форма молчания

Кейлан всё-таки задремал. Его дыхание стало совсем тихим, ровным и едва заметно щекотало кожу Себастьяна сквозь тонкую ткань рубашки. Тело парня окончательно обмякло, налилось приятной тяжестью и стало удивительно уютным и живым греющим коконом. Себастьян продолжал медленно перебирать его волосы, пропуская темные, чуть спутанные пряди сквозь пальцы. Это монотонное, почти механическое занятие казалось ему сейчас высшим проявлением смысла, единственной важной задачей во всей вселенной. Его несло по мягким, ленивым волнам; ему безумно нравилось всё: и этот косой золотистый свет, разрезающий комнату пополам, и густое тепло, исходящее от Кейлана, и сама возможность просто замереть, не отвечая ни перед кем за свое существование. Где-то на периферии сознания еще мелькал образ Оминиса, вызывая привычный, тупой укол где-то под ребрами, но Себастьян лениво отмахивался от него, как от назойливого насекомого. Сейчас было слишком хорошо. Тепло Кейлана было осязаемым, честным, понятным и, что важнее всего, — не требующим никаких клятв и искуплений. Дверь в комнату открылась почти бесшумно, Оминис замер на пороге всего на долю секунды. Его ноздри едва заметно дрогнули, втягивая тяжелый, застоявшийся воздух, пропитанный сладковатым дурманом травки и сонной близостью двух тел. Он не произнес ни слова и не споткнулся, но Себастьян физически ощутил, как сама структура пространства в комнате изменилась. Она вдруг стала жесткой, колючей и стерильной, словно в теплое озеро бросили кусок сухого льда. Оминис прошел внутрь, и в каждом его движении, в идеальном развороте плеч и стуке каблуков сквозило такое ледяное достоинство, что Себастьяну стало тошно. Резкий, почти свистящий взмах палочки. Тяжелые бархатные шторы с грохотом разъехались в стороны, вскрывая их убежище. Окна распахнулись настежь, и в комнату, сметая сизый дым, ворвался поток резкого осеннего воздуха, пахнущего озоном, сырой землей и неминуемым холодом. Ослепительный, нефильтрованный свет ударил Себастьяну прямо в лицо, заставляя зажмуриться до цветных пятен. Кейлан недовольно застонал во сне, смешно сморщив нос, и инстинктивно попытался зарыться лицом еще глубже в грудь Себастьяна, ища в нем спасения от этого бесцеремонного, ворвавшегося извне дня. Себастьян не пошевелился, не оттолкнул его, а наоборот — продолжал мерно поглаживать Кейлана по плечу, щурясь от безжалостного солнца, и во все глаза смотрел на Оминиса. В этом беспощадном сиянии, на фоне кружащихся в воздухе миллиардов золотистых пылинок, Оминис выглядел неестественно, почти пугающе красиво. Для накуренного мозга Себастьяна он казался вейлой, падшим ангелом, воплощением всех маггловских богов сразу. Кем-то из древних легенд — существом, сотканным из чистого света и ослепительной красоты, от которой сводило зубы. Оминис подошел к своей кровати, вытряхнул из сумки одни учебники и методично сложил другие. Щелчки застежек звучали как выстрелы в этой тишине. — Прорицание закончилось семь минут назад, — не оборачиваясь, произнес Оминис. Его голос был ровным, отполированным до блеска и лишенным каких-либо эмоций, что было гораздо хуже любого крика или проклятия. — Мы в курсе, — отозвался Себастьян. Его собственный голос показался ему чужим: слишком низким, вибрирующим где-то глубоко в грудной клетке. — Решили, что наше будущее и без чаинок в чашках выглядит достаточно туманным. Оминис наконец медленно повернул голову в их сторону. Его слепые, подернутые серебристой дымкой глаза, казалось, смотрели прямо на то, как горячая ладонь Себастьяна покоится на лопатке Кейлана. Как пальцы запутались в его волосах. — Запах в этой комнате становится невыносимым, — тихо сказал он. — Проветривай чаще. — Тебе мешает дым? — Себастьян одурманено хихикнул, чуть приподнял бровь, не убирая руки с плеча Кейлана. — Мне мешает всё, что заставляет тебя забывать, кто ты есть, Себастьян. Оминис легко закинул сумку на плечо и направился к выходу. Его движения были безупречно точными, словно он видел каждый сантиметр этой комнаты, заваленной свитками, картами и брошенной одеждой, и презирал его. — Я просто отдыхаю, Оминис, — бросил ему в спину Себастьян, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с обожанием. — Это не преступление. Оминис остановился у самой двери. Он не обернулся, но его затылок, открытая шея, прямая линия спины — всё это буквально кричало о напряжении, которое он пытался скрыть. — Преступление, mon cœur, — прошептал он, и французское обращение ударило Себастьяна под дых, — это думать, что ты можешь просто обнулить счет. Дверь закрылась за ним с тихим, финальным щелчком, который отсек свет от тепла. Себастьян остался сидеть неподвижно, оглушенный этим коротким звуком. В голове всё еще навязчиво крутились нелепые истории Кейлана про Францию, про смешных девчонок и неловкое лето, которое казалось таким легким и простым. Но одно-единственное слово Оминиса, произнесенное с его безупречным, высокомерным акцентом, который годами вбивали в него гувернеры в доме Мраксов, мгновенно превратило всю эту легкость в дешевый фарс. Это был не просто ответ, это был изысканный удар. Оминис, даже не видя их, прочертил невидимую линию, напомнив Себастьяну, кому он принадлежит на самом деле — на каком бы языке он ни пытался заговорить с другими. Француженки Кейлана были просто фоновым шумом, в то время как mon cœur Оминиса прозвучало как приговор. Себастьян посидел еще несколько минут, слушая, как гудит в ушах. Холодный воздух из окна медленно, слой за слоем, вытеснял остатки густого тепла, оставленного Кейланом. Он не злился. В его нынешнем состоянии ярость была недоступной роскошью; была только странная, отстраненная меланхолия, похожая на пыль, танцующую в солнечном луче. Он осторожно выбрался из-под сонного парня. Кейлан был мягким и податливым. Себастьян подхватил его под мышки, перетаскивая на свою кровать — та казалась надежнее, чем смятый ковер. Кейлан что-то невнятно пробормотал, сворачиваясь калачиком на измятых простынях, и на мгновение Себастьян замер, рассматривая его спокойное лицо и растрепанные волосы. Поддавшись короткому, неосознанному порыву — то ли пытаясь закрепить это мимолетное чувство покоя, то ли прощаясь с ним, — он наклонился и коснулся губами виска Кейлана. Укрыл его пледом по самый подбородок, словно пряча от всего мира. Тот едва заметно улыбнулся во сне и окончательно затих, превращаясь в еще одно мирное воспоминание. Себастьян выпрямился, коротким рывком поправил манжеты рубашки и вышел в коридор. Ему нужно было найти Оминиса. Не для того, чтобы оправдываться — оправдания требовали логики, которой у него сейчас не было, — а просто чтобы убедиться, что тот ослепительный свет, который Оминис принес в комнату, не был галлюцинацией. Он почти бежал. Коридоры подземелий Слизерина казались бесконечно длинными, стены — влажными и какими-то пугающе живыми. Он увидел удаляющуюся спину Оминиса: безупречная осанка, ритмичный стук каблуков, затылок, застывший в ледяном презрении. Это высокомерие в каждом шаге, эта способность Оминиса просто уйти выводила Себастьяна из себя. — Оминис! Подожди! — голос ударился о своды и вернулся гулким эхом. Оминис даже не замедлился. Он шел так, словно за его спиной была пустота, словно Себастьян Сэллоу превратился в навязчивый шум, не заслуживающий внимания. Накуренный мозг Себастьяна, еще недавно плававший в теплой патоке, внезапно вспыхнул острым, детским упрямством: «Ну уж нет, не уйдешь. Не в этот раз». Пальцы сами нащупали палочку в кармане. Движение было коротким, почти инстинктивным. — Петрификус тоталус! — выдохнул он. Заклятие получилось небрежным, смазанным из-за тумана в голове. Вместо того чтобы превратить Оминиса в неподвижную каменную статую, оно лишь грубо сковало его мышцы, лишая контроля над телом. Оминис резко дернулся, его равновесие сломалось, и он начал заваливаться назад, прямо на холодные камни пола. Себастьян рванулся вперед, чувствуя неестественную прыть, и едва успел подхватить его под мышки, предотвращая удар. — Попался, — шепнул он прямо в ухо Оминису. Кожа друга была холодной, и Себастьян прижался к ней губами, обжигая ее своим горячим, пахнущим дымом дыханием. — А вот теперь мы поговорим. Оминиса трясло. Заклятие действовало криво, рывками: он не мог пошевелить руками или ногами, но его челюсть осталась свободной. Из его горла вырвался поток шипящих звуков — яростная, грязная смесь английского деревенского мата, которого он нахватался у Себастьяна во время их вылазок, и чистого, ядовитого парселтанга. Это звучало как предупреждение разъяренной кобры, готовой к броску, но для Себастьяна это была самая прекрасная музыка на свете. Он жадно смотрел на искаженное гневом лицо друга, на его побелевшие губы, и ему казалось, что Оминис еще никогда не был таким настоящим. Таким достижимым. Таким… его. Не теряя времени, Себастьян перехватил Оминиса поудобнее и, кряхтя, закинул его на плечо. Вес друга ощущался отчетливо, но под кайфом он не казался неподъемным — скорее правильным, как долгожданная, честно заработанная ноша. Он быстро свернул в первый попавшийся туалет, подальше от лишних глаз. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы затащить Оминиса внутрь и усадить его на узкий каменный подоконник. Заклятие всё еще удерживало Оминиса в нелепой, скованной позе: он заваливался на бок, как брошенная кукла, и это зрелище вызвало у Себастьяна приступ почти болезненной нежности. — Тише, тише, — пробормотал Себастьян, словно успокаивая дикого зверя. Он бесцеремонно выпрямил его, схватил за колени и раздвинул ноги Оминиса, вставая вплотную между них. Теперь он фактически прижимал друга к окну своим телом, запертый в тесном пространстве между камнем и собственной страстью. Он лишил Оминиса любой возможности отстраниться. — Ты… больной… ублюдок… — выплюнул Оминис. Его голос дрожал от такой концентрации ярости, что, казалось, мог воспламенить воздух. Бесцельно мечущиеся зрачки пытались сфокусироваться на источнике угрозы. — Сними… это… немедленно! Себастьян улыбнулся медленно, тягуче, словно сама эта улыбка была частью его бреда. Он почти нежно коснулся кончиками пальцев бледной щеки Оминиса, чувствуя, как того мелко колотит от негодования и бессилия. — Нет, — мягко ответил он, и в этом шепоте проскользнула пугающая уверенность. — Ты слишком долго уходил, Оминис. Теперь посидишь и послушаешь. — Пусти… — Оминис едва шевелил губами. В этом единственном слове, вытолкнутом сквозь зубы, было столько брезгливости и загнанного, темного отчаяния, что любой другой на месте Себастьяна отшатнулся бы, как от удара. Но Себастьян не мог. Он был переполнен словами, которые жгли его изнутри всё лето; словами, которые он сотни раз выкрикивал в пустоту своей комнаты в Фелдкрофте. Теперь, когда Оминис был здесь — скованный заклятием, прижатый к холодной стене туалета, пахнущий ледяным недовольством и чистотой — ванна терпения переполнилась и затопила соседей. — Прости меня, — выдохнул Себастьян, подаваясь вперед так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Оминис, пожалуйста, просто выслушай. Я такой долбаеб. Я всё это лето прокручивал в голове тот поцелуй в ебучем шкафу и ненавидел себя за то, что напугал тебя. За то, что испортил всё своей тупостью. Прости за ложь, за каждое слово, которое я не договорил, за то, что втянул тебя в эту хуйню. Я был слеп, Оминис. Я, блять, смотрел на тебя и не видел, насколько тебе больно, потому что был слишком занят собственной агонией. Он перехватил неподвижные, холодные ладони Оминиса, прижимая их к своим губам. Кожа была ледяной, почти неживой, и Себастьян принялся исступленно целовать его пальцы, костяшки, запястья, стараясь согреть их своим дыханием, своей кожей, своей жизнью. — Мне так не хватало тебя. Блять, каждая секунда без твоего голоса, без твоего осуждающего молчания… это было как пытка. Я готов на что угодно. Хочешь, я никогда больше не возьму палочку в руки? Хочешь, я уеду на край света, если ты так скажешь? Но только не молчи, блять, ради бога. Не смотри сквозь меня. Ты — единственное, что в моей жизни еще имеет смысл. Ты — мой свет, и я клянусь, я больше никогда не позволю себе забыть об этом. Он замолчал на секунду, захлебываясь собственной искренностью, и осторожно коснулся щеки Оминиса ладонью, оглаживая скулу большим пальцем. В его глазах, затуманенных травой, Оминис сиял. Себастьян ждал чего угодно — ответной ярости, крика, проклятий; даже если бы Оминис сейчас плюнул ему в лицо, это было бы реакцией. Но Оминис не реагировал. Он зажмурился так сильно, что вокруг глаз собрались мелкие морщинки. Он почти не дышал — его грудная клетка едва заметно поднималась, застыв в каком-то судорожном, ломаном полувздохе. Он не слышал признаний. Для него этот вкрадчивый, нежный шепот Себастьяна, эти внезапные теплые касания и поцелуи рук были до ужаса, до тошноты знакомы. Так старший брат заходил в его комнату перед тем, как проклясть. Так в доме Мраксов ласка всегда была прелюдией к пытке. Каждое «прости» звучало как замах плетью. Накуренная эйфория Себастьяна начала медленно осыпаться горьким пеплом. Он увидел эту мелкую, неконтролируемую дрожь в челюсти Оминиса. Увидел, как тот буквально вжимается в стекло подоконника позади себя, пытаясь стать как можно меньше, как будто ожидая неминуемого физического удара. Оминис ждал не любви. Он ждал боли. — Скаж… Оминис? — Себастьян отдернул руку, словно обжегся о раскаленное железо. Его голос внезапно потерял всю свою хриплую уверенность, став испуганным, тонким и совсем детским. — Ты меня слышишь? Солнце? Себастьян вскинул палочку; его пальцы, еще минуту назад ласково гладившие чужую кожу, теперь крупно дрожали. Остатки накуренного тумана в голове мгновенно выветрились, сменившись ледяным, липким, отрезвляющим ужасом. — Фините инкантатем, — выдохнул он. Оковы заклятия спали рывком. В ту же секунду Оминис содрогнулся всем телом, словно по его венам вместо крови пустили жидкое пламя. Из его груди вырвался звук, который еще долго будет преследовать Себастьяна в кошмарах: сдавленный, надрывный полу-крик, переходящий в судорожный, захлебывающийся всхлип. Оминис почти задохнулся им. Его мышцы, которые Себастьян насильно удерживал в неподвижности, отозвались резкой, режущей болью при первой же попытке сделать вдох. Оминис соскользнул с подоконника. Его колени подогнулись, кости словно превратились в труху, и он едва не рухнул на кафельный пол, в последний момент вцепившись пальцами в край раковины. Керамика отозвалась могильным холодом. Костяшки пальцев побелели, кожа натянулась до предела. Для него мир вокруг перестал существовать — исчезли звуки Хогвартса, исчез запах осени. Остались только вспышки ослепительной тьмы перед глазами и невыносимый, нарастающий звон в ушах, похожий на гул погребального колокола. Ему казалось, что стены туалета начали медленно, со скрежетом сходиться, превращаясь в узкую кладовую в доме Мраксов, где его запирали в детстве после «уроков» магии. Воздух стал густым, едким, как застоявшийся яд. Нежные слова Себастьяна, его горячее, пахнущее травой дыхание на коже и эти исступленные поцелуи рук — всё это слилось для Оминиса в один бесконечный кошмар. Ласка была прелюдией. Насилие было финалом. Оминис широко открывал рот, пытаясь зачерпнуть хоть каплю кислорода, но горло сковало беспощадным спазмом. Каждый вдох давался с хрипом, словно он пытался дышать через битое стекло, которое изнутри резало легкие. — Не- не надо… — голос был неузнаваемым — сорванным, настолько наполненным ужасом, что Себастьян инстинктивно отступил на добрых три шага, вжимаясь спиной в дверь. — Не трогай… Оминис не достал палочку. Даже сейчас, когда его рассудок тонул в этом аду, глубоко запрятанное, почти болезненное нежелание причинить вред Себастьяну удерживало его руку. Вместо этого он судорожно обхватил себя руками, буквально впиваясь короткими ногтями в собственные предплечья через ткань мантии. Он раздирал сукно, пытаясь нащупать границы собственного тела, удержать ускользающую душу внутри оболочки, которую предательски колотила крупная, ритмичная дрожь. Это был страх существа, которое заперли в клетке и долго, методично ломали, пока от воли не остались одни осколки. Воздух, еще секунду назад пахнущий озоном, теперь казался Оминису раскаленным свинцом. Легкие словно превратились в неподатливый камень. Его слепые глаза метались, зрачки расширились до предела, поглощая остатки света, а лицо приобрело мертвенно-бледный, почти восковой оттенок. Он умирал от этого воздуха. Он умирал от этого присутствия. — Оминис, боже… Оминис, я не хотел, — голос Себастьяна сорвался на шепот. Он стоял, бессильно опустив руки, боясь даже вздохнуть, боясь пошевелиться. Каждое его слово теперь падало на Оминиса как удар хлыста, заставляя того вздрагивать и еще сильнее вжиматься в стену. Себастьян смотрел на дело своих рук; это он заставил Оминиса снова стать маленьким мальчиком, которого пытали за то, что он был другим. А Оминис продолжал задыхаться. Звук его прерывистого, свистящего дыхания заполнял всё замкнутое пространство туалета, отражаясь от холодного кафеля и острыми осколками врезаясь Себастьяну прямо в сердце. Каждое содрогание узких плеч ощущалось ударом. Его колотило так сильно, что зубы выбивали дробную чечетку. Оминис зажмурился, впиваясь веками в глазницы, хотя вечная темнота и так была его единственным домом. Но сейчас она стала враждебной, населенной призраками. В ней отчетливо слышался сухой, змеиный шепот Марволо. В ней тошнотворно явственно ощущался тяжелый запах дорогого парфюма отца — аромат власти и неизбежного наказания. И нежный, сорванный голос Себастьяна, его отчаянные признания и поцелуи — всё это в истерзанном сознании Оминиса превратилось в липкую, мерзкую паутину. В ловушку, из которой не было выхода. Для Оминиса в эту минуту Себастьян перестал быть другом. Он перестал быть тем, с кем можно было делить тишину Крипты. Он стал еще одним Мраксом. Еще одним существом, которое использовало магию, чтобы подавить, обездвижить, лишить последней крупицы воли. — Уйди! — Оминис сорвался на крик, который тут же захлебнулся мучительным, лающим кашлем. Он вжался лопатками в ледяной кафель, бессильно сползая по стене вниз. — Не- не трогай меня! Он выставил перед собой дрожащую, ставшую почти прозрачной ладонь, словно пытаясь оттолкнуть невидимого монстра, который уже занес над ним когти. В этот момент Оминис Мракс не был ни гордым аристократом, ни блестящим студентом. Он был изломанным ребенком, который съежился в ожидании удара. И самым невыносимым — самым отвратительным — было то, что этот удар наносил тот единственный человек, которому он когда-то позволил коснуться себя без содрогания. Воздуха не было; Оминис чувствовал, как его сердце бьется где-то в самом горле — часто, аритмично, словно пойманная птица, которая в безумном ужасе разбивается о клетку собственных ребер. Себастьян замер, боясь даже дышать. Он видел, как Оминис буквально задыхается от его близости, от его хороших намерений. Каждое признание, которое он прошептал минуту назад, каждое ласковое слово теперь казалось ему ядом, который он собственноручно вливал в Оминиса. Он видел, как Оминис тонет. Прямо здесь, на сухом полу, захлебываясь в пустоте, которую сам же Себастьян и создал своим «слабеньким» заклятием. Его парализовало на мгновение от осознания содеянного, но когда Оминис в очередной раз судорожно всхлипнул, не в силах протолкнуть кислород в спазмированные легкие, Себастьян отбросил страх. Он медленно, почти крадучись, подошел ближе. — Нет! Уйди! — Оминис попытался оттолкнуться, его слабые ладони беспорядочно уперлись в грудь Себастьяна, но тот лишь сильнее сжал кольцо рук. Себастьян буквально смял его в объятиях, прижимая к себе с такой неистовой силой, что между их телами не осталось даже прослойки воздуха. Оминис бился в его руках, как пойманный зверь; он дергал плечами, пытался вывернуться, его ногти царапали плотное сукно мантии Себастьяна, а из горла вырывались рваные, нечленораздельные звуки. Это была борьба не с Себастьяном, а с призраками поместья Мраксов, которые обрели плоть. — Оминис, это я. Слушай мой голос. Это Себастьян, — он шептал это прямо в висок, в самое ухо, стараясь своим голосом перекрыть тот оглушительный звон и шепот предков в голове друга. — Дыши вместе со мной. Слышишь? Раз, два. Это я. Я здесь. Я не сделаю тебе больно. Никогда больше. Себастьян уткнулся лицом в его плечо, накрывая Оминиса собой, как щитом, создавая для него тесную, но непроницаемую для внешнего ужаса капсулу. — Давай, Оминис. Вдох. Просто вдохни запах моей рубашки. Помнишь его? Ты не дома, это Хогвартс. Подземелья. Туалет на третьем уровне. Здесь только мы, и всё. Только ты и я. Себастьян не был уверен, сколько минут, часов, дней он шептал всякие глупости Оминису на ухо, пока яростное сопротивление не начало медленно, почти незаметно меняться. Ладони Оминиса, до этого жестко упиравшиеся в плечи Себастьяна в попытке выстроить дистанцию, вдруг обмякли, а затем судорожно сжались, до боли комкая дорогую ткань мантии. Дрожь никуда не делась, но её природа изменилась — теперь это была не попытка убежать, а отчаянная потребность остаться. Оминис вдруг рвано выдохнул — звук был похож на всплеск воды, — и бессильно ткнулся лбом в шею Себастьяна, пряча лицо, словно пытаясь скрыться в нем от всего мира. Его пальцы, еще секунду назад царапавшие кожу в животном ужасе, теперь вцепились в спину Себастьяна с такой страшной силой, будто он боялся, что под ногами снова разверзнется бездонная яма. — Вот так… молодец, дыши, — Себастьян начал медленно гладить его по спине, от затылка до самой поясницы, ладонью очерчивая контуры его тела, возвращая ему ощущение границ. — Я держу тебя. Слышишь, как сердце бьется? Это моё сердце, Оминис. Оно бьется для тебя. Я здесь, я не ухожу. Оминис окончательно обмяк в его руках, став бесконечно тяжелым. Его дыхание всё еще было неровным, прерывистые всхлипывания содрогали худое тело, но он больше не пытался вырваться. Наоборот, он прижимался всё теснее, буквально врастая в Себастьяна, пытаясь слиться с ним в одно целое, чтобы перестать чувствовать собственную отвратительную хрупкость. Для Оминиса, запертого в своей вечной, теперь уже враждебной темноте, голос Себастьяна стал нитью, которая вытянула его из лабиринта Мраксов. Этот голос, знакомый запах и тяжелые руки — всё это по кускам вытесняло тени брата, возвращая Оминиса в настоящее. — Себ… — это был не голос, а едва различимый выдох, влажный и соленый от слез. — Я здесь, — отозвался Себастьян, закрывая глаза и чувствуя, как его собственное сердце начинает успокаиваться. — Я никуда не уйду, солнце, слышишь? Больше никакой магии. Только я. Постепенно судорожная дрожь начала утихать. Пальцы Оминиса, до белизны сжимавшие плечи Себастьяна, чуть расслабились, хотя он всё еще не спешил отстраняться, словно боялся потерять опору. Он уткнулся холодным, мокрым носом в изгиб шеи Себастьяна, и этот жест был настолько интимным, настолько беззащитным, что у Себастьяна перехватило дыхание. И именно в этот момент, в его всё еще затуманенном травой мозгу, предательски и остро вспыхнуло воспоминание. Кейлан был теплее. Кейлан был как нагретый полуденным солнцем камень, от него веяло жизнью и простотой. А Оминис сейчас ощущался в руках как колючий и ледяной обломок айсберга. Себастьян внутренне содрогнулся от этой мысли. Ему стало тошно от этого сравнения, от того, что его тело посмело помнить чужое тепло в такую минуту. Он крепче прижал Оминиса к себе, словно пытаясь выжечь это воспоминание. Будь Оминис хоть ледником, хоть куском антарктического льда — Себастьян будет его греть, пока сам не промерзнет до костей. Тишину туалета, нарушаемую только мерным, раздражающим ритмом капающей воды в раковине, прорезал тихий, едва слышный голос Оминиса: — Ты пахнешь иначе. Сердце Себастьяна, которое только-только начало замедляться, снова пропустило удар, больно толкнувшись в ребра. Вот теперь, впервые за всё этот безумный, пропитанный дымом день, его накрыло настоящей, обжигающей виной. Не той призрачной, которую он чувствовал перед Оминисом-совестью, а тяжелой и приземленной перед Оминисом-человеком. Этот запах — Кейлана, цитрусовых корок, чужого, бездумного тепла — был как неоспоримая улика, которую невозможно спрятать от того, кто видит мир через оттенки запахов и звуков. Оминис не знал о близости, но он чувствовал ее последствия на коже Себастьяна. — Хочешь поговорить о том, как я пахну? — хмыкнул Себастьян, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. Оминис издал короткий, слабый смешок — звук, в котором горечи слышалось больше, чем веселья. Его голос после пережитого приступа удушья звучал хрипло, надтреснуто, но в нем снова проступили знакомые язвительные нотки, которые Себастьян, к своему ужасу, любил больше всего на свете. — Нет, — Оминис чуть отстранился, всё еще продолжая цепляться за предплечья Себастьяна, чтобы позорно не осесть на пол. — Я хочу, чтобы ты перестал обжимать меня, как девицу елейную. Я в порядке, окей? Он попытался выпрямить спину, возвращая себе безупречную осанку, и дрожащими пальцами поправил воротник мантии. — Ты выглядишь ужасно для того, кто в порядке, — Себастьян нехотя разжал руки, чувствуя, как между ними снова вползает ледяной сквозняк, но остался стоять вплотную, готовый подхватить его в любую секунду. — А ты пахнешь так, будто всё утро валялся в стоге сена с целым выводком книззлов, — отрезал Оминис, слепо поворачивая голову в сторону двери. Он всё еще тяжело опирался плечом о влажную стену, и его бледность в холодном свете казалась не живой. — Доведи меня до Крипты. — Тебе нужно прилечь, Оминис. Ты едва на ногах стоишь, тебя шатает. — В нашей комнате слишком много… тебя, — Оминис выделил последнее слово с таким нажимом, что стало ясно: он имеет в виду не только самого Себастьяна, но и всё то чужое и лишнее, что тот притащил в их общее пространство. — И запахов. В Крипте хотя бы пахнет только камнем, пылью и плесенью. Себастьян промолчал. Ему нечего было возразить, да и не хотелось. Крипта всегда была их личным пространством, своего рода пузырем вне времени, где внешний мир с его интригами, сплетнями и обязательствами переставал существовать. И сейчас Оминису жизненно необходимо было спрятаться там — от резких запахов туалета, от сладости апельсинов, от дурмана травки, от слепящего света и, прежде всего, от чужого тепла, которое Себастьян притащил на себе. Себастьян осторожно взял Оминиса под локоть, от чего тот заметно вздрогнул, мышцы под пальцами Себастьяна напряглись, но руку он не отдернул. Они медленно вышли из туалета и двинулись по полутемным, пахнущим сыростью коридорам подземелий. Себастьян шел на полшага впереди, инстинктивно расчищая путь, хотя в этот час переходы Слизерина обычно были безлюдны. Тонкие пальцы Оминиса стальным обручем сжимали его предплечье; судорожная потребность в опоре, чтобы просто не упасть. Когда за ними с тяжелым шорохом закрылась потайная дверь и они оказались в густой, пыльной тишине Крипты, Оминис наконец глубоко, полной грудью вздохнул. Здесь не было солнечных лучей, бьющих в лицо, и не было навязчивых ароматов жизни. Только слабый, ровный свет люмоса и родной запах старой магии и векового камня. Оминис дошел до своего привычного места у стены и буквально рухнул на старый деревянный ящик, закрыв лицо ладонями. Его плечи всё еще мелко подрагивали. Себастьян остался стоять в паре шагов, чувствуя себя неуклюжим и лишним; не решаясь подойти ближе и снова нарушить его пространство. — Больше никогда, — глухо, почти безжизненно произнес Оминис из-под ладоней. — Никогда не используй на мне магию, Себастьян. Даже если тебе кажется, что это во благо. Даже если я буду уходить. Слышишь? Никогда. — Я обещаю, — Себастьян опустился на пол прямо перед ним. — Я клянусь, Оминис. Больше никакой магии. Оминис наконец убрал руки от лица. Его глаза были покрасневшими от соли и напряжения, а губы всё еще едва заметно подрагивали, но взгляд — если это слово вообще было применимо к его серебристой слепоте — стал чище. Он долго, почти мучительно прислушивался к рваному дыханию Себастьяна, словно считывая его состояние без слов, а потом негромко, с оттенком прежней аристократической брезгливости добавил: — И отмойся уже. От тебя пахнет чужой надеждой. Это бесит сильнее, чем твоя беспросветная глупость. Себастьян криво усмехнулся; вина внутри него никуда не делась, она просто ушла глубже, перестав быть острой и режущей.