форма молчания

я не дам тебе уйти, ведь я только тебя нашёл кто-то верил, что ты с ним, но медленно отошёл и для тела моего ты самый заветный шёлк где не нужно погостил — наконец-то к тебе пришёл

сгораю на губах твоих бордовым цветом и ломай меня, как ломят сигареты сколько ни беги — всё повторится вновь там, где умирает ненависть, рождается любовь

Пятница липла к пальцам холодным снегопадом, пробравшимся даже в подземелья, и Оминис чувствовал, как этот снегопад забивается ему в легкие. Предстоящий бал давил на виски, каникулы маячили впереди серой неопределенностью, а внутри Мракса, в самом центре его существа, ворочался колючий ком из стыда и раздражения. Он не мог вернуться в комнату. Просто не мог физически. Стоило представить, что за дверью он наткнется на Морвена, и его накроет этой невыносимой, густой тишиной, как Мраксу выстрелить себе в лицо. Оминис уже перепсиховал. Пик его ярости прошел, оставив после себя похмельную горечь. Он был откровенно готов мириться с Себастьяном. При условии, конечно, что тот перестанет совать свой язык Кейлану в глотку. И остальные части тела тоже перестанет совать в Кейлана. И вообще пусть к нему не подходит! Нет, это было бы неправильно, они же друзья. — Ну вот и пусть, блять, друзьями будут, а не мартовскими кроликами, — прошипел он себе под нос, сжимая палочку. Ему было погано. Конечно, в тот вечер он правда хотел задеть Кейлана. Хотел вцепиться в него словами, как когтями, чтобы тому было так же больно. Чтобы этого рыжего придурка вывернуло наизнанку так же, как Оминиса, когда он осознал, что мир, который Себастьян обещал только ему, внезапно стал общественным достоянием. Он хотел, чтобы Морвен перестал крутиться вокруг Себастьяна. Но рыжий придурок не перестал. И не перестал улыбаться. И, что самое отвратительное, он не перестал заставлять Себастьяна смеяться. Теперь, когда гнев поостыл, Оминиса попустило, а на смену ярости пришел липкий, позорный стыд. Нет, он бы, конечно, вернись назад, все равно бы обложил Кейлана хуями. Обязательно бы обложил. Просто… просто не такими. Это было слишком. Конечно это было не самое плохое, что он говорил людям, которые его бесят. И далеко не самое плохое, чему его учили дома. Но Кейлан все-таки был… не другом, но вполне уверенно занимал позицию приятеля. Оминис привык слышать его сопение по утрам. Привык к тому, как Кейлан слушает по вечерам его впечатления от новой книги. Морвен после особо впечатляющих рассказов сам шел и читал эти истории, а потом поддерживал диалог. И это было чертовски приятно — обсуждать захватывающую историю с кем-то, кроме Рейчел и Себастьяна. Он перегнул. Сорвался на Морвена, который, если быть до конца честным, вообще ничего ему не сделал. — Хотя нет, сделал, — Оминис остановился, чувствуя, как пульсирует жилка на лбу. — Он трахался с моим… А, собственно, кто они с Себастьяном друг другу? Пара? Любовники? Это был сюр. Ни один из существующих вариантов отношений не подходил под их с Себастьяном взаимоотношения. И если уж на то пошло, все шишки должны были достаться Сэллоу. Это он хвостом бегал за Оминисом. Это он шептал все эти слова с мягким знаком на конце. Это он трогал сначала одного, а потом другого. Но даже Себастьян, этот невыносимый, запутавшийся идиот, не заслуживал того холода, которым Оминис его окатил. Потому что Себастьян действительно обещал ему целый мир, но именно Оминис, испугавшись, от этого мира отказался. В итоге проигравшим здесь был только Оминис. Заслуженно? Пожалуй. Конечно, заслужено, но вместе с тем он был этим фактом возмущен. Он накрутил себя до такой степени, что желудок свело судорогой. Казалось, если он сейчас ничего не сделает, то проведет все каникулы в добровольном унижении, пожирая самого себя. А оставшийся семестр до выпуска придется спать в Крипте. Он любил Крипту — очень-очень любил, — но свою теплую мягкую кровать, отдельную ванную и элементарную возможность проветривать помещение он любил еще сильнее. И дело было вовсе не в том безумном хэмингуэевском потоке мыслей Себастьяна, после которого Оминису хотелось просто растечься желе по грязному полу подземелий, хохотать от нелепости и захлебываться от нежности. Совсем не в этом. Мракс резко выдохнул, поправил воротник и, как заведенный, зашагал по коридору. Оминис нашел его почти сразу. Морвен стоял в одном из боковых коридоров, прислонившись к холодной стене и, кажется, пытался отдышаться. Мракс не стал церемониться. Он подошел вплотную и вместо приветствия просто железной хваткой вцепился в его локоть. — За мной. Живо, — бросил он тоном, не терпящим возражений. Кейлан не вздрогнул. Он даже не попытался вырваться, что разозлило Оминиса еще сильнее — эта его покорность казалась сейчас почти издевательской. Морвен просто оттолкнулся от стены и молча зашагал следом, позволяя тащить себя по лабиринтам подземелий, подальше от любопытных глаз и лишних ушей. Оминис остановился только в пустом классе для хранения старых котлов, где пахло пылью и застоявшейся водой. Он захлопнул дверь, наложил Муффлиато и развернулся к Кейлану. Тишина в комнате была такой густой, что Оминис слышал собственное сердцебиение. Ему нужно было начать. Прямо сейчас, пока гордость Мраксов не заблокировала ему горло. — Я не собираюсь извиняться за то, что я чувствую, Морвен, — начал он, и его голос, хоть и был тихим, звучал твердо. — И я всё еще считаю, что ваше с Себастьяном поведение заслуживает- Но! Он сделал паузу, нервно перебирая пальцами по рукояти палочки. — Но то, что я наговорил тебе в тот вечер… — Оминис запнулся, и на его бледных скулах проступил едва заметный румянец. — Некоторые слова были лишними. Неправильными. Я… я перешел черту, которую не должен был переходить с… — Оминис запнулся, будто торгуясь с собой, чтобы произнести это слово, — приятелем. Кейлан стоял напротив, прислонившись спиной к куче старых, покрытых копотью котлов. Он молчал, и эта тишина не была давящей, как тогда в спальне — она была выжидающей. Оминис судорожно выдохнул, чувствуя, как пыльный воздух класса царапает горло. В голове крутились его собственные слова: «Ты замена», «Себастьян трахает тебя только потому, что я не позволяю». Сейчас, в трезвом уме, они казались ему настолько тошнотворно-дешевыми, что хотелось вымыть руки. — Я соврал, — наконец выдавил он. — Когда я назвал тебя «заменителем». И когда сказал, что ты… суррогат. Это была неправда, Морвен. Грязная, мелочная ложь, которую я швырнул в тебя просто потому, что мне было больно. Оминис сделал шаг вперед, его палочка мелко подрагивала, сканируя пространство между ними. — Себастьян не из тех, кто соглашается на подделки. Я знаю его всю жизнь, и если он… если он так к тебе относится значит, ты для него — это ты. А не чья-то тень. Признать это для меня равносильно пытке, поэтому, надеюсь, ты понимаешь, насколько я сожалею… Он замолчал, ожидая реакции. На языке всё еще вертелось язвительное замечание про «девяносто минут в раздевалке», которые Кейлан так жестоко вкрутил ему в уши, но Оминис подавил его. Он пришел сюда не за вторым раундом. — Прости за Инкарцеро, — добавил он тише, почти невнятно. — Это было… слабо. Я не должен был применять магию только потому, что не справлялся с правдой. Кейлан пошевелился. Слышно было, как ткань его мантии шуршит о металл котлов. — Знаешь, Мракс, — голос Морвена прозвучал неожиданно мягко, — ты сейчас выглядишь так, будто пьешь сыворотку правды и тебя от нее тошнит. — Примерно так я себя и чувствую, — огрызнулся Оминис. — Я не прошу тебя становиться моим лучшим другом. Я просто… я не хочу, чтобы между нами стояла эта вонь. Нам и так предстоит делить комнату до конца года. — Ты вернешься? Оминис кивнул, выпрямив спину, возвращая себе привычный вид, но пальцы всё еще нервно сжимали древко палочки. Кейлан мягко рассмеялся — не издевательски, а как-то устало и облегченно. Слышно было, как он легко запрыгнул на один из старых дубовых столов, заскрипевших под его весом. Раздался характерный щелчок портсигара, а затем шорох вытягиваемой сигареты. — Будешь? — предложил он, протягивая одну в сторону Мракса. — Я не курю эту дрянь, — отрезал Оминис, сложив руки на груди. Кейлан только плечами пожал, невидимыми для Оминиса, но отчетливо ощутимыми по движению воздуха. Он сунул сигарету в рот и подкурил; до Мракса долетел резкий, горьковатый запах табака. Оминис громко, нарочито шумно выдохнул. Кажется, Морвен не обижался. Оминис изо всех сил старался не думать о том, что именно Себастьян делал или говорил Кейлану тем вечером, раз Морвен так быстро отошел. В голову лезли только пошлые, липкие гадости, от которых чесались десна. В конце концов, проиграв самому себе, Мракс протянул руку, нащупал портсигар и выудил одну сигарету. Он сел на стол рядом с Кейланом, чувствуя плечом его тепло. Сигареты были тяжелее для горла, чем опиум, который Оминис пробовал дома. И на вкус они были куда гадостнее. И руки от них потом воняли, и волосы. Но если бы Оминиса пытали, он бы, наверное, все равно не признался, что ему нравится, как от Себастьяна пахнет сигаретным дымом. Как Сэллоу уже полностью пропитался этим запахом. Пока это признание существовало только глубоко внутри. Они просидели около минуты в тишине, которую нарушало только едва слышное шипение горящего табака и далекий гул замка. Оминис чувствовал, как дым заполняет легкие, немного притупляя остроту стыда. — Почему ты ему не сказал? — робко спросил он, наконец, глядя прямо перед собой в пустоту. — О чем? — в голосе Кейлана слышалась мягкая и немного лукавая улыбка. — О том, что я наговорил, — Оминис запнулся, выдыхая густое облако дыма, — и наделал. Про заклинание. Про всё остальное. Кейлан снова пожал плечами. Оминис услышал, как он достает вторую сигарету. Щелкнула зажигалка. — Почему ты думаешь, что я не сказал? — Потому что тогда Себастьян бы уже разнес Крипту, комнату и еще, наверное, мое лицо, — Оминис опустил голову, чувствуя себя до идиотизма маленьким. Чтобы казаться более расслабленным, он пару раз взмахнул в воздухе ногами, задевая пятками ножки стола. — Он бы обязательно меня сожрал за такие слова в твой адрес. — Ну вот поэтому, — спокойно выдохнул Кейлан, и струя дыма коснулась лица Оминиса. Мракс замер, переваривая этот простой ответ. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Кейлан не «терпел» его выходку и не «копил обиду». Он просто защищал их хрупкое, едва восстановившееся равновесие. Он защищал Себастьяна от необходимости выбирать между двумя близкими людьми. И, что было совсем уж невыносимо осознавать, он защищал самого Оминиса от гнева Себастьяна. — Это было не ради тебя, не обольщайся, — Кейлан заметил реакцию Оминиса и несильно ткнул его локтем в бок. — Себастьян важен для меня. Он любит меня, я его, а тому, кого любишь, ты не хочешь делать больно. Оминис чувствовал, как эти слова буквально выжигаются у него на ребрах. Морвен специально это делает? Хочет нарваться на проклятие похуже Инкарцеро? — Бля, Мракс, прости, я не подумав ляпнул, — спохватился Морвен, когда заметил, как уши Оминиса стремительно краснеют. — Я не это имел в виду. То есть это, конечно, но не те слова выбрал. Я не имел в виду романтическую любовь, понимаешь? Я имел в виду, что как человека его люблю. Ну, что он мне дорог. Мы друзья, понимаешь? — Друзья друг друга не трахают, — прошипел Оминис. Ему сейчас больше всего на свете хотелось встать и выбежать из этой комнаты, но гордость заставляла его сидеть и не двигаться. Ну, возможно, это была гордость вперемешку с мазохизмом. — О, еще как трахают, — легко махнул рукой Кейлан, подкуривая еще одну сигарету. Потом он бесцеремонно забрал у Оминиса потухший окурок и заменил его новой сигаретой. Руки у Мракса были ледяными, и выглядел он так, будто находится в полушаге от инфаркта. — Но у нас ничего нет. Было, конечно, чего врать, но больше ничего нет. Да и было это больше спонтанно. Если тебе станет легче, он вообще однажды с тормозов слетел и твое имя шептал. Оминис покраснел еще гуще, если это вообще было возможно. — И хули ж тут должно сделать мне легче?! — А то, мой маленький бестолковый пирожок, — Кейлан потрепал Оминиса по волосам, стараясь разрядить обстановку, — что чихать твой Сэллоу хотел на всех вокруг, у кого есть зрение и чувство такта. У него натурально кукуха полетела на твоей почве. Клянусь, ничего у нас нет и быть не может. И, наверное, даже не могло бы быть. Боже, хочешь, проберемся к Блэку, и я тебя в Омуте памяти утоплю, чтобы ты поверил? Оминис поджал губы и яростно помотал головой. Ну это уже было слишком. — Не хочу! — Потом его воспоминания посмотришь? — Посмотрю, — буркнул он. Кейлан расхохотался, резко откидываясь назад. Хорошо хоть сзади была стена, а то свалился бы на пол со стола со стопроцентной вероятностью. Оминис чуть-чуть расслабился. Ему правда хотелось во всё это верить. Верил ли он? Ну, не совсем. Но то, что очень хотелось верить — это факт. Они посидели в кладовке еще какое-то время. Тишина больше не была неловкой. Они будто заново вспоминали, каково это — находиться рядом без желания проклясть друг друга. Потом Оминис ляпнул что-то невнятное по поводу библиотеки и уже собрался открыть дверь, когда Кейлан тихо спросил: — Хочешь, я ему передам? Оминис повернул голову и нахмурился. — Письмо. Я могу передать ему. Кейлан пожал плечами, а потом заметил, как рука Оминиса подрагивает от негодования. — Ой, да брось, ты знаешь, что я знаю. Этот придурок твои бумажки над кроватью повесил. И раз в пятнадцать минут их снимает и перечитывает. Я же говорил, что он того, — Кейлан хмыкнул и покрутил пальцем у виска. Приятное тепло от мысли о такой реакции Себастьяна разлилось где-то внутри, и Оминис стоял, уставившись в пол, стараясь собрать остатки самообладания в кучку, чтобы его не затопило этой нелепой нежностью полностью. Он сунул руку в карман, достал смятое письмо и быстро кинул его Кейлану на колени. — Не читай, — прошептал Оминис, красный как помидор. Это было нечто среднее между робкой просьбой и последним приказом. — Не буду, — мягко улыбнулся Кейлан.

***

Свет в гостиной Слизерина сегодня казался особенно зеленым и тягучим, словно они находились внутри огромного изумруда. Себастьян стоял у камина, периодически поправляя воротник своего парадного костюма. Костюм был единственным, порядком надоевшим, но сидел на нем так, будто Сэллоу родился в этих тугих плечах и отглаженных брюках. Он всё еще был зол на Рейчел. Каждое ее слово, выплюнутое на балконе, всё еще зудело где-то под кожей, как укус флоббер-червя. Но Рейчел оставалась его подругой, а Сэллоу, несмотря на все что она там себе про него надумала, привык держать обещания — особенно те, что касались, чего уж тут врать, близких ему людей. Да и, если быть до конца честным с самим собой, он держался только на словах Морвена, что Оминис обязательно там будет. Это знание работало эффективнее бодрящего зелья. Себастьян готов был вытерпеть сотню ядовито-виноватых взглядов Блэкмун, лишь бы оказаться в одном зале с Мраксом. Он не просто шел на этот бал — он буквально летел туда на своих придурошных крыльях любви. Когда Рейчел наконец спустилась из спален, Себастьян на мгновение забыл, что собирался её придушить. Золотое платье сидело на ней просто идеально. Лиф был туго затянут — талия казалась ещё тоньше, чем обычно, — а юбка спадала тяжёлыми складками и тихо шуршала по камню. Аккуратно присобранных плечи и открытой линии шеи оказалось достаточно, чтобы половина зала начала таращиться. Её волосы были подняты наверх в сложную конструкцию, закреплённую, кажется, сотней шпилек. Себастьян не понимал, как она вообще может двигаться с таким количеством металла в голове. — Выглядишь сносно, Сэллоу, — сухо бросила она, поправляя перчатку. В ее глазах всё еще плескались остатки вчерашней злости, приправленные чувством неловкости. — Ты тоже ничего, Блэкмун, — хмыкнул он в тон ей, подавая локоть. — Постарайся не заколоть никого своей черепушкой, ты там весь хогвартский арсенал спрятала? Они вышли из гостиной, присоединившись к паре пятикурсников-слизеринцев, которые что-то оживленно обсуждали. Путь до Большого зала превратился в парад тщеславия: мимо проплывали шелка, бархат и ароматы дорогих духов, смешивающиеся с запахом морозного воздуха из открытых окон. Когда они переступили порог зала, у Себастьяна на секунду перехватило дыхание. Это было не то помещение, которое они в муках украшали. Магия и праздничный вечер превратили его в сказочный лес. Под потолком вместо привычного неба кружились зачарованные снежинки, которые таяли, не долетая до плеч студентов. Сотни свечей в левитирующих подсвечниках заливали зал теплым, живым светом, заставляя иней на стенах искриться миллионами бриллиантов. Гирлянды, которые он с таким остервенением вешал, теперь светились мягким изумрудным огнем, переплетаясь с живыми розами, застывшими в стазисе. — Музыка сносная, — чуть улыбнулась Рейчел, кивая в сторону магического патифона. — Главное, чтобы Уизли не решили устроить здесь канонаду из своих хлопушек, — проворчал Себастьян, сканируя толпу. Они влились в поток танцующих. Себастьян вел Рейчел уверенно, механически отсчитывая такты, но его взгляд метался по залу, как снитч. Он видел Гаррета, который пытался наколдовать что-то в чаше с пуншем, видел раскрасневшихся гриффиндорцев, но его цели нигде не было. — Сэллоу, если ты еще раз дернешься, я вонжу тебе шпильку в глаз, — прошипела Рейчел, когда Себастьян в очередной раз едва не снес плечом проходящую мимо пару пуффендуйцев. — Мы танцуем вальс, а не сражаемся с топляками. — У меня просто обувь жмет, — соврал Себастьян, продолжая вытягивать шею. — И вообще, это из-за твоего платья! Не было тряпки покомпактнее? В этот момент музыка стихла, давая студентам короткую передышку. Они отошли к фуршетным столам, где Розье с невероятно скучающим видом рассматривал тарталетки. — Ну и кошмар, — констатировал Розье, когда они подошли. — Чем все-таки занимались домовики вчера? Эти креветки выглядят так, будто помнят еще восстание гоблинов. — Не хочешь — не ешь. Сока? — отозвалась Рейчел, протягивая руку к кувшину. — Обижаешь, Блэкмун, — Маркус огляделся по сторонам и, убедившись, что профессор Уизли увлечена беседой с Шах, незаметным движением фокусника выудил из-за пазухи увесистую серебряную флягу. Стараясь не привлекать внимания, слизеринец плеснул чего-то пахучего и темного в стакан Себастьяна, а потом в стаканы подошедших Гаррета и Леандера. — Огневиски «Драконий выдох», — прошептал Маркус с лицом святого великомученика (в глазах окружающих над его головой появился божий свет). — Прямые поставки из запасов моего дядюшки. Пейте быстро, пока он не испарил нам мозги через ноздри. Гаррет Уизли сделал глоток и тут же покраснел до корней волос, беззвучно открывая рот, как выброшенная на берег рыба. — Матерь божья… — наконец выдавил он, вытирая слезы. — Розье, ты уверен, что это не ракетное топливо? Я сейчас буду рыгать огнем. Прошло еще около часа, прежде чем огневиски Розье окончательно разогнало кровь. В зале стало жарче, музыка — громче, а лица сокурсников — приятнее. Себастьян уже не чувствовал себя так, будто он затесался сюда без приглашения; алкоголь подарил ему приятную легкость, от которой мир вокруг кажется чуть более терпимым, а собственные косяки —вполне поправимыми. Кейлан появился внезапно и выглядел на удивление бодро для человека, который провел полдня в теплицах в обнимку с почвосмесью. На нем была простая, но чистая мантия, а в глазах плясали бесенята. — Морвен! — Гаррет радостно хлопнул его по плечу. — Будешь самогонку Розье? Помогает забыть о том, что скоро ЖАБА. — Воздержусь, мне еще сегодня нужно поработать почтовым голубем, — Кейлан подмигнул Себастьяну так быстро, что заметил это только сам Сэллоу. Рейчел при виде Морвена заметно поджала губы, но промолчала. Ее золотое платье тускло поблескивало в свете свечей, создавая вокруг нее ореол неприступности. Кейлан сунул ему в руку смятый, теплый от долгого ношения в кармане пергамент. — И не делай такое лицо. Ты сейчас похож на побитого пса, которому дали сахарную косточку. — Это…? — Себастьян вцепился в бумагу так, словно это был его единственный пропуск в рай. — Нет, Сэллоу, это счет за воду. Себастьян резко развернулся спиной к компании, прикрывая собой листок от любопытных глаз. Разворачивая его, он чувствовал, как пальцы подрагивают. Его глаза быстро побежали по строчкам и с каждой секундой его лицо менялось: желваки расслабились, глаза заблестели, а на губах расцвела дурацкая и абсолютно счастливая улыбка, которую Кейлан нарек диагнозом. я рожден ради долга, ради крови и рода, для древнего имени, в котором нет кислорода. я нес свой секрет, это пятно на гербе — мерзкий, темный ритм, что бьется во мне. ненавижу, как ты нужен мне. ненавижу этот зуд; голод слишком острый, он похожий на суд. я мечтаю о тенях, о том, чтобы стать никем, сбежать от наследия и фамильных проблем. возьми и сломай меня, правила — в прах, лишь бы стих этот зуд в моих мертвых часах, не как лорд, чья гордость и милость при нем, а скрытым и грешным в объятье твоем. я знаю, что грех, и я в нем пропаду, но я выплачу всё и пройду сквозь беду. просто будь эгоистом, не спрашивай «да», забирай мои годы, слитые в никуда. я твой, чтоб разрушить. я твой, чтоб хранить. тайна, с которой предкам не жить. — оминис — Себ, — Кейлан наклонился к уху Себастьяна, делая вид, что рассматривает украшения на стене, — Цель на два часа. На улице у колонны с горгульей. Выглядит так, будто готов проклясть любого, кто подойдет ближе чем на три фута. Себастьян почувствовал, как сердце пропустило удар. Он быстро допил содержимое стакана, едва не поперхнувшись обжигающей жидкостью. — Извините, — бросил он компании, даже не глядя. — Кажется, я увидел директора Блэка. Он почти бегом пересек зал, игнорируя недоуменный взгляд Рейчел, и выскочил на холодный воздух балкона. Здесь было тихо. Снежинки медленно опускались на каменные перила, а шум праздника доносился лишь глухим, неясным эхом сквозь закрытые двери. Оминис стоял у края, подставив лицо ночному ветру. Его синяя мантия казалась почти черной, а светлые волосы серебрились под луной. Несколько минут они просто стояли рядом. Тишина была напряженной, почти осязаемой. Себастьян чувствовал, как слова застревают в горле. Они говорили о чем-то совершенно побочном — о том, что Блэк наверняка выпил лишнего, о том, что иней на перилах настоящий, а не магический, — оба будто боялись коснуться того, что действительно имело значение. — …и если Блэк еще хоть раз заикнется о величии чистокровных традиций, клянусь, я просто усну прямо в кубке с пуншем, — Оминис качнул головой, потирая переносицу. — Он говорит об этом последние сорок минут. — Тебе еще повезло, — Себастьян хмыкнул, прислонившись плечом к колонне. — Меня он пытался расспросить о дяде Соломоне. Я сделал вид, что внезапно оглох и пошел искать добавку. Кстати, Гаррет тогда чуть не поджег елку, а Маркус, не поверишь, назвал это артистичным. Оминис вдруг коротко, негромко рассмеялся. Смешок был недолгим, но до того мягким что у Себастьяна внутри всё будто кувыркнулось и завязалось в узел. Мракс чуть склонил голову, и на его губах всё еще играла тень улыбки. Себастьян замер. Он просто стоял и смотрел, чувствуя себя полным идиотом, потому что не мог отвести глаз. В этом холодном лунном свете Оминис выглядел… ну, просто невероятно. Светлые волосы растрепались от ветра, щеки чуть покраснели от холода, и всё в нем было такое замечательное, что это было невозможно выразить словами. — Улыбайся чаще, пожалуйста, — растерянно прошептал Себастьян; голос звучал глухо, будто он не контролировал собственный рот, просто озвучивая то, что крутилось в голове. — Тебе это к лицу больше, чем всем другим вместе взятым. Он тут же прикусил язык, испугавшись собственной прямоты, но было поздно. Оминис медленно повернул голову в его сторону. Он моргнул пару раз, словно пытаясь разглядеть Себастьяна своим особенным чутьем, а потом его лицо стало совершенно серьезным. На нем не осталось ни капли легкости, что была секунду назад. — Я тебя сейчас поцелую, — сказал Оминис. В голосе не было и тени вопроса; Оминис подался вперед, слепо ткнувшись губами в его подбородок. Себастьян почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Он едва заметно улыбнулся и, бережно подцепив пальцами подбородок Мракса, приподнял его лицо к себе. Между ними осталось не больше дюйма — ничтожное расстояние, которое Себастьяну до одури хотелось сократить. Но Оминис сказал, что сделает это сам, а Сэллоу умел быть терпеливым, когда это было нужно. Мракс положил руки ему на талию, пальцы впились в ткань пиджака, сжимая ее в кулаках от едва сдерживаемого трепета. — Ты же понимаешь, что это неправильно? — Оминис смотрел своими невероятными, усыпанными трещинами глазами прямо в душу Себастьяну. — Мы оба… мы… Себастьян убрал руку с его подбородка и накрыл его затылок горячей ладонью. Он медленно запустил пальцы в мягкие, чуть вьющиеся сегодня и безупречно уложенные волосы Оминиса, разрушая идеальную прическу. Каждый выдох Мракса опалял кожу, и губы Себастьяна почти чесались от предвкушения. — Давай не сейчас, — прошептал Себастьян, приникая губами к его скуле, а голос немного сорвался на хрип. — Не хочу сейчас об этом. Он запечатлел невесомый поцелуй на его брови. — Если хочешь, потом сбежим, — еще один поцелуй под левым глазом. — Если хочешь, оставим это в сегодняшнем вечере, — нежное, почти благоговейное прикосновение к векам Оминиса. — Выбери меня на сегодняшний вечер. Себастьян говорил так тихо, как только мог, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Он не лгал: он действительно был готов довольствоваться одним вечером. Если это больше не повторится — он будет лелеять эти воспоминания, пока мозг не прошибет старческое слабоумие. Ему очень хотелось быть выбранным хотя бы на пару часов. Оминис судорожно вздохнул, чуть приподнялся на носочках, и наконец его губы встретились с губами Себастьяна. Поцелуй сначала был осторожным, почти испуганным, словно они оба боялись сломаться от прикосновения. Но вкус Себастьяна — терпкий, с привкусом табака и огневиски Розье — ударил Оминису в голову. Себастьян почувствовал, как кулаки Оминиса на его пояснице разжались, а пальцы впились в спину, притягивая его ближе. Нежность быстро сменялась голодом, который они копили месяцами. Сэллоу подался вперед, тесня Оминиса к каменным перилам балкона. Холод камня, впившийся в поясницу сквозь тонкую ткань синего фрака, заставил Оминиса прерывисто вздохнуть. Он инстинктивно подался навстречу, ища опору, и их бедра столкнулись — неловко, резко, но именно от этого контакта по позвоночнику обоих прошибла молния. Оминис тихо и прерывисто простонал прямо в губы Себастьяна. Это был звук абсолютной капитуляции; звук того, как внутри рвутся последние струны самообладания. Он неосознанно притерся к Себастьяну, ища тепла, которое теперь ощущалось даже сквозь слои праздничной одежды. Возбуждение накатило мутной, тяжелой волной, вышибая из легких остатки кислорода. Себастьян прижался сильнее, его руки теперь были везде: на талии, на лопатках, в волосах, пальцы зарывались в светлые пряди, оттягивая голову Оминиса назад, чтобы открыть доступ к шее. Он целовал его так, будто пытался компенсировать каждую секунду их разлуки. Его колено невольно вклинилось между ног Оминиса, ища опоры, и тот потерял еще один стон — на этот раз чуть громче, откровеннее, едва не теряя равновесие. Оминис дышал рвано, его пальцы скребли по плечам Себастьяна, сминая ткань пиджака. Он никогда не думал, что можно так хотеть другого человека — до дрожи в коленях, до полной потери ориентации в пространстве. — Уходим, — выдохнул Себастьян в губы Оминиса, едва отстранившись. — В жопу бал, в жопу Блэка. Прямо сейчас. Оминис лишь кивнул, его губы припухли, а щеки горели лихорадочным румянцем. Дорога обратно была сплошной пыткой. Замок, казалось, растягивал коридоры, превращая каждый метр в бесконечность, а каменные стены эхом возвращали им звук их собственного сбитого дыхания. Они прошли через Бальный зал, почти не видя лиц; мимо проплыл Кейлан, который, судя по всему, сдался и теперь с философским видом дегустировал бесплатный огневиски в компании Уизли. Себастьян чувствовал, как ладонь Оминиса, сжимающая его руку, подрагивает. В этом жесте было столько же нежности, сколько и отчаянного требования идти быстрее. Когда они наконец замерли перед входом в гостиную Слизерина, ожидая, пока каменная змея нехотя проползет в сторону, Оминис не выдержал. Он — всегда такой сдержанный, никогда в этом не признается, — первым толкнул Себастьяна к стене. Его пальцы судорожно вцепились в лацканы пиджака Сэллоу, утягивая его в новый поцелуй, еще более жадный и неровный, чем на балконе. Ему было мало. Ему нужно было чувствовать Себастьяна каждой клеткой тела, чтобы вытравить из памяти последние месяцы. В гостиную они ввалились, не разрывая контакта, — Оминис пятился задом, Себастьян шел напролом, ведомый лишь вкусом его губ и запахом кожи. Им было откровенно плевать, если кто-то из полуночников их увидит. Сегодня весь мир за пределами их маленького пузыря перестал существовать. Дверь в спальню захлопнулась с тяжелым стуком, и они буквально рухнули в сторону кровати Себастьяна. Для Оминиса мир в этот момент сузился до ощущений. Лишенный зрения, он чувствовал всё в стократном размере. Тьма перед глазами больше не была пустой, она была наполнена жаром, исходящим от Себастьяна, звуком его хриплого дыхания и текстурами. Себастьян действовал медленно, с какой-то благоговейной нежностью. Он начал стаскивать с Оминиса фрак, и для Мракса это ощущалось как освобождение от тяжелого панциря. Когда прохладный воздух спальни коснулся его кожи, Оминис вздрогнул, но тут же почувствовал горячие губы Себастьяна на своей шее. Сэллоу был везде. Его руки нежно поглаживали плечи, пока губы покрывали поцелуями едва ли не каждый миллиметр открывшейся кожи. Поцелуй в ключицу, короткий, острый укус в основание шеи, от которого по телу Оминиса прошла волна судорожного наслаждения, и мягкое прикосновение языка вслед за этим, чтобы унять боль. Оминис откинул голову назад, закусив губу. Он чувствовал, как пальцы Себастьяна расправляются с пуговицами его рубашки. Слух обострился: Мракс слышал шорох ткани, тихий щелчок каждой расстегивающейся петли и то, как колотится сердце Себастьяна — так же быстро и неровно, как его собственное. — Себастьян… — выдохнул он, когда горячие ладони Сэллоу легли на его грудь, сминая остатки одежды. Мир превратился в карту прикосновений. Оминис чувствовал вес чужого тела, нависающего над ним, чувствовал, как кровать прогибается, а каждое движение губ Себастьяна по его животу, каждый выдох, опаляющий кожу, заставляли Оминиса выгибаться навстречу, пальцами ища опору в простынях. Себастьян хотел его всего. Он целовал его так, словно пытался прочитать Оминиса, как самую ценную и хрупкую рукопись в мире. Он не просто раздевал, Сэллоу снимал с него слои защиты, оставляя абсолютно безоружным и открытым. Для Мракса это было подобно падению в глубокий, теплый омут. Он не видел Себастьяна, но он ощущал его любовь — она была в том, как дрожали руки, когда парень касался его бедер, в том, как нежно он обводил губами его родинки, и в том, как жадно он ловил каждый стон Оминиса, словно это была самая прекрасная музыка, которую ему когда-либо доводилось слышать. Когда Себастьян стянул с него последнюю преграду — нижнее белье, — Оминис почувствовал себя пугающе обнаженным. Прохладный воздух спальни казался почти осязаемым на разгоряченной коже, но когда он ощутил горячее, рваное дыхание Себастьяна совсем рядом со своим пахом, его захлестнула волна паники. Стыд, впитанный с молоком матери и отполированный лекциями о чистоте и достоинстве, вскипел в нем мгновенно. — Нет-нет, это грязно… нет, — Оминис испуганно уперся ладонями в плечи Себастьяна, пытаясь отодвинуть его. Голос дрожал. Сама мысль о том, что Себастьян коснется его губами там, казалась Оминису чем-то запредельным, греховным и одновременно настолько возбуждающим, что его член дернулся будто навстречу этому. Себастьян поднял голову, перехватил одну из ладоней Оминиса и прижался к ней губами, оставляя короткий, успокаивающий поцелуй на центре ладони. — Не буду, если не хочешь, — мягко ответил он, и в его голосе слышалась лукавая улыбка. Оминис облегченно выдохнул, его хватка на плечах Сэллоу ослабла. Он уже приготовился к тому, что они снова будут целоваться до потери пульса, но совсем не учел, что Себастьян редко делал то, что ему говорят. Мракс не успел даже вскрикнуть, когда Себастьян неожиданно развел его ноги в стороны. Прежде чем Оминис успел возразить, что-то невероятно влажное и обжигающе горячее коснулось его совсем не там, где он ожидал. Оминис испуганно вскинул бедра, его пальцы впились в покрывало, пытаясь найти опору, чтобы выбраться, убежать от этого невыносимого, постыдного ощущения. Но Себастьян держал крепко. Его ладони, словно тиски, зафиксировали бедра Оминиса, не давая ему сдвинуться ни на дюйм. — Себастьян, что ты… боже… — выдохнул Оминис, захлебываясь собственным голосом. Язык Сэллоу действовал напористо и ритмично. Оминис чувствовал каждое движение: то, как влажный кончик очерчивает складку, как он дразняще проходится по самому центру, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Это было за гранью всего, что Оминис знал о себе. Тьма перед глазами взорвалась искрами. Он не видел, что делает Себастьян, но он ощущал его влажный напор, который выбивал из легких воздух. Стыд всё еще горел где-то на задворках сознания, но он стремительно тонул в океане чистого, первобытного наслаждения. Каждый раз, когда Себастьян проникал языком глубже, Оминис издавал надломленный, жалобный звук. Он больше не пытался вырваться — напротив, его пальцы теперь не отталкивали, а вцепились в волосы Себастьяна, то ли пытаясь отстранить его, то ли прижимая еще ближе. Для Оминиса мир превратился в одну пульсирующую точку там, где Себастьян методично разрушал его гордость. Это было по-настоящему грязно, непристойно и абсолютно восхитительно. Он чувствовал, как его собственное тело предает его, расслабляясь под действием влажного жара, как он открывается Себастьяну так, как не открывался никогда и ни перед кем. — Мерлин, солнышко, пожалуйста… — сорвалось с губ Оминиса. Он сам не знал, о чем просит: прекратить это безумие или никогда не останавливаться. Себастьян чувствовал себя так, словно он сорвал запретный плод, который не просто надкусил, а вгрызся в него до самой сердцевины. В голове, все еще приятно затуманенной огневиски и запахом Оминиса, билась одна-единственная мысль: «Я это делаю. Я действительно это делаю с ним». Его язык, привыкший к горькому табаку и честным ругательствам, теперь исследовал самое сокровенное, самое беззащитное место Оминиса. Себастьян ловил каждый дрожащий выдох, каждый судорожный всплеск бедер, и это пьянило. Ему нравилось, что Оминис — его холодный мраморный принц — сейчас под ним плавится, извивается и издает звуки, которые никогда не услышит никто другой. — Себастьян… — Оминис снова всхлипнул. Себастьян отстранился лишь на секунду, поднялся выше, нависая над Оминисом, и жадно вгляделся в его лицо. Щеки Мракса были залиты густым румянцем, губы припухли, а глаза, обычно такие спокойные, сейчас беспорядочно метались, не в силах зацепиться за свет. — Смотри на меня, — прошептал Себастьян, хотя знал, что это невозможно. — Солнце, смотри на меня. Он медленно потянулся к прикроватной тумбочке, не разрывая контакта тел, и нащупал небольшую баночку с заживляющей травяной мазью. Оминис почувствовал новый звук — шорох открывающейся крышки — и замер, весь обратившись в слух. — Сейчас будет… немного непривычно, — предупредил Себастьян, густо смазывая пальцы. Он снова развел ноги Оминиса, но теперь не стал уходить вниз. Он аккуратно прижал подушечку пальца к месту, которое только что ласкал языком. Оминис вздрогнул от контраста: прохладная мазь и горячая кожа. — Тише, маленький, — Себастьян нежно поцеловал его в колено, а затем медленно, по миллиметру, начал вводить палец. Для Оминиса это ощущение было сродни вторжению. Его тело, привыкшее к жестким границам и дистанции, сейчас вынуждено было впускать в себя что-то инородное, но такое… желанное. Он почувствовал, как палец Себастьяна внутри него начинает медленно двигаться, растягивая, исследуя, приучая его к себе. — О боже… — Оминис зажмурился так сильно, что по векам пробежали искры. — Это… слишком. Себастьян, я не… — Ты сможешь, — Сэллоу добавил второй палец, чувствуя, как Оминис дрожит от напряжения. — Постарайся расслабиться, солнце. Слушай мой голос. Себастьян завороженно наблюдал, как под его пальцами раскрывается эта тайна. Ему казалось, что он прикасается к самой сути Оминиса, к той части его души, которую тот прятал за железными дверями фамильного особняка. Каждый хнык отзывался в паху Себастьяна невыносимой, тянущей болью. Он хотел его сейчас. Всего и без остатка. Он чувствовал, как Оминис постепенно перестает бороться с собой. Его бедра больше не пытались отстраниться — напротив, он начал неосознанно подаваться вперед, ища большего давления. Себастьян сменил ритм, его пальцы внутри Оминиса начали двигаться быстрее, имитируя будущий толчок, и Мракс выгнулся дугой, его пальцы до белых костяшек впились в плечи Себастьяна. — Ты молодец, — выдохнул Себастьян ему в ухо, прикусывая мочку. — И ты очень тесный, мой принц, — провел кончиком языка по ушной раковине, — постарайся не сжиматься так сильно, мне будет больно. Себастьян уже не мог ждать. Ему было почти больно от возбуждения, он чувствовал себя каким то животным, будто не смог бы остановиться, даже если захотел бы. Он осторожно вынул пальцы; Оминис издал разочарованный всхлип. — Я… — Себастьян запнулся. — Я буду очень осторожен, обещаю. Оминис лишь кивнул, его дыхание было рваным, как после долгого бега. Он был готов. Едва ли не впервые в жизни он был готов отдать контроль кому-то другому. Полностью. Себастьян навис над ним, упираясь локтями в матрас по обе стороны от головы Оминиса. Он медленно прижался головкой к горячему, уже подготовленному входу, и Оминис мгновенно замер, перестав дышать. — Расслабься, — прошептал Себастьян, касаясь своим носом его носа. — Тебе нужно немного расслабиться. Он толкнулся — медленно, тягуче, давая Оминису время привыкнуть к распирающему ощущению. Мракс издал звук, который был чем-то средним между вскриком и стоном облегчения. Его пальцы, до этого блуждавшие по плечам Себастьяна, нашли его затылок и судорожно вцепились в волосы, притягивая Сэллоу ниже для поцелуя. Для Оминиса мир в этот миг схлопнулся до одной точки соприкосновения. Было больно, по началу, но, кажется, гормоны готовы были поставить сейчас даже боль от оторванной конечности. Когда Себастьян вошел полностью, он замер на несколько секунд, давая им обоим осознать этот момент единения. — Боже, Оминис… — выдохнул он, зарываясь лицом в изгиб его шеи. — Ты такой… ты невероятный. Себастьян начал двигаться. Сначала осторожно, короткими толчками, прощупывая почву, но стоило Оминису податься навстречу и обвить его бедра своими ногами, как ритм изменился. Сэллоу сорвался. Вся та нежность, которую он копил, превратилась в неистовое желание доказать, что они принадлежат друг другу. Оминис тонул в ощущениях. Каждый толчок Себастьяна отдавался в голове яркой вспышкой. Он не видел, как двигается тело Сэллоу, но он чувствовал напряжение его мышц под своими ладонями, слышал скрип кровати и то, как их кожа влажно соприкасается в ритме танца. Это было гораздо лучше, чем в первый раз. — Сильнее… солнышко, пожалуйста… — Оминис не узнавал свой голос, он звучал надломленно, хрипло, почти неузнаваемо. Себастьян перехватил его руки, прижимая ладони Оминиса к подушке по обе стороны от головы, переплетая их пальцы. Он хотел, чтобы Мракс чувствовал его контроль, его силу и его бесконечную, сокрушительную привязанность. — Как же я тебя обожаю, — шептал Себастьян между толчками. — Останься моим. В голове Себастьяна пульсировала гордость и нежность. Он чувствовал, как Оминис под ним сжимается, как он отзывается на каждое движение. Стоны Мракса, которые раньше были лишь тихим шипением, теперь стали громкими, искренними. И то, что Оминис позволял себе так звучать, позволял себе быть таким слабым и открытым именно с ним, значило для Себастьяна больше, чем все сокровища мира. Ритм становился всё быстрее, дыхание — всё тяжелее. Себастьян чувствовал, что они оба уже на грани. Он отпустил руки Оминиса, позволяя ему снова обнять себя, и прижался к нему так плотно, словно хотел срастись с ним кожей. — Посмотри на меня… Оминис, посмотри! — Себастьян сам понимал, что просит невозможного, но Оминис распахнул глаза, и в этой белесой пустоте Себастьян увидел столько любви и доверия, что его сердце едва не разорвалось. Себастьян чувствовал, как внутри всё натягивается до предела, словно тетива лука, готовая вот-вот лопнуть. Его движения стали резкими, почти грубыми, но в грубости было больше обожания, чем в самой сладкой ласке. Он буквально вбивал себя в Оминиса, стараясь оставить свой след не только на его теле, но и в самой его сути. — Бля-я-ять… — Оминис выгнулся, его голос сорвался на высокий, дрожащий стон. Он закинул голову назад, подставляя горло, и Себастьян не удержался — впился зубами в его ключицу, оставляя метку, которая завтра нальется багровым цветом. Оминис больше не принадлежал себе. Он плыл в этом бесконечном море тактильных ощущений, где каждый толчок Себастьяна был как удар молнии. Он чувствовал, как его собственное тело предательски быстро приближается к обрыву. В паху стало невыносимо горячо, и каждое соприкосновение их тел высекало искры в его тьме. — Пожалуйста… Себ, сейчас… — прохрипел Оминис, его пальцы судорожно сжались на лопатках Сэллоу, царапая кожу. Себастьян накрыл губы Оминиса своими, заглушая крик, и перехватил его член рукой, добавляя к внутреннему давлению внешнюю стимуляцию. Оминис содрогнулся всем телом, спина выгнулась дугой, а из горла вырвался задушенный, долгий стон, когда первая горячая волна захлестнула его. Он чувствовал, как Себастьян внутри него делает последний глубокий толчок, и следом за ним Сэллоу тоже замер, вжимаясь в него всем весом, содрогаясь в мощной разрядке. Мир на мгновение замер. Исчезли звуки праздника, исчезли обиды и страхи. Осталось только их рваное, одно на двоих дыхание и тяжесть тел, медленно оседающих на пропитанные потом простыни. Себастьян не спешил отстраняться. Он лежал на Оминисе, зарывшись лицом в его шею, чувствуя, как бешено колотится сердце Мракса под его ребрами. Постепенно сознание начало возвращаться, а вместе с ним — уютная, ватная тишина подземелий. — Не уходи, — едва слышно прошептал Оминис, когда Себастьян попытался чуть сдвинуться, чтобы не раздавить его своей массой. — Останься так… пожалуйста. В этом «пожалуйста» было всё: и страх остаться в привычной пустоте своей слепоты, и острая, почти физическая нужда подтвердить, что Себастьян всё еще здесь, что он не исчез вместе с последним стоном. Себастьян замер, а потом мягко перекатился на бок, утягивая Оминиса за собой. Он прижал его к своей груди, обнимая со спины, и накрыл их обоих одеялом, создавая тесный, жаркий кокон. — Не уйду, — Себастьян уткнулся носом в затылок Оминиса, вдыхая запах его волос. — Я никуда не денусь. Оминис выдохнул, расслабляясь в его руках. Шторм утих, оставив после себя приятную тяжесть в мышцах и желание просто позубоскалить. — Ну… — Оминис подал голос первым, и в нем послышалась фирменная ироничная интонация. — Должен признать, Сэллоу, на кровати у тебя получается лучше. По крайней мере, в этот раз я не чувствую лопатками каждый узор на паршивом ковре. Себастьян хрипло рассмеялся, прижимая его к себе еще крепче. — Эй, тот раз на ковре вообще не считается! Мы оба были пьяные, чудо, что мы в темноте друг друга нашли, а не тумбочку. Но да, матрас — это большой шаг вперед. — И огромный скачок для человечества, — согласился Оминис; Себастьян знал, что он улыбается. — И то, что ты делал… Языком. Ты где этому научился? — Чистое вдохновение, Мракс. Увидел тебя в этом на балу и сразу понял: пора расширять кругозор, — Себастьян довольно зажмурился. — Тебе же понравилось? Ты так в меня вцепился, что я думал — всё, хана спине. Оминис тихо простонал, стараясь спрятать смущение, но горящие уши выдавали его. — Ты, кстати, чертовски громкий, когда не пытаешься строить из себя приличного мальчика. — Себастьян поцеловал его в макушку. — Мне нравится. — Заткнись, Сэллоу, — Оминис легонько пихнул его локтем в бок и попытался натянуть одеяло на себя. — Было… сносно. На троечку с плюсом. — На троечку?! — Себастьян резко дернул одеяло обратно и принялся настойчиво тыкать Оминиса пальцами в бока, выискивая щекотливые места. — Да ты выгибался так, будто я тебя экзорцизм проводил! А ну повтори! — Прекрати! — Оминис захохотал, извиваясь и пытаясь отпихнуть Себастьяна коленом. — Сэллоу, я тебя прокляну! Уймись, животное! Когда возня затихла, и они оба, запыхавшиеся, снова улеглись, Себастьян долго смотрел в темный балдахин кровати. Его рука лениво перебирала светлые пряди Оминиса, который уткнулся лбом ему в плечо. — Слушай, — негромко начал Себастьян, поворачивая голову к другу, — а что мы… ну, дальше? Завтра поезд, каникулы. Ты уедешь к своим, я — в Фелдкрофт. Ты же напишешь мне? Или снова в молчанку играть будем? Оминис медленно выдохнул. Он нащупал руку Себастьяна и переплел их пальцы — Завтра я снова буду нормальным, Себастьян, — произнес он тихим, на удивление спокойным голосом. — Я надену мантию, застегну воротник под самый подбородок и буду таким, каким был и всегда. — Да брось ты, — Себастьян фыркнул, чуть приподнимаясь на локте, — все в школе и так знают, что мы таскаемся друг за другом повсюду. К чему сложности? — Друзья — да, — Оминис повернул к нему лицо. — Но не так. Ты не понимаешь, Себастьян. Ты можешь позволить себе быть открытым, тебе плевать на правила и косые взгляды. А на меня давит каждый кирпич в моем доме. Если я дам слабину, если я хоть на секунду позволю себе в Большом зале посмотреть на тебя так, как смотрел сегодня… это заметят. Моя семья уничтожает за меньшее. — Ты боишься, что они что-то заподозрят? — Себастьян нахмурился, вглядываясь в пустые глаза Оминиса. — Я знаю, что они почуют перемену, — Оминис чуть крепче сжал его ладонь. — Поэтому завтра я буду вести себя как обычно. Буду язвить, спорить с тобой при Кейлане и держать дистанцию в три фута. Я не могу просто отмахнуться от этого и сделать вид, что мне плевать на общество. Я не ты, Себастьян. Сэллоу молчал. Он хотел было возразить, сказать, что это всё глупости, но вовремя осекся. Он видел, как Оминису важно сохранить этот хрупкий баланс. Для Мракса «нормальность» была единственным щитом, который защищал то, что произошло между ними на этой кровати. — Значит, завтра ты снова будешь просто старым добрым ворчливым Оминисом? — Себастьян криво усмехнулся. — Даже на платформе не дашь мне тебя нормально обнять на прощание? — На глазах у всех — нет, — Оминис едва заметно улыбнулся. — Так что наслаждайся моей компанией сейчас. У нас есть еще несколько часов до того, как мне придется снова нацепить маску. — Ну, заносчивый аристократ из тебя получается на пять с плюсом, — Себастьян снова повалился на подушку, утягивая Оминиса на себя так, чтобы тот оказался сверху. — Но раз уж у нас есть время… я не собираюсь тратить его на сон. Оминис тихо рассмеялся, упираясь ладонями в плечи Себастьяна. — Сэллоу, ты неисправим. Мы только что… Боже, у тебя вообще есть предел? — Для тебя? Нет, — Себастьян лукаво прищурился, перехватывая его за талию. — К тому же, я всё еще жду подробного отчета о том, как сильно тебе понравилась моя работа языком. По пунктам. — Мечтай, — фыркнул Оминис, но не сделал ни единой попытки отстраниться. Напротив, он наклонился ниже, касаясь губами кончика носа Себастьяна. — Но, возможно… я позволю тебе повторить. Для закрепления материала. Они не собирались спать. Впереди была целая ночь — без лишних глаз, без давления фамилий и без необходимости быть «нормальными». Только тепло кожи, тихий шепот и полное осознание того, что за этими дверями они могут быть кем угодно друг для друга. — Знаешь, — прошептал Себастьян, целуя каждую подушечку пальцев Оминиса. — Я тут столько всего наобещал в этом письме, но главное забыл написать. — И что же? — Оминис улыбнулся, чуть меняя положение и усаживаясь на бедрах поудобнее. — Что я буду любить твои глаза даже тогда, когда ты будешь на меня ими сердиться. Особенно тогда.

так осторожно царапают душу нежные слова небо играет на нас, зная, что хотят твои глаза сбитые стрелки на часах, целую чувства на устах хочешь молчать? тогда молчи на моих руках