Алая нить

Почему бы не похитить его?

Неделя. Целая неделя прошла с того утра, когда Гарри стоял в его пентхаусе, дрожащий, но несломленный. Неделя, как он сказал «да» — и не сделал ни шага к выполнению обещания. Неделя, как Том ждал. Наблюдал. Смотрел через камеры, которые расставил в квартире Гарри. Видел, как тот живёт своей маленькой, жалкой, нормальной жизнью. Ходит на работу. Улыбается коллегам. Пьёт чай на кухне. Спит в своей постели — один. Том ждал. Но Гарри не собирался переезжать. И теперь, глядя на пустой стул, Том улыбнулся. Холодно, хищно, опасно.

Почему бы не похитить его?

Эти слова были простыми. Элегантными. Как всё, что он делал. Зачем ждать, когда добыча придёт сама, если можно взять её сейчас? Том взял телефон. Набрал номер. — Я согласен. На другом конце трубке раздался смешок.

***

Гарри вышел из больницы, когда солнце уже садилось. День был тяжёлым. Сложная операция, пациент на грани жизни и смерти, но он справился. Руки не дрожали, разрез был идеальным, швы — ювелирными. Пациент будет жить. Гарри чувствовал усталость. Хорошую, чистую усталость, которая накрывает после работы, сделанной на совесть. Он почти забыл о Томе. О его угрозах. О том, что должен был переехать. Почти. — Ох! Простите-простите... В дверях больницы он столкнулся с мужчиной. Папка с документами выскользнула из рук, бумаги разлетелись по полу, как белые птицы. Гарри наклонился, чтобы собрать их. Мужчина опустился рядом. — Это я виноват, — сказал незнакомец. — Задумался. Голос был приятным, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. Но в нём было что-то... неправильное. Что-то, от чего у Гарри по коже побежали мурашки. Они одновременно потянулись за последним листом. Пальцы мужчины сжали бумагу — и не отпустили. Гарри поднял глаза. Мужчина был красив. Необычайно, пугающе красив. Белые, почти прозрачные волосы, которые были слегка Отрощенко и вскоре дойдут до плеч. Кожа — бледная, как фарфор. Глаза... Глаза были белыми, с едва заметным золотистым отливом. Дорогая одежда. Растёгнутая белая рубашка,что слегка открывала большую грудь. И цепочка с глазом. Дорогие часы на запястье. Но взгляд... взгляд был холодным, оценивающим, как у хищника, который решил, стоит ли тратить силы на эту добычу. Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось. — Будьте аккуратны на дорогах, — сказал мужчина. Белые глаза блеснули золотом. — В последнее время преступность повысилась. Он отпустил бумаги. Поднялся. Развернулся и ушёл, не оглядываясь. Гарри смотрел ему вслед, сжимая папку в руках. Что-то было не так. Что-то было неправильно. Но он списал это на усталость.

***

Гарри шёл домой обычной дорогой. Улицы пустели. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт жёлтые круги света. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то сигналила машина. Обычный вечер. Обычный путь домой. Гарри думал о завтрашней операции. О пациенте, которого спас. О том, что нужно купить продукты. Он не думал о Томе. Шаги позади. Гарри оглянулся. Никого. Только пустая улица и жёлтые круги света. Он ускорился. Шаги не отставали. Гарри почти бежал, когда чёрный фургон вынырнул из-за угла. Дверца открылась. Чьи-то руки — сильные, грубые — схватили его, зажали рот, втащили внутрь. — Мммф! Гарри дёргался, пытался вырваться, но его держали крепко. Кто-то заломил руки за спину, кто-то прижал к полу. Похититель улыбался. — Добрый вечер, доктор Поттер. Лорд ждёт вас. Укол в шею. Темнота.

***

Сознание возвращалось медленно, как будто пробивалось сквозь толщу густого сиропа. Гарри открыл глаза. Знакомый потолок. Знакомая люстра. Знакомый запах — сандал, дым, что-то сладковато-горькое. Пентхаус Тома. Клетка. Паника накатила ледяной волной, сжала горло, заставила сердце биться где-то в ушах. Гарри дёрнулся, пытаясь вскочить — и вдруг почувствовал что-то тёплое, касающееся его руки. Он замер. С левой стороны кровати, там, где он обычно спал, стояли два чёрных добермана. Гарри вскрикнул от неожиданности. Собаки не рычали. Они смотрели на него, чуть склонив головы, с выражением... любопытства? И хвосты их медленно виляли. Спокойно, приветливо, как будто они ждали его пробуждения. Гарри замер. Он любил собак. Всегда любил. В них нет той жестокой хитрости, что в людях. Нет той лжи. Если собака виляет хвостом — значит, она рада. Если собака подходит — значит, доверяет. Осторожно, боясь спугнуть, Гарри протянул руку. Пёс, что был побольше — массивный, с широкой грудью — осторожно ткнулся носом в ладонь. Шершавый язык лизнул пальцы. Гарри выдохнул. Напряжение, которое держало его последние часы, начало отпускать. — Какие милые, — прошептал он, запуская пальцы в чёрную шерсть. — Какие хорошие мальчики... Второй пёс, поменьше, но более мускулистый, подошёл ближе, ткнулся головой под руку, требуя ласки. Гарри гладил обоих, чесал за ушами, трёх за животами. Собаки подставлялись, поскуливали от удовольствия, хвосты ходили ходуном. Гарри засмеялся. Впервые за долгое время — искренне, легко, забывшись. Потом он заметил ошейники. Чёрная кожа, серебряные заклёпки. На каждом — гравировка. — Нуар... и Обсидиан, — прочитал Гарри. Имена подходили. Два чёрных добермана. Две тени. Нуар — в честь чёрного цвета французских вин. Обсидиан — в честь камня, чёрного и острого, как осколок стекла. — Красивые имена, — сказал Гарри. — Для красивых мальчиков. Собаки лизнули его в лицо.

***

Гарри вышел из спальни. Собаки двинулись следом — две чёрные тени, бесшумные, верные. Они не пугали. Они были единственным живым, настоящим в этом холодном, стерильном пентхаусе. В доме было пусто. Тишина давила на уши, густая, ватная. Только где-то внизу слышалось чужое дыхание — охранник у двери. Гарри спустился по спиральной лестнице. У входной двери стоял мужчина в чёрном костюме. Невозмутимый, как каменное изваяние. Ни тени эмоций на лице. Ни проблеска мысли в глазах. — Я хочу выйти, — сказал Гарри. — Не можете, сэр, — ответил охранник. Голос ровный, безжизненный. — Что значит «не могу»? — Гарри чувствовал, как внутри закипает злость. — Это похищение! Это незаконно! Вы все будете сидеть в тюрьме! Охранник молчал. Его лицо не выражало ничего. Гарри сделал шаг вперёд. Охранник преградил путь. Не грубо, но твёрдо. Массивное тело — стена, которую не пробить. — Ты хоть понимаешь, что твой хозяин — чудовище? — выплюнул Гарри. — Что он делает с людьми? Что он сделал со мной? Охранник смотрел сквозь него. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Гарри отступил. Внутри всё кипело. Злость, страх, бессилие — они смешивались в один горький коктейль, который рвался наружу. Он проклинал Тома. Шёпотом, потом громче. Слова разбивались о стены пентхауса, не находя ответа. Собаки смотрели на него. Нуар тихо заскулил, будто чувствовал его боль. Гарри опустился на корточки, обнял пса за шею. — Он чудовище, — прошептал он в чёрную шерсть. — А я... я не знаю, как выбраться. Пёс лизнул его в щёку. Гарри заперт. Снова. Теперь — всерьёз.

***

Гарри бродил по квартире, пытаясь найти выход. Двери заперты. Окна не открываются — стекло толщиной в палец, бронированное. Даже если разбить — этаж высоко, не выжить. На втором этаже он нашёл дверь, которая не была открыта в прошлый раз. Кабинет Тома. Гарри толкнул дверь. Та поддалась. Кабинет был мрачным. Всё здесь — чёрное и кожаное. Тяжёлые шторы из плотной ткани, не пропускающей свет. Массивный письменный стол из чёрного дерева. Кресло, похожее на трон — высокое, с широкими подлокотниками. Ни одного лишнего предмета. Ни пылинки. Ни соринки. Гарри зашёл внутрь. Шаги тонули в густом, мягком ковре. Он провёл пальцем по столешнице. Гладкая, холодная, как лёд. На столе — только одна вещь: фотография в серебряной рамке. Перевёрнутая лицом вниз. Гарри перевернул её. Чёрно-белое фото. Двое мужчин. Один — молодой, с тёмными волосами и холодными глазами. Второй — старше, с жёстким лицом и тяжёлым взглядом. Подпись внизу, но Гарри не знал этих лиц. Он поставил фотографию на место. В ящике стола — пистолет. Чёрный, тяжёлый, настоящий. Гарри взял его. Сжал рукоятку. Металл холодил ладонь, тяжесть была непривычной. Внутри поднялось что-то тёмное. Желание. Ненависть. Страх. — "Могу ли я?» — мысль пугала его самого. — «Могу ли я нажать на спуск?" Гарри смотрел на дверь, за которой, возможно, скоро появится Том. Потом положил пистолет на место. Закрыл ящик. Не сейчас. Не так. На стенах — картины. Тёмные пейзажи. Штормовое море, разбивающееся о скалы. Одинокое дерево под грозой. Ни одного человека. Ни одного живого существа. Гарри подошёл к книжному шкафу. Книги на латыни, на греческом, старые тома в кожаных переплётах. Он вытащил одну наугад — и из неё выпал засушенный цветок. Красный. Когда-то он был розой. Гарри смотрел на него и чувствовал, как внутри холодеет. Тёмное предчувствие сжало грудь, заставило сердце биться чаще.

***

Снизу донёсся звук открывающейся двери. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Шаги человека, который не сомневается, что имеет право быть здесь. Гарри вышел из кабинета. Встал на верхней площадке, глядя вниз, в гостиную. Том снимал пальто. Чёрное, дорогое, оно упало на руки охранника, который тут же исчез с ним. Том остался в идеальном костюме, белоснежной рубашке, чёрном галстуке. Он поднял голову. Заметил Гарри. Улыбнулся — как ни в чём не бывало, как будто Гарри всегда стоял на этом месте. Как будто он сам пришёл, сам выбрал, сам остался. — Осматриваешься? — спросил Том. Голос спокойный, почти ласковый. — Правильно. Так ты быстрее привыкнешь. Гарри спускался по лестнице медленно, не отрывая глаз от Тома. С каждым шагом злость росла, пульсировала в висках, в груди, в сжатых кулаках. Он подошёл вплотную. И схватил Тома за грудь. Резко, сильно, как никогда раньше. Пальцы вцепились в ткань пиджака, костяшки побелели. — Ты похитил меня! — голос Гарри дрожал от ярости. — Ты — больной ублюдок! Я не твоя вещь! Том не сопротивлялся. Не отталкивал. Стоял, смотрел сверху вниз с лёгким любопытством, как учёный, наблюдающий за поведением подопытного животного. — Злишься? — спросил он. — Это хорошо. Злость помогает привыкнуть быстрее. — Отпусти меня! — Гарри тряхнул его за грудь. — Немедленно! Или я... — Или ты — что? — перебил Том. Голос его стал тише, вкрадчивее, опаснее. — Позвонишь в полицию? Укусишь меня? Сбежишь? Он взял руку Гарри, сжимающую его грудь, и отвёл в сторону. Без усилий. Как будто убирал со стола ненужную вещь. — Ты уже пробовал всё, Гарри. Не получилось. Гарри отступил на шаг. Дышал тяжело, сбивчиво. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. — Ты чудовище, — выдохнул он. — Возможно, — Том улыбнулся. — Но ты — моё чудовище. И никуда отсюда не денешься. Гарри смотрел в красные глаза. В них не было торжества, не было жестокости. Только уверенность. Абсолютная, ледяная, давящая. — Скажи спасибо, что я не нацепил на тебя кандалы, — продолжил Том. Голос его стал ещё тише. — А ведь могу. И сделаю, если ты не перестанешь брыкаться. Гарри молчал. Внутри всё кипело. Слова застревали в горле. — Ты... — начал он, но голос сорвался. — Я — что? — Ты — ублюдок. Слова вырвались, как плевок. Грязные, злые, отчаянные. Том смотрел на него. Потом чуть приподнял уголки губ. Улыбка не была милой. Она была холодной, хищной, почти нежной. — Мы перешли на стадию «милых прозвищ»? — спросил он. — Как мило, Гарри. Как мило. Он шагнул ближе. Гарри не отступил — некуда было. — Ты будешь жить здесь, — сказал Том. — Будешь спать в моей постели. Будешь есть мою еду. Будешь гладить моих собак. И постепенно... постепенно ты поймёшь, что это — твой дом. — Это не мой дом, — прошептал Гарри. — Это клетка. — Клетка с золотым ободком, — поправил Том. — Разница есть. Он развернулся и пошёл на кухню, оставляя Гарри стоять посреди гостиной. — Ужин через час, — бросил он через плечо. — Приведи себя в порядок. Ты выглядишь ужасно. Гарри смотрел ему вслед. Руки дрожали. Внутри всё кричало, рвалось наружу, но он молчал. Он заперт. И ключ у монстра.

***

Следующие несколько дней. Том вёл себя так, будто Гарри всегда здесь жил. Будто это было нормально — просыпаться в чужой постели, есть чужую еду, дышать чужим воздухом. Будто Гарри сам выбрал эту клетку. Сам пришёл. Сам остался. Гарри ненавидел это. Ненавидел, как Том улыбается. Как говорит с ним. Как смотрит на него — долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось спрятаться, провалиться сквозь землю, исчезнуть. Но он не мог исчезнуть. Он был заперт.

***

Утро. Том будил Гарри каждый день в одно и то же время. Он уже был одет — свежий, выбритый, пахнущий сандалом и дымом. В руке — чашка горячего кофе. На лице — лёгкая, почти нежная улыбка. — Доброе утро, Гарри, — говорил он. — Как спалось? Гарри смотрел на него затуманенными глазами и не отвечал. Как спалось? В постели с монстром? В клетке? В аду? Он молчал. Том не обижался. Он ставил кофе на тумбочку, садился на край кровати, поправлял одеяло. — Ты плохо выглядишь, — говорил он. — Нужно больше спать. Гарри хотел закричать: «Я плохо выгляжу, потому что ты держишь меня здесь! Потому что я не могу выйти! Потому что я не знаю, что будет завтра!» Но он молчал. Крики не помогали. Крики только забавляли Тома.

***

Завтрак. Том завтракал вместе с Гарри. Сидел напротив, ел с той же спокойной грацией, что и всё остальное. Иногда подкладывал Гарри еду — кусочек сыра, ломтик яблока, глоток сока. — Ты слишком мало ешь, — говорил он, глядя на почти нетронутую тарелку. — Мне это не нравится. Каждое слово было как удар. Гарри не отвечал. Том не замечал его молчания — или делал вид. Он говорил о погоде, о новостях, о том, как прошёл его день. Говорил за двоих. За троих. За целую комнату, полную тишины. — Сегодня был сложный разговор с партнёрами, — рассказывал Том, намазывая джем на тост. — Они думают, что могут диктовать условия. Пришлось объяснить им, как всё устроено на самом деле. Гарри смотрел в тарелку. — Ты не представляешь, как это утомительно, — продолжал Том. — Вести дела с людьми, которые не понимают простых вещей. Он вздыхал, отпивал кофе, смотрел на Гарри. — Но ты, наверное, понимаешь. Ты же хирург. Ты привык, что от тебя зависят жизни. Гарри молчал. — Ладно, — Том улыбался. — Не хочешь говорить — не говори. Я подожду.

***

День. Гарри пытался пройти к двери. Охранник — тот самый, невозмутимый, как каменное изваяние — преграждал путь. — Не можете, сэр, — говорил он. — Я хочу выйти, — повторял Гарри. — Мне нужно на работу. — Вы не можете выйти, сэр. Гарри сжимал кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость. Он уже знал, что будет дальше. Том появлялся из-за спины — бесшумно, как тень. — Я же просил тебя не напрягаться, — говорил он, кладя руку на плечо Гарри. — Работа подождёт. Я сказал им, что ты взял отпуск. Гарри дёргал плечом, сбрасывая руку. — Ты не имел права... — Имею, — перебивал Том. Голос его становился тише, но твёрже. — Теперь имею. Он смотрел на Гарри сверху вниз, и в красных глазах не было ни капли сомнения. — Иди, посмотри телевизор, — говорил он. — Или покорми собак. Они тебя любят. Собаки. Нуар и Обсидиан. Единственные живые существа в этом доме, которые не заставляли Гарри чувствовать себя вещью. Он уходил к ним. Садился на пол, гладил чёрную шерсть, слушал, как они дышат. И думал о том, как оказался здесь.

***

Вечер. Том сидел в гостиной, читал книгу. Кожаное кресло, мягкий свет торшера, тишина. Гарри сидел в углу на диване, сжавшись в комок. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают плечи. Он смотрел в одну точку на стене и не двигался. Том поднимал глаза от книги. — Иди сюда, — говорил он, хлопая по месту рядом с собой. — Не сиди там, как бездомный пёс. Гарри не двигался. Том вздыхал — не раздражённо, а скорее терпеливо, как вздыхают над капризным ребёнком. Клал книгу, подходил сам. Садился рядом. Клал руку на плечо Гарри. Гарри вздрагивал. Внутри всё сжималось, кричало, требовало бежать. Но он не бежал. Не мог. Не было сил. Том убирал руку. Через минуту клал снова. Поглаживал плечо, спину, иногда — волосы. — Ты слишком напряжён, — говорил он. — Расслабься. Я не сделаю тебе больно. Гарри не верил. Но и сопротивляться не мог.

***

Том любил ласкаться к Гарри. Это было странно — смотреть, как человек, который держит тебя в заложниках, просит погладить его по голове. — Погладь меня, — говорил Том, садясь рядом и склоняя голову. — У меня болит голова. Гарри смотрел на него. Не двигался. — Пожалуйста, — добавлял Том. Голос его звучал почти искренне. Гарри поднимал руку. Коснулся тёмных волос. Провёл пальцами — раз, другой, третий. Том закрывал глаза. Выдыхал. Прижимался ближе. — Хорошо, — шептал он. — Очень хорошо. Гарри чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он не хотел этого делать. Не хотел касаться этого человека. Не хотел давать ему то, что он просил. Но руки двигались сами. Потому что сопротивляться было тяжелее. Иногда Том обнимал Гарри со спины. Это случалось внезапно — Гарри стоял у окна, смотрел на город, и вдруг чувствовал чьи-то руки на своей талии. Тёплые, сильные, они смыкались вокруг него, прижимали к чужой груди. — Не дёргайся, — говорил Том, уткнувшись носом в макушку. — Просто постой так. Гарри замирал. Не дышал. Ждал, когда это кончится. Том не убирал руки долго. Он стоял так минуту, две, пять. Дышал в волосы Гарри, гладил его живот, прижимался щекой к затылку. — Ты пахнешь хорошо, — шептал он. — Чисто. Сладко. Гарри хотел вырваться. Ударить. Закричать. Но он стоял. Потому что силы кончились. Иногда Том целовал его в щёку. Это было самое странное. Гарри сидел на диване, смотрел телевизор — без звука, просто чтобы не смотреть на Тома. И вдруг чувствовал на своей щеке чужое дыхание. А потом — губы. Тёплые, сухие, они касались кожи легко, почти нежно. — Что ты делаешь? — Гарри дёргался. — Целую тебя, — отвечал Том. — А что? Это запрещено? Гарри смотрел на него, и внутри всё кипело. Ненависть. Отвращение. Страх. — Прекрати, — говорил он. — Зачем? — Том улыбался. — Тебе не нравится? — Нет. — Ты врёшь. Том целовал его снова. И снова. Иногда в щёку, иногда в уголок губ. Гарри отворачивался, отодвигался, закрывался руками. Но Том находил способ. Вначале Гарри сопротивлялся. Пытался оттолкнуть, ударить, убежать. Но Том был сильнее. Том всегда был сильнее. А потом... потом Гарри перестал сопротивляться. Не потому что ему нравилось. А потому что сил не было. Потому что каждый раз, когда он боролся, Том становился только настойчивее. Потому что легче было замереть и ждать, когда это кончится. Теперь ему было всё равно. Том целовал его — Гарри не двигался. Том обнимал — Гарри не дышал. Том просил погладить — Гарри гладил. Как робот. Как кукла. Как вещь.

***

— У нас одна кровать, — говорил Том каждый вечер. — Если ты хочешь спать на полу — пожалуйста. Но я бы не советовал. Пол холодный. Гарри ложился на свою половину. На самый край. Свернувшись калачиком, спиной к Тому. Он не раздевался. Спал в одежде — так было легче чувствовать, что он всё ещё принадлежит себе. Том ложился рядом. Ночь. Тишина. Гарри чувствовал спиной чужое тепло. Слышал чужое дыхание. Знал, что если повернётся — увидит красные глаза, открытые и смотрящие на него. Он не поворачивался. Том не трогал его по ночам. Просто лежал рядом. Дышал. Иногда шевелился, поправлял одеяло. Гарри лежал, зажмурившись, и ждал утра.

***

Ночь. Кровать. Тишина. Гарри лежал на краю, свернувшись калачиком. Том — рядом, на спине, с закрытыми глазами. Гарри не спал. Внутри была холодная, липкая тревога. Она не отпускала его уже несколько дней, с тех пор как он проснулся в этой постели. Она росла, пульсировала, шептала что-то на ухо. — "Он что-то задумал", — думал Гарри. — "Он всегда что-то задумывает. Эта вежливость — не забота. Это клетка. Он хочет, чтобы я привык. Чтобы перестал бороться. Чтобы я сам остался". Всё было слишком... спокойно. Том не угрожал. Не кричал. Не причинял боль. Он был вежлив, любезен, почти нежен. Это пугало Гарри больше, чем удары. — "Когда он ударяет — я понимаю, кто он. Когда он злится — я вижу монстра. А сейчас... сейчас он улыбается. Заботится. Целует. И я не понимаю, что будет завтра". Гарри вспоминал кабинет. Пистолет в ящике стола. Фотографию лицом вниз. Засушенную розу в книге. — "Что он скрывает? И почему я чувствую, что самое страшное ещё впереди?" Том рядом шевельнулся. Его рука легла на талию Гарри — тяжёлая, горячая. Пальцы сжались, притягивая ближе. Гарри замер. Не дышал. — Не бойся, Гарри, — голос Тома звучал тихо, сонно, но отчётливо. Каждое слово падало в темноту, как камень в воду. — Я не сделаю тебе больно... пока. Гарри сжался в комок. Внутри всё леденело. «Пока». Это слово висело в воздухе, как приговор. «Это не обещание. Это угроза. Он ждёт. Он всегда ждёт. И я не знаю, чего именно». Том убрал руку. Перевернулся на другой бок. Затих. Гарри лежал, глядя в стену. За окном — ночной Лондон. Холодный, равнодушный, недосягаемый. Где-то там его квартира. Его работа. Его жизнь. Всё это осталось там. А он здесь. В клетке. Клетка захлопнулась. И ключ у монстра. Гарри закрыл глаза. Спать не хотелось. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались вдребезги.

«Я больше никогда не выйду отсюда?»

Он не знал ответа. Но знал, что это... Будущее..