форма молчания

Прошла неделя. Семь дней с той ночи, когда Оминис оставил Себастьяна одного на холодном гравии двора, среди обломков их так и не родившейся вселенной. Он готовился к тому, что его резкость создаст между ними стену, через которую будет невозможно перешагнуть. Он ждал либо обвинений, либо долгого, тяжелого молчания — чего угодно, что подтвердило бы масштаб случившегося. Но Себастьян принял это… спокойно? Это сбивало с толку больше всего. Куда делся тот человек, который почти два месяца ходил за Оминисом тенью, ловил каждое его движение и пытался сократить дистанцию хотя бы немного? Тот Себастьян, кажется, исчез вместе с каменной плитой. Теперь он снова был прежним — самым солнечным, жутко шумным и невыносимо бестолковым парнем, которого знал весь Хогвартс. Самым громким на курсе, самым азартным в спорах, самым живым. Казалось, он просто вычеркнул из памяти всё лишнее: и тот случай в ванной, и сорванное свидание, и попытку самоубийства Оминиса. Себастьян больше не пытался заговорить о «нас». Он не замирал рядом, и не трепал нервы своими многозначительными паузами. Он просто был рядом ровно настолько, насколько полагается другу. Оминиса это настораживало. В такой внезапной легкости чувствовалось что-то неправильное, хотя она и принесла в его будни долгожданную передышку. Больше не нужно было держать оборону и ежесекундно напоминать себе, почему им нельзя сближаться. Себастьян просто перестал пытаться, и это создало необходимую дистанцию. На занятиях всё выглядело привычно: Себастьян по-прежнему занимал соседний стул, задевая Оминиса плечом, и вполголоса комментировал лекции. Оминис чувствовал тепло его тела, слышал скрип пера и на мгновение мог поверить, что всё вернулось на свои места. Но это ощущение исчезало сразу же, стоило прозвенеть колоколу. Теперь Себастьян не задерживался, чтобы проводить Оминиса до следующего кабинета. На Астрономии и Древних рунах он теперь занимал место рядом с Рейчел. Оминис слышал их приглушенный смех за несколько рядов от себя. На Маггловедение Оминис не ходил, выбрав вместо него Алхимию, но его обострившийся слух и интуиция безошибочно рисовали картину: Себастьян и Кейлан. Прорицания, Зельеварение, Травология — везде, где раньше было место Оминиса, теперь обосновался кто-то другой. Злило ли это его? Пожалуй. Глухое, неприятное чувство досады возникало каждый раз, когда Себастьян в коридоре выкрикивал чужое имя или шутливо толкал кого-то в плечо. Оминис подавлял эти мысли без всякого сожаления. Он сам обозначил границы. Сам сказал, что между ними ничего не будет. И теперь, видя, как Себастьян следует его словам, разделяя свое внимание с остальными, Оминис понимал, что не вполне представлял себе, каково это будет на деле. Оказалось, что наблюдать за тем, как Себастьян отдаляется, гораздо сложнее, чем просто его оттолкнуть. На Травологии Оминис начал терять привычную концентрацию. Профессор Гарлик в своем стремлении привить им любовь к опасному и зубастому снова выставила на столы ящики с китайской кусачей капустой. Теплица номер три превратилась в зону беспорядка: капуста сегодня была особенно агрессивной и шумно щелкала челюстями. Ученики то и дело вскрикивали, а воздух был пропитан запахом сырой земли и драконьего навоза. Оминис честно пытался сосредоточиться. Он заставил себя игнорировать всё, что происходило за пределами его рабочего стола. Он сосредоточился на тактильных ощущениях, пытаясь договориться с растением. Он аккуратно подсунул капусте резиновую игрушку, чувствуя пальцами вибрацию ее яростного жевания. Капуста с чавкающим звуком вцепилась в резину. Оминис замер, считая про себя удары сердца, дожидаясь, пока челюсти разомкнутся в кратковременном замешательстве. Ему казалось, что он всё контролирует. Он хотел доказать — прежде всего самому себе, — что ему не нужна помощь. Что он может справиться с этим хаосом в одиночку, как и со всем остальным в своей жизни. Когда вибрация утихла, Оминис осторожно протянул руки, намереваясь перехватить капусту за основание листьев и отнести её в общий ящик. Но стоило его пальцам оказаться в паре дюймов от цели, как тишина его личного пространства была грубо нарушена. Кто-то из проходящих мимо учеников — Оминис готов был поклясться, что это был сраный Леандер Пруэтт — с силой задел его локоть. Рука Оминиса безвольно дернулась в сторону. В ту же секунду Оминис почувствовал резкий рывок: чьи-то пальцы стальным захватом впились в воротник его мантии, дергая назад с такой силой, что он едва не прикусил язык. Его оттащили за шкирку, словно нашкодившего кота, и в то же мгновение прямо там, где только что находилось его лицо, раздался звонкий, сухой щелчок. Зубы капусты клацнули в воздухе, едва не задев кончик его носа. — В следующий раз дай ей две игрушки сразу, Оминис, — раздался над самым ухом знакомый голос. Себастьян хохотнул — легко, открыто, без тени того надрыва, который преследовал их последние месяцы. Он привычным жестом поправил Оминису мантию на плечах, словно стряхивая невидимую пыль. Оминис замер; всё еще чувствовал спиной жар чужого тела, ощущал эту мимолетную близость. Сердце колотилось в горле, но не от испуга перед растением, а от того, как легко Себастьян его трогал. Как будто в этом жесте больше не было никакой тайны. — Иначе Гарлик придется объяснять твоему отцу, почему у наследника не хватает половины физиономии, — продолжал Себастьян, весело отряхивая плечо Оминиса от невидимой земли. Оминис застыл, не в силах даже вдохнуть. Он всё еще чувствовал спиной жар чужого тела, ощущал эту привычную, почти инстинктивную близость, которая раньше заставляла его сердце плавиться. Но сейчас… сейчас в этом жесте не было никакой сакральности. Себастьян трогал его так, словно Оминис был просто деталью интерьера или старым приятелем, которому нужно помочь завязать шнурки. В его руках больше не было того благоговейного трепета, от которого у Оминиса подкашивались ноги. Оминис стоял так еще несколько секунд, боясь пошевелиться, прежде чем всё-таки заставил себя сделать шаг в сторону. Он повернулся к другу полубоком, пряча лицо. — Спасибо. — Пустяки, — бросил Себастьян. — Будь аккуратнее, ладно? И прежде чем Оминис успел хоть что-то добавить, Себастьян беззлобно потрепал Оминиса по безупречно уложенным волосам, совершенно не заботясь о том, что разрушает его аристократичный вид. Это было так просто, так по-дружески. Себастьян тут же развернулся и вернулся к соседнему столу. Оминис слышал, как он с размаху придвинул к себе горшок, продолжая прерванный рассказ. — Так вот, о чем я… — голос Себастьяна снова зазвучал на всю теплицу. — Летом мы с дядей Соломоном умудрились рассыпать целый ящик этой херни прямо на рыночной площади Фелдкрофта. Вы бы видели лицо торговца тканями, когда кочан капусты вцепился ему в панталоны! Нам пришлось ловить их всем поселком. Поппи, клянусь, одна из них чуть не сожрала местную козу! Раздался взрыв смеха. Поппи Свитинг что-то весело защебетала в ответ, а Кейлан громко фыркнул, явно представляя эту картину. — Себастьян, ты неисправим! — сквозь смех выдохнул Кейлан. — И как Соломон тебя не прибил на месте? — О, он пытался! — Себастьян снова рассмеялся, и в этом звуке было целое море искреннего, неразбавленного счастья. Себастьян продолжал говорить — о лете, о солнце, о каких-то мелочах, то и дело обращаясь к разным людям. Он снова был центром этого маленького шумного мира. Он будто вернулся в самое начало. Звучал сейчас точно так же, как на первом курсе — до Крипты, до Скриптория и до того, как темные искусства лишили его голос прежней легкости. С этим своим небрежным говором и привычкой глотать окончания слов — это был тот же Себастьян, который в их первый вечер в гостиной налетел на Оминиса и просто констатировал, что теперь они будут друзьями. И Оминис, к собственному неудовольствию, находил это притягательным. В этой версии Себастьяна была какая-то естественная, живая простота. Оминис чувствовал это почти физически: то, как этот голос отзывается внутри глухим напряжением. Ему хотелось отвернуться от того, насколько неуместным и сильным было это внезапное влечение. Его тянуло просто подойти и коснуться этой чужой расслабленности, почувствовать ритм, который больше ему не принадлежал. Каждое слово, брошенное Себастьяном, заставляло дыхание сбиваться, а пульс — отчетливо стучать в кончиках пальцев. Оминис стоял у своего стола, вцепившись в деревянный край так сильно, что под ногтями заныло. Он слушал этот смех, и ему казалось, что каждый возглас Себастьяна методично разрушает его самообладание. Ему вдруг стало до тошноты завидно этой капусте в ящике. Хотелось, чтобы она все-таки впилась ему в руку. Чтобы резкая, настоящая физическая боль вытеснила всё остальное, став понятной и осязаемой. Если бы он сейчас просто порезался об этот ящик, было бы легче. Понятная физическая боль лучше, чем это состояние, когда ты стоишь с аккуратно поправленной мантией и понимаешь: Себастьян услышал; взял и отступил. Оминис не ожидал, что его решение остаться просто другом не слабо ударит по нервам. Он не запомнил конец урока. Шел по коридорам на автопилоте, чувствуя только слабую вибрацию палочки в ладони. Обед вылетел из головы, но к ужину пришлось заставить себя прийти в зал и вести себя нормально. Грейс Пинч-Смедли что-то восторженно рассказывала о глубоководных рыбах Черного озера. Ее голос был для Оминиса просто фоновым шумом, как жужжание мухи. Рейчел рядом молчала, и Оминис был ей за это благодарен — она единственная не лезла с вопросами. Напротив Кейлан методично стучал вилкой по тарелке, и этот звук дико раздражал, подчеркивая, насколько всё вокруг стало обыденным и скучным. Гул Большого зала внезапно изменился, когда открылись двери. Себастьян влетел внутрь так, будто у него в голове только что что-то взорвалось. На самом пороге он едва не запутался в мантии и смешно поскользнулся на гладком полу. Он в сердцах чертыхнулся, размахивая руками, чтобы не упасть, но эта нелепость его ничуть не смутила. Чувствовалось, что он чем-то слишком воодушевлен. Внутри Себастьяна наконец-то стало тихо. Впервые за эти выматывающие месяцы в голове не крутились дурацкие вопросы: «как подойти?», «что сказать?» и «почему Оминис опять делает такое лицо, будто я накосячил?». Он чувствовал себя так, словно сбросил кучу лишнего хлама, который мешал нормально дышать. Ему было легко и по-настоящему весело. — Всем привет! Леандер, Люкан — ну и вид у вас, просто паршивый! — Себастьян хохотнул, проходя мимо. Он на ходу отвесил Люкану такой увесистый хлопок по плечу, что тот едва не поперхнулся соком. — Опять в лодочном сарае с пятикурсниками какой-то дрянью травились? Я почти обижен, что меня не позвали. Он был доволен как слон, и эта наглая, живая энергия заставляла студентов оборачиваться. Себастьян не просто шел к своему столу — он шествовал, раздавая приветствия и сияя так, будто последней недели не существовало. Будто не было никакого ожидания и попыток достучаться до кого-то, кто не хочет слышать. Карие глаза азартно сканировали стол в поисках Кейлана — простого и понятного парня, которому не нужно было объяснять каждый свой вздох. Увидев знакомую рыжую макушку, Себастьян направился прямо туда. То, что напротив сидел Оминис, он отметил лишь краем сознания — как привычную деталь обстановки, вроде старого гобелена или трещины в стене. Не было больно, не было даже обидно. Было просто никак. — Давай, двигайся, пирожок, мне надо сесть, — Себастьян бесцеремонно похлопал по плечу шестикурсника, занявшего место рядом с Морвеном. — Бля, Себасть- — растерянно пробурчал парень, едва не выронив нож. — Тут же полно свободных мест дальше по столу, ты чего? Себастьян лишь азартно прищурился, и в его глазах вспыхнуло то самое мальчишеское озорство, которое он почти похоронил в себе в бесплодных попытках соответствовать душному и мрачному настрою Мракса. Больше он не собирался подстраиваться. Взмах палочки был коротким, щегольским и абсолютно изящным. Порция тушеного мяса в тарелке парня с тихим, издевательским хлопком трансгрессировала на свободный край стола — именно туда, куда бедолага указывал секунду назад. Себастьян явно не собирался спорить словами. — Ты смотри, и правда есть место! — Себастьян широко улыбнулся. Он чувствовал себя по-настоящему живым. Ему нравилось всё: то, как аппетитно пахнет свежеиспеченный жареный хлеб, как гудят голоса под высокими сводами зала, сливаясь в единый шум жизни, и особенно то, как ребята смотрят на него — с этим нескрываемым, восторженным ожиданием. Себастьян беззаботно плюхнулся рядом с Кейланом, едва не свалив того со скамьи встречным движением плеча. Не тратя времени на приветствия, он залез в глубокий карман мантии и выудил оттуда свою новую гордость — небольшую металлическую коробочку с зазубренным колесиком. Он положил её на стол с тяжелым, солидным стуком. Кейлан восторженно выдохнул, и этот звук — смесь искреннего восхищения и предвкушения — полоснул Оминиса. — Это… ух ты! Но откуда? Ой, ну дела… — Кейлан, забыв про еду, вертел в руках что-то массивное и необычное. — Где ты её взял, Себ? — Вообще-то, сам сделал! — Себастьян вальяжно откинулся назад, чувствуя, как внутри разливается густое, приятное тепло; простое человеческое удовлетворение. — Я в последнее время на все руки мастер, чувак. Оказалось, если не тратить всё время на самокопание, можно соорудить массу полезных вещей. Он хохотал — открыто, громко, почти вызывающе. В этом смехе было столько уверенности и искреннего восторга от собственной находчивости, что это притягивало взгляды. Себастьян с азартом наблюдал, как Кейлан аккуратно вертит зажигалку, пробуя пальцем шероховатый металл. Он был по-настоящему горд собой. В этой холодной, пахнущей маслом железке для него сейчас было больше смысла, чем во всех тех сомнительных вещах, которыми он забивал себе голову раньше. Пять дней он провел в мастерской, копаясь в крошечных шестеренках и кремнии, стирая пальцы и забывая о еде. Как оказалось, именно это стало его лучшим способом отвлечься. Простая механика вместо бесконечного самокопания. — Хочешь потом попробовать что-нибудь поджечь? — громко, почти не таясь, прошептал Себастьян с по-детски заговорщическим восторгом. — Клянусь, эта крошка выдает пламя покруче Инсендио. И главное — никакой магии. — С ума сойти… — выдохнул Кейлан, завороженно глядя на устройство, и протянул его назад. Морвен был в восторге. Совсем недавно на Маггловедении они разбирали принципы работы таких штук. Профессор тогда говорила, что за подобными устройствами будущее, но в магическом мире их достать сложно — слишком много мелких деталей. А Себастьян просто взял и собрал её сам. — Оставь себе, — Себастьян беспечно махнул рукой, принимаясь за еду с таким аппетитом, которого у него не было уже очень давно. — Я еще десяток таких сделаю. Ему было жутко приятно, что кто-то искренне ценит его работу. Кейлан бережно прибрал зажигалку во внутренний карман мантии, и видеть это признание было здорово — особенно учитывая, что в эту вещь Себастьян вложил кучу реальных усилий и, что важнее всего, обошелся без магии. Себастьян по-дружески толкнул Кейлана локтем в бок и принялся уплетать ужин, попутно пересказывая собравшимся основы физики. Его несло. Он путал термины, то и дело вставлял крепкое словцо, когда не мог подобрать слов для описания силы трения, и совершенно не заботился о том, как выглядит со стороны. Ему было плевать на этикет и на чье-то неодобрение. Напротив, за другой стороной стола, Оминис сидел неподвижно. До него этот шумный, брызжущий восторгом разговор долетал словно через слой воды. Он чувствовал — буквально кожей, — что Себастьян наконец-то пришел в себя. Стал просто Себастьяном, которого Оминис так настойчиво требовал вернуть. Оминис сидел прямо напротив, но не чувствовал тепла. Он понимал, что медленно и необратимо увязает в собственном «правильном» решении, в то время как Себастьян наконец-то научился светить для кого-то другого. Светить ярко, просто и без всяких условий. И пока Себастьян азартно объяснял Кейлану, как именно высекается искра, Оминис слушал, как его долгожданная «победа» на деле оказалась полным провалом. Себастьян не просто отступил — он сделал это с легкостью.

***

Вечер в спальне мальчиков тянулся непривычно лениво, окутанный мягким зеленоватым светом подводных ламп. Себастьян, закинув руки за голову и по-хозяйски вытянувшись, развалился на своей кровати. Он чувствовал во всем теле приятную, гудящую усталость, которая бывает после по-настоящему продуктивного дня. Темы для разговоров теперь всплывали сами собой — легкие, прозрачные и игристые, как пузырьки свежего сливочного пива. Больше не нужно было продираться сквозь дебри недомолвок; они просто спорили об Аврорате. — Да брось, Кейлан, — Себастьян лениво хмыкнул, одним точным движением расправляя тяжелое одеяло. — Оминис прав, с моими баллами по ЗОТИ и практикой против инферналов меня возьмут в Министерство с руками и ногами. Если, конечно, я не решу проклясть приемную комиссию. — Оминис прав только в том, что тебе придется навсегда забыть дорогу к Темным искусствам, — подал голос Мракс со своей стороны комнаты. Его тон оставался привычно спокойным, но Себастьян — к своему собственному удивлению — больше не ловил в нем скрытые смыслы, не искал двойное дно и не пытался расшифровать интонации. Он просто слышал слова. — Слишком много условий, — отозвался Кейлан с соседней койки, завозившись в простынях. — Ты же все шесть лет бредил колдомедициной, Себ. Хотел латать людей, а не калечить. Аврорат — это постоянный риск. Ты же понимаешь, что там тебя могут… ну, просто ебнуть в первом же серьезном рейде? Себастьян почувствовал, как по губам сама собой расползается бесшабашная, дерзкая и почти забытая ухмылка. Он посмотрел в темный балдахин над собой. — Я много чего за эти шесть лет хотел, Кейлан. Планы меняются, люди — тоже. А насчет риска… — он на мгновение замолчал. — Помрем — хорошо, не помрем — еще лучше. Главное, чтобы не было скучно. Он буркнул это так легко и буднично, словно речь шла о банальном походе в «Сладкое королевство» за лакричными палочками, и решительно натянул одеяло на голову, обрывая дискуссию на полуслове. Ему не хотелось больше ничего анализировать, взвешивать или доказывать. Ему просто хотелось спать и видеть сны — простые, яркие, в которых нет места серым глазам, запаху старых книг и вечному чувству вины. Через три часа комната окончательно погрузилась в симфонию ночных звуков подземелий. Оминис лежал на боку, его дыхание было тихим и размеренным — он сопел так аккуратно, будто даже во сне не. хотел нарушить правила приличия. Сам Себастьян, до предела вымотанный собственной бьющей через край энергией, уже откровенно и со вкусом похрапывал, закинув одну ногу поверх одеяла. Сон был глубоким, бездонным, пока чья-то прохладная рука не коснулась его плеча. — Эй, Сэллоу, — шепот был едва слышным. — Ну, Себастьян. Себастьян со стоном и огромным трудом разлепил один глаз — и то наполовину. Над ним, ярко подсвеченный призрачным лунным светом, струящимся из высокого окна, стоял Кейлан. Он стоял босиком на холодном каменном полу, забавно переминаясь с ноги на ногу, а его темные рыжие волосы в полумраке казались клубящимися, беспорядочными нитями магического тумана. — М-м? — голос Себастьяна, вырванного из небытия, был низким, глубоким и хриплым, как хруст гравия под сапогом. — Что случилось? Кто-то умер? Оминис пытается утопиться в чернильнице от избытка благородства? — Нет, — Кейлан тихо, почти беззвучно хохотнул, крепче сжимая в руке металлическую коробочку, подаренную за ужином. — Я просто уснуть не могу. Себастьян тяжело вздохнул и сел в кровати, запуская пятерню в свои и без того спутанные волосы. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на Кейлане. — Но я же колыбельных не знаю, Морвен, — растерянно и совершенно искренне прошептал он, потирая заспанные глаза. — И сказки у меня все заканчиваются паршиво. Иди спи. — Я хочу попробовать твою жиглазку, — Кейлан снова тихо хохотнул, бросив быстрый взгляд на скрытую за пологом кровать Мракса. — Это же… это чудо какое-то. Ты сказал, там физика? Я кручу это колесико, как ты показывал, и ничего не понимаю. Загжалка совсем не работает… только пальцы обдираю. Себастьян почувствовал, как последние остатки сна смывает бодрящей волной азарта. Видеть такой детский, незамутненный восторг в ответ на дело своих рук было приятно почти до покалывания в груди. Это было куда лучше чем бесконечно удушающее осуждение, которое он привык ловить от лучшего друга. — За-жи-гал-ка, — по слогам повторил Себастьян, свешивая босые ноги с кровати. Камень пола обжег холодом, но это лишь помогло окончательно проснуться. Он рывком встал, и в голове на мгновение помутилось, его немного качнуло в сторону. Не особо заботясь о приличиях или этикете, Себастьян накинул мантию прямо на голое тело — пуговицы так и остались расстегнутыми, открывая вид на бледную кожу груди и тонкие нити шрамов, оставшихся после памятных дуэлей и темных экспериментов. — Пойдем, — шепнул он, обдавая Кейлана запахом сна и мяты. — Здесь мы точно разбудим этого зануду, у него на шум аллергия похлеще, чем на грязнокровок. Они на цыпочках, подавляя смешки, выскользнули из спальни. Едва тяжелая дубовая дверь за ними закрылась, Оминис в своей постели резко перевернулся на спину и, глядя в пустоту, с чувством выдохнул: — Блять. А в гостиной Слизерина тем временем разгоралось маленькое, уютное святотатство. Себастьян и Кейлан устроились прямо на ковре у тлеющего багровыми углями камина. — Смотри, — Себастьян бесцеремонно перехватил руку Кейлана, направляя его большой палец на колесико. Его ладони были теплыми и мозолистыми. — Сильнее жми, не бойся. Это тебе не капуста, тут характер нужен. Чирк. Крошечный, яркий сноп искр рассыпался в темноте, на мгновение выхватив из мрака их лица, а затем вспыхнул робкий, дрожащий желтый огонек. Глаза Кейлана расширились, в них отразилось крошечное пламя. — Невероятно… — прошептал он, боясь дышать, чтобы не потушить огонь. — Без палочки. Без Инсендио! Просто кусок металла? — Просто физика, — Себастьян самодовольно, с кошачьей грацией откинулся на локти, вытягивая длинные ноги к остывающему камину. — Я потратил три ночи только на то, чтобы понять, как этот кремень заставить давать искру. И еще две, чтобы он всё-таки заработал в этой коробке. Магия — это просто, но вот обмануть природу без палочки — это настоящий кайф. Они провели там часы, забыв о времени. Себастьян достал из потайного кармана мантии измятую пачку маггловских сигарет — дешевых, вонючих, купленных когда-то по дешевке у сомнительного типа в Араншире. Они курили, морщились от непривычного вкуса, кашляли в кулаки и смеялись до икоты, когда Кейлан случайно подпалил край старой газеты, лежавшей на полу. Себастьян говорил и говорил, рассказывал про Фелдкрофт, про Анну, про свои детские обиды и про то, как он на самом деле ненавидит правила, которые душат в тебе человека. С нескрываемым удовольствием он поймал себя на мысли, что не подбирает слова и не фильтрует их. — Ну дела, Сэллоу, — Кейлан улыбался, завороженно вертя зажигалку в руках. Его голос стал тихим, уютным и каким-то очень домашним. — Я просто находчивый, — отозвался Себастьян, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Оставь её себе, серьезно. Считай это платой за то, что выслушал весь мой бред. Утро застало их там же. Первые бледные лучи холодного солнца пробились сквозь зеленоватую толщу воды за окнами гостиной, окрашивая всё в призрачные подводные тона. Кейлан спал на диване, свернувшись калачиком и крепко, словно величайшее сокровище, зажав зажигалку в кулаке. А Себастьян спал прямо на полу, упираясь лопатками в жесткое основание кресла напротив. Его голова была запрокинута, рот чуть приоткрыт, а на лице застыло выражение глубокого, безмятежного умиротворения. Оминис в ту ночь так и не уснул.