форма молчания

Это красивая история любви, в конце превретилась в раздавленных мух. Любовь реально может погубить, но раньше я думал что это слух

Замкнутый мир Хогвартса жил по своим законам, не обращая внимания на то, что Оминис надломился. Снаружи всё выглядело почти так же, как в те далекие времена, когда их самой большой проблемой была невыученная трансфигурация. Себастьян снова был везде. Его голос, по-прежнему громкий и беспардонный, гремел в гостиной, заставляя воздух вибрировать; его смех, чуть более надтреснутый, чем раньше, разносился по Большому залу. Его присутствие заполняло Крипту, вытесняя из нее тошнотворный, предательский запах свежести и сраных апельсинов. Оминис был благодарен ему за эту шумную и грубую имитацию нормальности. За то, что Себастьян, обладая своей привычной, порой невыносимой интуицией, на этот раз молчал. Он не задавал вопросов. Не заставлял Оминиса признавать вслух, что тот мучительно умирал на полу туалета у него в руках. Но за этой благодарностью росла ледяная, прозрачная и совершенно непроницаемая стена; она воздвигалась с каждым днем, кирпичик за кирпичиком. Оминис чувствовал расстояние кожей. Это была почти физическая боль — ощущать Себастьяна так близко и знать, что между ними пролегла черная, маслянистая полоса отчуждения. Когда Себастьян садился слишком близко на диване в гостиной, или его рука задевала плечо Оминиса в коридоре, тот инстинктивно напрягался, каменел. Это был в чистом виде страх. Если он позволит Себастьяну подойти еще хоть на дюйм ближе, если он ответит на этот немой вопрос, вибрирующий в воздухе тяжелым током, им придется говорить. Обсудить и первый, украденный поцелуй, и летнюю ночь, которая должна была стать спасением, а стала началом конца. Им придется выяснить, почему в голосе Себастьяна теперь слышалось столько виноватой, почти просительной нежности, от которой у Оминиса выворачивало внутренности. Говорить — значило разрушить их хрупкий кокон. Потому что через семь месяцев наступит июнь. Для всех остальных этот месяц был синонимом свободы и тепла. Для Оминиса он маячил на горизонте как лезвие сверкающее на солнце. Оминис слышал, как на трибунах во время матчей ревет толпа, как Кейлан и Себастьян носятся в небе, соревнуясь в скорости. Он слышал свист ветра в их метлах и чувствовал их азарт. Для них небо было безграничным, оно принадлежало им по праву молодости и силы. Для Оминиса же весь мир заканчивался там, где начинались тяжелые, кованые ворота поместья Мраксов. Себастьян был наивен в своей любви. Он был ослеплен собственным светом, веря, что чувства — это магия, способная перевесить всё на свете. Глупый, прекрасный Себастьян. Он видел в их будущем героическую сагу, но Оминис видел только сухие факты: мир за пределами Хогвартса не был милосерден к таким, как он. Там не было услужливых домовых эльфов, которые по звуку шагов понимали, куда подставить стул или в какой момент подать приборы. Там был только ледяной этикет, извращенная жестокость чистокровных фанатиков и тень Марволо, которая накроет их, стоит только переступить порог. Какую роль он уготовил Себастьяну в этом? Роль вечной сиделки? Человека, который будет всю жизнь оглядываться на его отца и брата, готовых уничтожить любого полукровку, посмевшего коснуться рода Мраксов? Жизнь в бегах или, что еще хуже, где Оминис будет обузой, тяжелым камнем на шее талантливого мага? Для Оминиса Себастьян был всем, именно поэтому он не мог позволить Себастьяну стать частью этой гнили. Это было его высшее проявление любви — самоуничтожительное и тихое. Любить Себастьяна по-настоящему значило отпустить его в тот солнечный мир, к которому принадлежала Рейчел. Туда, где люди спят спокойно, не ожидая удара в спину от собственной семьи, и где не боятся удара сердца. Тревога не уходила. Она свила прочное гнездо в самой глубине его груди, переплетаясь с ребрами и пульсируя в такт каждому удару сердца, словно живой, паразитирующий механизм. Оминис слушал, как Себастьян в очередной раз — с той же очаровательной страстью, что и в первый — рассказывает о триумфальной победе над Гриффиндором, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно замерзает глупая надежда. Сегодня гул гостиной Слизерина не был похож на привычный, уютный шепот подземелий, к которому он привык за годы учебы. Сегодня он напоминал рев яростного штормового моря, запертого в тесном каменном мешке. Победа над львами в первом матче сезона опьянила факультет; коллективный экстаз, подогреваемый сливочным пивом и контрабандным огневиски, которые сейчас лились рекой, наполняя воздух карамелью и жженым спиртом. Оминис сидел в своем любимом кресле в темном углу, куда не долетали даже отблески беснующегося камина, и прижимал ладони к прохладной, чуть шершавой обивке, стараясь заземлиться, удержаться за реальность, но вибрация праздника прошивала его насквозь. Пол дрожал под ногами от топота и танцев, и эта дрожь казалась Оминису насмешкой над его собственным оцепенением. Справа, совсем близко, гремел голос Себастьяна. Тот был в ударе, он буквально искрился энергией, пока пересказывал момент поимки снитча в сотый раз, смакуя детали, и в его интонациях сквозило то самое безрассудное, ослепительно-яркое торжество жизни, которое когда-то — целую вечность назад — привлекло Оминиса. Себастьян смеялся — громко, до хрипоты, искренне захлебываясь собственным успехом. Боже, как он был прекрасен в этом неведении. Где-то рядом слышался звонкий, раздражающе-светлый смех Кейлана, который поддакивал каждому слову, и резкие, сухие комментарии Имельды — она даже в моменты высшей радости не забывала о субординации. — К черту ЖАБА! — выкрикнул кто-то у самого огня, и толпа отозвалась единым, восторженным воем, от которого у Оминиса заложило уши. — К черту правила! Мы сегодня короли! Оминис невольно сжал пальцы на подлокотнике. Они действительно чувствовали себя королями. Себастьян, Кейлан, Рейчел, Имельда, Нерида и даже малышка Зенобия — они все были неприлично молоды, пугающе здоровы и полны сил, которые им некуда было девать. Для них мир за стенами Хогвартса был податлив и мягок, как теплый воск, из которого они собирались вылепить свои великие судьбы. Они могли позволить себе эту роскошь — посылать к черту экзамены, обязательства и само будущее, потому что свято верили, что оно будет таким же солнечным, как квиддичное поле в полдень. Оминис слушал их и чувствовал себя древним стариком, потому что думал, что будущее не принадлежит никому. Оно — расчетливый хищник. И пока Себастьян кричал о победе, Оминис ощущал на шее дыхание «завтра», в котором не будет места этому смеху. Он смотрел в свою внутреннюю темноту и видел там только тени, в то время как Себастьян, его личное, гибнущее солнце, продолжал согревать своими лучами всех вокруг, кроме того, кто нуждался в этом тепле больше всех. Среди этого бушующего океана юности и слепого восторга Оминис безошибочно выхватил голос Рейчел. Она была совсем рядом с Себастьяном, слышал, как едва заметно меняется ритм дыхания друга: оно становилось глубже, спокойнее, когда Рейчел мимолетно касалась его руки или склонялась к самому уху, чтобы прошептать очередную шутку. Рейчел была правильной. Она была константой, якорем, который мог бы удержать Себастьяна на плаву, не давая ему окончательно захлебнуться в собственной тяге к темным глубинам. У Себастьяна могли бы быть дети. Эта мысль ударила Оминиса, перед глазами — в той вечной внутренней темноте, где он рисовал свои страшные картинки — с четкостью возник образ дома, залитого настоящим, щедрым солнечным светом, а не этим призрачным, мертвенным сиянием люмосов и заколдованных ламп. Он почти физически услышал звонкий смех детей, у которых обязательно будут карие искрящиеся глаза Себастьяна и, возможно, мягкий и спокойный нрав Рейчел. Это была бы жизнь, в которой Себастьяну не пришлось бы ежесекундно быть вечным поводырем. Жизнь, где ему не нужно было бы делить постель с тенью древнего проклятия и слепым аристократом, чья фамилия давно стала синонимом безумия и порока. Рейчел… она была не просто девушкой, она была воплощенной реальностью. Тем простым и светлым «навсегда», которое Себастьян — самый солнечный, ласковый и замечательный — заслуживал больше всего на свете. Себастьян, по своей детской наивности, думал, что любит его. Он шептал солнце в моменты близости, он клялся больше никогда не касаться темной магии, он заполнял собой всё пространство Крипты и мысли Оминиса, отчаянно пытаясь доказать, что они справятся. Но Себастьян оставался мальчишкой, совершенно не понимал, что такое настоящая жизнь с тем, кто никогда не увидит его лица. С тем, кто не сможет разделить с ним даже самую обычную прогулку по лесу, не впиваясь пальцами в его локоть и не спотыкаясь о корни. В своем ослеплении Себастьян не видел финала: как он, полный сил и талантов, в итоге собственноручно притащит себя в пещеру к фанатикам-Мраксам. Туда, где их либо разлучат каленым железом, либо уничтожат вместе, превратив в еще одну позорную страницу семейной летописи. Оминис до тошного прекрасно знает ледяные залы своего родного дома. Там тишина была густой и тяжелой, пахла пылью и старой кровью. Он ясно видел Себастьяна там. Видел, как яркий, неукротимый огонь в нем медленно гаснет, захлебываясь под невыносимым грузом чужой инвалидности, тайн и вечного ожидания удара в спину. — Оминис! — резкий, живой голос Себастьяна прорезал этот саван мыслей. — Ты чего там закис в углу? Мы же разнесли их, слышишь? Иди к нам, бросай свою меланхолию! В этом коротком призыве было столько искреннего, незамутненного желания поделиться своим счастьем, что у Оминиса заныли зубы. Ему хотелось закричать, оттолкнуть эту радость, но вместо этого нацепил привычную вежливую маску. — Я в порядке, Себастьян. Шум меня немного утомляет. Это была ложь. Его утомлял не шум, до изнеможения его доводила невыносимая хрупкость их связи, которая всё еще держалась на плаву только потому, что они оба — каждый по своей причине — боялись произнести правду вслух. Его не покидало чувство глухой, затяжной тревоги. Этот год казался лишь долгой подготовкой к финалу, после которого ничего не останется — ни слов, ни продолжения. Пока Себастьян праздновал жизнь, Оминис привыкал к пустоте, чувствуя, как постепенно внутри него всё костенеет. Он почти ждал момента, когда этот холод окончательно избавит его от необходимости что-либо чувствовать. Оминис уже почти перестал ощущать холод, когда тепло чужой ладони бесцеремонно выбило его из этого состояния. Себастьян не просто коснулся его — он крепко перехватил его руку выше запястья, сминая манжету рубашки. Его пальцы были горячими, и в этом жесте было столько настойчивости, что Оминис невольно поднялся с кресла, не в силах сопротивляться рывку. — Идем со мной, — голос Себастьяна был густым, тяжелым от выпитого, и в нем вибрировала упрямая, дикая энергия, которой невозможно было противостоять. От него пахло победой, огневиски и необузданным желанием жить. — Себастьян, ради Мерлина, отпусти меня, — Оминис попытался высвободиться, но его тело словно плавились под этим захватом. Пальцы друга лишь сильнее сжались на его коже, впиваясь до синяков. Самобичевание Оминиса было настолько глубоким и вязким, чтобы он не мог вот так просто вынырнуть из него в шум гостиной. — Иди к ребятам. Иди к Кейлану, к Рейчел, Мерлин, ди праздновать. Оставь меня в покое. — Ну нет, — Себастьян пьяно хмыкнул; он буквально потащил его за собой через толпу, игнорируя недовольные возгласы и звон задетых кубков. Ничего из этого не было важным. — Идти совсем недалеко. Сейчас я тебе кое-что покажу, и можешь возвращаться нудеть в свой угол сколько влезет. Оминис подчинился. Не из-за слабости, а потому что это прикосновение было сейчас единственным ориентиром. Ладонь Себастьяна, пахнущая костром и ветром, вела его за собой. Он слышал, как меняется акустика коридоров: давящая тишина Северного крыла сменилась гулким эхом пустых переходов. Наконец, тяжелые двери открылись, и в лицо ударил ночной воздух — резкий, с запахом озерной воды и мокрой хвои. Они прошли еще пару шагов по неровному двору. Гравий хрустел под ногами, как кости. Себастьян остановился так резко, что Оминис, не ожидавший этого, едва не споткнулся. Он по инерции подался вперед, врезавшись в плечо друга, и на мгновение почувствовал, как бешено колотится сердце Себастьяна под слоями ткани. — Вот, — выдохнул Себастьян. В его голосе было столько гордости, столько мальчишеского восторга, будто он только что вырвал это «вот» из лап дракона. Он задыхался — то ли от быстрого бега, то ли от избытка чувств, которые не умещались в груди. Оминис выпрямился, поправляя мантию и стараясь вернуть себе хотя бы крупицу достоинства. Его лицо исказила привычная маска скептицизма, за которой он прятал дрожащие руки. — Что вот, Себастьян? — его голос сочился елейным ядом, в котором четко читалось: «шутки шутишь?» — Ты привел меня в середину двора, чтобы я послушал, как ухают совы и замерзает трава? Ты издеваешься надо мной, конопатый? Себастьян лишь пьяно хихикнул — этот звук был таким уютным, таким их, из того времени, когда они еще не были разбиты. Он присел на корточки, потянув Оминиса за собой, не давая ни шанса остаться стоять. — Давай, не ворчи. Просто потрогай, ну пожалуйста. Оминис осторожно, с опаской, будто ожидая укуса, протянул руку. Его пальцы коснулись ровной каменной поверхности — кажется, это был какой-то старый постамент. Он начал медленно вести подушечками пальцев по камню и вдруг замер. Выступы? Сотни крошечных, аккуратно высеченных выступов. Большие, совсем маленькие, едва ощутимые. Они были расположены не хаотично — в их расстановке чувствовался порядок. Узоры сплетались под его пальцами, они были близко друг к другу, образуя систему, которую Оминис уже где-то встречал в книгах, но его сознание отказывалось верить в то, что Себастьян мог сделать это. Его пальцы дрожали. Каждый выступ ощущался как электрический разряд, проходящий сквозь нервы прямо в мозг. Это было так аккуратно, так бережно, так… невозможно. — Ну, ты молодец, — тихо произнес Оминис, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он продолжал изучать поверхность пальцами, но внутри у него всё сжималось от предчувствия чего-то светлого. — И что это, Себастьян? Себастьян со вздохом бесконечного облегчения уселся прямо на пыльную дорожку, откинувшись назад. Оминис услышал шелест его мантии о гравий и то, как Себастьян уперся руками в землю позади себя, подставляя лицо ночному ветру. Он звучал так расслабленно и довольно, как человек, который только что совершил невозможное. — Я не могу показать тебе звезды, Оминис, — негромко хмыкнул он, и в голосе проскользнула обезоруживающая честность. Себастьян внимательно наблюдал, как тонкие, бледные пальцы друга замирают на одном из крупных «наростов». — Но я могу дать тебе их потрогать. Мир вокруг Оминиса схлопнулся до этой холодной каменной плиты. Его пальцы снова заскользили по камню, но теперь он не просто щупал — он узнавал. Очертания, которые он заучивал по сухим описаниям в библиотеке, обретали плоть. Вот этот ковш, вот эта яркая, пульсирующая под подушечками пальцев точка... полярная звезда. Его лицо, до этого застывшее в гримасе вечной горечи, медленно разгладилось и проступил почти детский, бесхитростный восторг. — Себастьян… это…? — Ага, — Себастьян довольно кивнул, и Оминис почти почувствовал эту его пьяную, горделивую улыбку. — Пришлось немного позадрачивать Амита, чтобы он помог разместить всё на правильном расстоянии. Этот зубрила ворчал, что небо меняется, но я заставил его выбрать самый красивый момент. Ну, знаешь, я может и не очень умный, зато крайне находчивый. В его голосе в этот момент было столько неразбавленной нежности, столько ликующего счастья от того, что он смог пробить брешь в вечной тьме Оминиса и подарить ему частичку своего мира, что у Мракса спазмом свело живот. Это было слишком. Все мысли о Рейчел, о тишине дома Мраксов, о том, что они никогда не будут вместе, вдруг показались мелкими и ничтожными перед этим куском камня, на котором Себастьян Сэллоу собственноручно высек для него целую вселенную. — Парочки обычно ходят на свидания, чтобы просто смотреть на звезды, — подал голос Себастьян, и Оминис почувствовал, как тот пододвинулся чуть ближе. — Но, по-моему, просто пялиться в пустоту ужасно скучно. Я люблю движение, я двигать рукой по этим штукам — это ведь тоже движение, верно? Ты как будто сам вращаешь небо. Он замолчал на секунду, вглядываясь в профиль Оминиса, а потом добавил с невыносимой сэллоувской уверенностью: — И вообще, это жутко романтично. Не спорь, я по твоему лицу вижу, что ты тоже так считаешь. Ты сейчас выглядишь так, будто… ну, наконец дома, что ли. Пальцы Оминиса все еще касались холодных выступов, повторяя очертания созвездий. Внимательность Себастьяна в этот момент ощущалась почти болезненно. Это было свидание — странное и нелепое в своей простоте. И чем больше Себастьян старался, чем больше он вкладывал в этот жест, тем яснее Оминис видел, что всё это — лишь временная отсрочка перед тем, что должно произойти. Зачем ты делаешь это? Зачем заставляешь меня верить, что я могу быть большим, чем обузой? — Пожалуйста, — голос Оминиса прозвучал сухо и глухо. Он резко отдернул руку от камня, словно тот стал невыносимо горячим. — Себастьян, я прошу тебя… больше никогда так не делай. Себастьян перестал улыбаться. Он приподнялся, неловко упираясь ладонями в гравий, и попытался поймать взгляд друга, но Оминис уже отступил наза, в тени замковых стен, подальше от света звезд и этого разговора. — Это не свидание, — отчетливо произнес Оминис. Его заметно трясло, и Себастьян чувствовал напряжение в каждом слове, в том, как побелели костяшки сжатых кулаков. Оминису казалось, что его сейчас вывернет наизнанку от избытка этой любви, которой у них не было права обладать. — Мне… мне правда приятно. Это лучшее, что кто-либо делал для меня, — Оминис прервался, захлебываясь собственной ложью и правдой одновременно, — но, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Себастьян… больше никогда, слышишь, никогда так не делай. Ты делаешь мне больно. Ты вскрываешь мне грудную клетку и ждешь, что я буду улыбаться? — Оминис, я просто хотел… — начал Себастьян, и в его голосе прорезалась растерянная трезвеющая мука. — Ничего у нас не будет! — выкрикнул он, и этот крик, ударившись о камни, вернулся сухим эхом. — Никаких звезд, никакого «навсегда». Ни-че-го. Его рука против воли метнулась вниз, и он еще раз — в последний — быстро провел кончиками пальцев по высеченным созвездиям. В этом жесте было столько нежности и окончательности, что воздух вокруг, казалось, стал холодным и неподвижным. А потом он развернулся и ушел. Оминис почти бежал, спотыкаясь и не обращая внимания на ветки кустов, хлеставшие по лицу. Он не оборачивался, но спиной чувствовал тяжелое, сбитое дыхание Себастьяна, оставшегося там, у стены. Оминис не пошел в спальню — он бы не вынес тепла одеял и звуков чужого сна. Он скрылся в Крипте. Там, в сырой темноте, он сполз по стене и просидел до самого завтрака, обхватив колени руками и слушая оглушительную тишину того, что осталось от его мира. Себастьян еще долго сидел на пыльной дорожке, не шевелясь. Хмель выветрился, оставив после себя лишь тяжесть и пустоту. Он смотрел на сотни маленьких насечек — на вселенную, которую они с Амитом кропотливо высекали несколько бессонных ночей, обжигая пальцы. Он не понимал, в его голове, всегда такой деятельной и находчивой, не укладывалось: почему его попытка подарить Оминису небо была встречена этой отчаянной мольбой прекратить? Почему свет, который он принес, причинил Оминису больше боли, чем тьма его семьи? Себастьян поднял руку. Его пальцы, еще хранившие тепло кожи Оминиса, коснулись созвездия Ориона. Теперь этот камень казался ему не подарком, а доказательством его собственной глупости. Он медленно поднял палочку на удивление твердой рукой. — Эванеско, — глухо произнес он. В тишине двора раздался тихий шелест. Каменная плита растаяла в воздухе, рассыпаясь невидимыми искрами, словно ее никогда и не существовало. Словно Себастьян никогда не пытался достать звезды. Он остался сидеть в пустом, холодном дворе, бессознательно сжимая в кулаке горстку пыли — всё, что осталось от его великого замысла. В ту ночь в общежитие Слизерина не вернулся ни один из них, потому что звезды не для тех, кто рожден в подземельях.