчет всего на свете — это несомненно привычка Оминиса. И раньше она забавляла Себастьяна, казалась милым пунктиком аристократа. Но сейчас ему кажется, что этот глупый непроизвольный подсчет времени — единственное, что не дает совсем с ума сойти в этой тишине. С момента, как в этом учебном году Себастьян увидел Оминиса прошло двенадцать дней, девятнадцать часов и двадцать шесть минут; с момента, когда Оминис, задыхаясь, цеплялся за его шею тонкими пальцами и шептал, просил не останавливаться, прошло семьдесят шесть дней, пятнадцать часов и двенадцать минут; с момента, когда Себастьян проснулся один не в своей кровати прошло семьдесят шесть дней, шесть часов и шесть минут. И за все это время они так и не поговорили по-настоящему. Вместо разговоров были сухие и вежливые кивки, короткие «привет», которые застревали в горле, как рыбья кость, молчаливые расхождения в коридорах, где расстояние между ними всегда оказывалось либо слишком большим — до крика, либо очень маленьким — так, что Себастьян чувствовал холод, исходящий от мантии Оминиса. Себастьян не знал, что сказать. И — что было хуже — не знал, имеет ли он право что-то говорить после того, как Оминис не пришёл в крипту ни через десять минут, ни через полчаса, ни к утру. Он ждал его тогда дольше, чем ждал любую девчонку за все свои студенческие годы; ждал с тем мазохистским упорством, на которое способен только виноватый по всем фронтам человек. Сначала — стоя (на самом деле, метался по крипте, как запертый в клетке зверь, вышагивая круги, пока голова не закружилась от запаха пыли и собственной паники). Потом — сидя на холодном камне, вжимаясь лопатками в сырую стену (хотелось, чтобы этот сраный пол промерз насквозь и заморозил его до смерти, лишь бы перестать чувствовать, как внутри всё сжимается от ожидания. Потом — просто остался, потому что уйти значило бы признать, что разговор не состоится (а он не был готов к этому). Теперь, спустя почти две недели, всё выглядело иначе, и одновременно точно так же. Оминис стал тенью. Даже не человеком, а каким-то оптическим эффектом. Он скользил между уроками, вычисляя маршруты с ювелирной точностью, будто в его голове была карта Хогвартса, где жирными крестами были отмечены места скопления людей. Он появлялся в классе секунда в секунду — ровно в тот момент, когда профессор начинал говорить и уже нельзя было привлечь внимание лишним шумом, а исчезал сразу после звонка, растворяясь в воздухе прежде, чем Себастьян успевал хотя бы набрать в легкие воздух для оклика. Если Себастьян видел его днём — Оминис всегда был за барьером из книги. Себастьян мог бы поставить свой новый котел для зельеварения, что он не читал, а просто прятался за страницами, выставляя их как щит. Если вечером — то Оминис был неподвижной статуей в библиотеке, окутанный запахом старого пергамента и одиночества. Если ночью — то никак. Оминис приходил спать тогда, когда Кейлан и Себастьян уже проваливались в сон. Его шаги по каменным плитам были осторожными, робкими, будто он искренне извинялся перед полом за каждый звук, который нарушал тишину. А уходил он на рассвете, когда комната еще тонула в сером холодном мареве, и даже сам замок, казалось, еще не до конца проснулся. Себастьян просыпался от этого почти каждую ночь. Просто от ощущения, что что-то изменилось в воздухе (будь он более драматичным, сравнил бы с поцелуем дементора). Иногда Себастьян лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал, что сходит с ума. Потому что внутри него всё вопило: встань. сделай что-нибудь. Хотелось сказать любую глупость, любое неуместное слово, лишь бы разрушить этот стеклянный купол между ними. Хотел спросить «Ты в порядке?» — и тут же задыхался от осознания того, насколько издевательски сейчас будет звучать этот вопрос. Оминис за лето вытянулся, подрос на пару сантиметров и теперь макушкой почти доставал Себастьяну до носа. И похудел на столько же килограмм — его черты лица заострились, сделав его еще более похожим на Марволо. Оминис бы проклял его за такое сравнение, но Себастьян не мог игнорировать очевидное: как иначе теперь сидит на нем мантия, как плечи стали острыми, будто обтесанный камень, как под глазами залегли несмываемые тени. Его красивые, длинные пальцы, которые раньше уверенно держали палочку, страницы, край стола — теперь иногда дрожали. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Оминис вздрагивал не резко, будто каждый раз заново собирал себя в кучу после любого, даже самого случайного прикосновения. Как будто какой-то древний защитный механизм в его крови срабатывал на миллисекунду раньше, чем его вымученная, вбитая розгами аристократичность. Себастьян каждый раз чувствовал, как внутри у него что-то скручивается в тугой, кровоточащий узел. Ему хотелось заорать. Это нечестно. Мы должны поговорить. Я скучал. Ты не можешь просто исчезнуть. Но он ничего не говорил. Потому что каждый раз, когда он видел Оминиса со стороны — с этой его прямой, как струна, спиной, с безупречной собранностью — в нем поднималось другое чувство. Липкий, парализующий страх сделать один неверный шаг, сказать одно лишнее слово, и окончательно сломать то хрупкое, невидимое равновесие, на котором Оминис сейчас держался из последних сил. Как будто тот шел по тонкой проволоке над пропастью, и любой оклик мог стать фатальным. Иногда Себастьян снова ловил себя на том, что считает. Не столько дни и часы, сколько микро-движения: сколько раз за урок Оминис меняет позу, как часто сглатывает, как долго задерживается в дверях, прежде чем выйти. Это было ненормально. Это было странно и даже попахивало одержимостью. Он знал, и всё равно не мог остановиться. А ночами снова чувствовал пустоту в комнате — зияющую, неправильную, будто кто-то вырезал из пространства важную часть. Кейлан спал на соседней кровати, раскинувшись во все стороны, как обычно. Дышал ровно и глубоко, наслаждаясь своей нормальной, понятной жизнью. А Себастьян лежал и думал, что раньше этой пустоты не было. И не потому, что Оминис физически лежал рядом. А потому что он был доступен. Раньше можно было повернуться на бок и позвать его, можно было сказать правду, остаться в его тени и чувствовать себя дома. Теперь — нельзя. Иногда Себастьян почти убеждал себя, что он всё это выдумал. Что Оминис просто устал, что это просто «трудный период». А иногда — наоборот — его накрывало такой волной отчаяния, что он с трудом сдерживался, чтобы не вскочить, не вцепиться Оминису в рукав, не развернуть его к себе силой и не выкрикнуть прямо в это бледное, застывшее лицо: скажи хоть что-нибудь. Но он смотрел ему в спину, как побитая собачонка. Двенадцать дней. Девятнадцать часов. Двадцать шесть минут. И ни одного правильного слова.

***

Как же всё по-настоящему приелось,

хочу я наконец вернуть покой.

Правда, жаль, что все уже промёрзло, и рассыпалось под гробовой доской.

Прорицание было решено прогулять единогласно. Не столько от усталости или какого-то бунта, сколько из-за того, что сам предмет был до безобразия нудным. По мнению Себастьяна, если урок не подразумевал собой взрыв чего-нибудь, то это бесполезный урок. К тому же, за все выходные он не выдавил из себя ни строчки заданного эссе, и перспектива выслушивать нравоучения профессора Онай, отчитывающей его как первокурсника на глазах у всего класса, вызывала у него зуд под кожей. Кейлан же в принципе был за любую движуху, при условии, что ради неё не нужно было совершать лишних телодвижений. На Прорицания он записался исключительно ради Натсай, наивно полагая, что это их сблизит. Но Натти, являясь дочерью преподавательницы, предмет ожидаемо не выбрала — и Кейлан до сих пор считал это личным предательством со стороны мироздания. Комната была сонной и тёплой. Занавески на высоких окнах задернули, оставив лишь узкие щели, сквозь которые пробивались косые золотистые лучи осеннего солнца. В этом свете красиво и лениво переливался сизый дым от самокрутки, завиваясь причудливыми кольцами. На подоконнике валялся криво свернутый плед, а воздух казался густым и неподвижным. Себастьян и Кейлан сидели прямо на полу, напротив друг друга, раскинув взрывающиеся карты. — Я всё ещё считаю, что это нечестно, — буркнул Кейлан, с подозрением тасуя колоду. Пальцы его двигались чуть медленнее обычного, выдавая действие травы. — У тебя подозрительно удачная рука. Ты их заговариваешь, признайся? — Опыт, друг мой, не пропьешь, — фыркнул Себастьян, откидываясь назад и опираясь локтями на край кровати. — Хотя, признаться, попытки были. Карта у него в пальцах внезапно вспыхнула и хлопнула, осыпав его мантию яркими искрами. Себастьян даже не вздрогнул. — Видишь? — довольно добавил он, стряхивая пепел. — Подтверждено магией. Сама судьба говорит, что я сегодня в ударе. Они играли уже почти сорок минут. Время под кайфом тянулось мягко, без острых углов. Они лениво перебрасывались новостями, передавая друг другу косяк, и Себастьян чувствовал, как колючая проволока в его груди наконец-то ослабевает. — Я всё лето провёл с дядей, — сказал Себастьян, небрежно бросая карту на ковёр. — Только он, я и триста квадратных метров ебучего огорода. Никакой магии, только сорняки и нравоучения. — Звучит как изощренное наказание, — заметил Кейлан, прищурившись от дыма и внимательно изучая свои карты, будто видел их впервые. — Я бы сбежал на вторую неделю. — Не надо меня жалеть, Морвен, — отмахнулся Себастьян, ухмыляясь своей самой дерзкой улыбкой. — Тяжелый физический труд идет на пользу моему имиджу. Ты вообще видел мой загар? Себастьян, откровенно кокетничая, картинно тряхнул волосами и подмигнул. Он научился этой манере самопрезентации у Рейчел — та всегда знала, как подать себя так, чтобы окружающие забывали, о чем вообще шла речь. Сейчас, в этом полумраке, он чувствовал себя почти тем старым Себастьяном — легким, обаятельным и совершенно свободным от вины. — Я видел, как ты выглядишь после трёх дней на солнце, — хмыкнул Кейлан, пуская тонкую струю дыма в потолок. — Это не загар, Себ. Это больше похоже на ожог третьей степени. Ты был красный, как вареный рак. — Зато держится дольше, чем этот ваш хваленый загар с морей, — парировал Себастьян, лениво тасуя вспыхивающие карты. — А еще мы с Эвандером курили маггловские сигареты. — И как? Сильно крепче наших? Кейлан разложил веер карт и одну, с изображением огненного саламандры, бросил в центр. — Полное говно, — отмахнулся Себастьян. — А потом мы подожгли сарай... Наступила пауза, наполненная только тихим шипением догорающего косяка. — ...случайно, — добавил он. — Мы просто недооценили маггловские спички. — Конечно, — протянул Кейлан с ехидной ухмылкой. — Кому нужны палочки и заклинания, когда есть спички и две левые руки. И как? — Сарай пал смертью храбрых в неравном бою. Соломон прочитал нам лекцию о том, что магия — это привилегия, которую нужно заслужить, — вздохнул Себастьян, и на мгновение в его глазах мелькнула тень старой обиды. — И заставил нас восстанавливать всё вручную. До последней доски. Без палочек. Мои ладони потом неделю пахли сосной и мозолями. Кейлан негромко рассмеялся — звук был теплым, вибрирующим. Он откинулся назад, опираясь лопатками о край своей кровати, и чуть запрокинул голову. Себастьян пару раз расфокусировано моргнул. Под действием травы зрение стало странным: он вдруг начал замечать то, на что раньше не обращал внимания. Он старался не концентрироваться на том, как кадык Кейлана чуть дергается, когда тот сглатывает. На том, как его мягкие, чуть вьющиеся волосы собраны на затылке в этот смешной, небрежный хвостик, из которого выбились несколько прядей. И на том, как Кейлан красиво выдыхает дым через полуоткрытые, влажные губы. Это всё выглядело крайне неправильно. В голове Себастьяна на пол секунды всплыл образ Оминиса — бледного, закрытого, холодного. Но здесь и сейчас, в этом золотистом полумраке, Кейлан был до одури красивым. — А мы ездили во Францию, — сказал Кейлан с той особой интонацией, в которой уже заранее пряталась хорошая история. — Родители, замки, вино, вот это всё. И я познакомился с… Он сделал многозначительную паузу, явно наслаждаясь тем, как Себастьян ждет продолжения. — …невероятной красоткой. Настоящая француженка. Имена, фамилии — всё мимо, но глаза… Себастьян приподнял бровь. — Продолжай, герой-любовник. — Мы целовались, — гордо сообщил Кейлан, и его щеки чуть порозовели то ли от воспоминаний, то ли от дыма. — Много. Прямо в саду ее отца. — Ну конечно, — хихикнул Себастьян, почему-то смущаясь. — Хорошо, что её папаша нас не застукал, — добавил Кейлан уже тише. — Он бы меня проклял, Себ. Причем каким-нибудь мерзким французским сглазом. Но, честное слово, это того стоило. Себастьян улыбнулся автоматически. Он поддержал смех, даже бросил какую-то дежурную, острую шутку про французскую драматичность и горячую кровь. И только спустя минуту заметил, что его собственные пальцы сжались на картах сильнее, чем нужно, сминая края плотного картона. Они доиграли партию, потом еще одну. Карты хлопали, искры вспыхивали и медленно гасли в воздухе, оседая пеплом на ковер. Время текло ровно, уютно, словно они были заперты в пузыре, где ничего не происходит и никто не может причинить боль. — Слушай, — протянул Кейлан, всё так же глядя в потолок и не поворачиваясь к Себастьяну. — А с Оминисом… всё нормально? Себастьян вскинул голову. Сердце, до этого лениво бившееся в такт накуренному покою, пропустило удар. — Мм? — переспросил он, чувствуя, как реальность, от которой он так успешно бежал последние сорок минут, начинает просачиваться сквозь щели в занавесках. — Ну, у вас там… Боже, — простонал Кейлан, закрывая лицо ладонью, — не заставляй меня говорить это вслух. Это звучит чертовски неловко. Он махнул свободной рукой, будто отгоняя назойливое насекомое или слишком интимную мысль, которую он случайно подсмотрел. — Просто… как у вас там. Всё нормально? Себастьян медленно выдохнул. Дым вышел из легких ровной серой струей. Он чувствовал, как под кайфом его реакции замедляются, а слова приходится подбирать, словно разбросанные по полу детали сложного механизма. — Ты сейчас про, — он запнулся, чувствуя, как уши обдает жаром, — тот поцелуй перед отъездом? — Слушай, чувак, — Кейлан негромко хохотнул, и в этом смехе была обезоруживающая честность. — Я, может, и сам впервые поцеловался только пару недель назад и не сильно в этом разбираюсь. Не эксперт, так сказать. Он хмыкнул и добавил уже тише, глядя куда-то в сторону задернутых штор: — Но у вас был не поцелуй. Буквально на секунду мир вокруг Себастьяна перестал вращаться. Сердце глухо ударило в ребра. Ну конечно Кейлан понял, он не идиот. Его отчаяние, его жадность, то, как он буквально впился в Оминиса, пытаясь надышаться им на два месяца вперед — всё это было выставлено напоказ. — Ты слишком наблюдательный, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Это профессиональное, — Кейлан пожал плечами, возвращаясь к своему привычно-легкому тону. — Я просто пытаюсь понять, надо ли мне идти к директору и просить отдельную комнату, чтобы не мешать вашему… воссоединению. Себастьян опустил взгляд на карты. Красочные картинки плыли перед глазами, сливаясь в неразличимые пятна. Вспомнился Оминис в Большом зале — холодный, пустой, ни разу не посмотревший в его сторону за две недели. Вспомнилась тишина за пологом кровати. — Нихуя у нас нет, Кейлан, — сказал он тихо, и в этом коротком «нихуя» было столько горечи, что она, казалось, перебила вкус травы. — Можешь сидеть на жопе ровно. Прошло несколько минут. Тишина в комнате не была давящей — она была тягучей и вязкой, как патока, разбавленная сизым дымом. Себастьян чувствовал, как его сознание плавно дрейфует где-то в стороне от привычных проблем, от счетов времени и от гнетущих коридоров поместья Мраксов. Впервые за долгое время внутри было непривычно тихо. Грызущее чувство вины, которое обычно сопровождало любую мысль об Оминисе, сейчас казалось чем-то далеким, почти нереальным — словно это была история, прочитанная в старой книге, а не его собственная жизнь. Внезапно Кейлан поднял голову, его глаза, чуть прищуренные от дыма, сфокусировались на Себастьяне. В них не было привычной насмешки или подначки, только странное, острое любопытство, перемешанное с азартом первооткрывателя. Кейлан выглядел растерянным — его пальцы нервно перебирали край мантии — но при этом в его позе появилось нечто решительное. — Можно тогда поцелую? — спросил он вдруг. Голос Кейлана дрогнул на середине фразы, сорвавшись в мальчишеский фальцет, но он тут же взял себя в руки и поправился, стараясь звучать максимально буднично: — Просто интересно. Ну, знаешь… эксперимента ради. Чисто по-дружески. Не по-гейски. Он смотрел на Себастьяна в упор, ожидая реакции — удара, смеха или… согласия? Себастьян даже не успел усмехнуться. Накуренное сознание еще только переваривало дерзость услышанного, а Кейлан уже сменил позу. Он неуклюже подполз к нему на четвереньках, сокращая те несколько метров, что их разделяли. Его движение было быстрым и немного неловким, как у большого котёнка. Шершавый ворс ковра тихо шуршал под его коленями. Он остановился вплотную, так близко, что Себастьян почувствовал исходящий от него жар и горьковатый, въевшийся в мантию запах травки. Кейлан замер на мгновение, его глаза на секунду расширились, отражая солнечный луч из щели в шторах, а потом он просто подался вперед, прижимаясь губами к губам Себастьяна. Это был простой прямой контакт — просто губы к губам. Без нажима, без техники, почти по-детски. Кейлан тут же зажмурился так отчаянно и плотно, будто прыгал с Астрономической башни. Через пару секунд он отстранился, но не отполз назад. Он остался сидеть совсем рядом, почти касаясь коленями бедер Себастьяна. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым, а взгляд — задумчивым и почти пытливым. Он смотрел на Себастьяна так, словно проводил сложный алхимический опыт и прямо сейчас проверял, не пошел ли из реторты черный дым и не превратился ли мир вокруг них в тыкву. Себастьян почувствовал, как по лицу сама собой расплывается широкая, накуренная улыбка. Ему было чертовски, невероятно легко. Впервые за вечность в его голове не было Оминиса с его осуждающим молчанием, не было Анны, не было груза ответственности за провалы и предательства. Никаких сложных клятв. Никакого «навсегда». Просто Кейлан. — Ты так же свою француженку целовал? — спросил он. Его собственный голос показался ему чужим — слишком низким, вибрирующим где-то глубоко в груди. Он смотрел на Кейлана и видел его растрепанный хвостик, покрасневшие уши и эти губы, которые только что коснулись его собственных. И это было правильно в своей неправильности. Кейлан неуверенно, почти заторможенно кивнул, всё ещё не сводя глаз с лица Себастьяна. Этого короткого жеста Себастьяну хватило. Ему до зуда в ладонях хотелось действия, хотелось чего-то осязаемого, что вырвало бы его из вязких раздумий об Оминисе. Он резко подался вперед, перехватывая запястье Кейлана и сжимая его в своей горячей ладони. Одним уверенным, почти грубым рывком он потянул парня на себя. Кейлан, не ожидавший такой резкости, охнул, потерял равновесие и буквально рухнул Себастьяну на бёдра, инстинктивно ухватившись за его плечи. Второй рукой Себастьян мгновенно нащупал резинку на затылке Кейлана. Одним ловким движением он сорвал её, заставляя темные рыжие волосы рассыпаться по плечам, и тут же глубоко зарылся пальцами в эту густую, чуть спутанную копну. Это было невероятно приятно — чувствовать под подушечками пальцев живое человеческое тепло и мягкость, не стесненную никакими условностями. Себастьян поцеловал его снова. На этот раз это был не просто контакт — он накрыл губы Кейлана своими, властно и плотно, пробуя их на вкус, давая тому время привыкнуть к этой странной, внезапной близости и весу чужого тела. Кейлан был теплым, почти горячим. От него пахло жженой травой, какими-то заморскими апельсинами, которые он таскал из столовой, старыми книгами и чем-то очень домашним, уютным. Себастьяну до дрожи нравилось, что сейчас всё было так просто. Никакой магии, никаких клятв на крови, никакого «я должен тебя спасти». Затем он углубил поцелуй. Его язык скользнул внутрь, настойчиво и влажно, исследуя рот Кейлана, требуя ответа. Тот замер на секунду, застигнутый врасплох этой интенсивностью, а потом начал подстраиваться. Кейлан отвечал неумело, порой задевая зубами губы Себастьяна, но с какой-то трогательной, обезоруживающей отдачей. Себастьян чувствовал, как Кейлан мелко дрожит в его руках — и ему было приятно думать, что эта дрожь вызвана не страхом перед ним, а избытком новых, оглушительных ощущений. Ему определенно это нравилось. Нравились эти мягкие, податливые губы, нравилось, как смешно путаются длинные волосы Кейлана в его пальцах, и особенно — это редкое, почти забытое чувство, что прямо сейчас он не делает ничего плохого. Здесь, в этом герметичном облаке дыма, не было места для вины. Она не могла просочиться сквозь задернутые шторы. Были только руки Кейлана, вцепившиеся в его мантию, его прерывистое, жаркое дыхание и это странное, пьянящее спокойствие, которого Себастьяну не давали никакие зелья. Через несколько минут Себастьян отстранился — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы видеть затуманенные, расширенные зрачки Кейлана. Он медленно, почти дразняще, провел кончиком языка по его нижней губе, слизывая остатки влаги, словно ставя финальную точку в этом странном уроке. — Вот так в следующий раз её поцелуешь, понял? — прошептал он прямо в губы Кейлану. В его голосе смешалась накуренная, бархатистая хрипотца с тем самым наставническим превосходством, которое Себастьян так любил примерять на себя. Сейчас он чувствовал себя старше, опытнее и, самое главное — свободнее. Кейлан растерянно кивает. Он только несколько раз часто и быстро моргает, пытаясь сфокусироваться на лице Себастьяна, которое плывет перед ним в сизом мареве. На его лице застыл странный, горько-сладкий коктейль из страха, абсолютной растерянности и чего-то еще — глубокого и непонятного даже ему самому. Он аккуратно, медленно, словно боясь рассыпаться на куски от любого резкого звука, слегка отодвинулся назад. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она другая. Кейлан смотрел на Себастьяна, будто договариваясь сам с собой, взвешивая что-то на невидимых весах. Наконец, приняв какое-то негласное внутреннее решение, он подался вперед. Медленно, почти осторожно Кейлан лег Себастьяну на грудь, утыкаясь носом в плотную, пахнущую домом и табаком ткань его рубашки. Он всё еще немного дрожит мелкой, едва заметной дрожью человека, который только что переступил черту, о существовании которой даже не подозревал. Мир Кейлана Морвена только что расширился, и это было чертовски страшно. — Можно я вот так вот чуть-чуть полежу? — тихо, почти неразличимо шепчет Кейлан ему в грудь. — Ты только никому не говори, хорошо? Пожалуйста. Себастьян коротко смеётся. Этот смех — удивительно добрый, лишенный того едкого яда и сарказма, которые он обычно добавляет. Он обхватил Кейлана за плечи, притягивая ближе, и упер подбородок ему в макушку, чувствуя мягкость его распущенных волос. — Полежи, — выдыхает он. — Я никому не скажу. Себастьян полулежит-полусидит на полу, откинувшись спиной на жесткий край своей кровати. Его ноги согнуты в коленях и чуть расставлены, создавая для Кейлана безопасное пространство, своего рода живой кокон. А между ними, прижавшись щекой к его груди и слушая ровный, размеренный стук сердца, который постепенно успокаивает их обоих, лежит Кейлан. Дым от травки всё ещё лениво витает под потолком, путаясь в тяжелых складках занавесок. И Себастьяну в этот момент кажется, что весь мир за пределами этой комнаты — с его Нумерологией, Мраксами, проклятиями и вечным чувством вины — это просто чья-то очень затянувшаяся и крайне неудачная шутка. Здесь, в этом облаке дыма, было тепло. И здесь, впервые за двенадцать дней, девятнадцать часов и двадцать шесть минут, Себастьяну не нужно было считать секунды.

Под звуки кассет мы уснем вдвоем,

навеки забыв про тревоги и зло.

И магию канувших лет призовем,

чтоб вновь наши души в одну заплело.