Алая нить

Сознание возвращалось медленно, как будто пробивалось сквозь толщу тёплой, вязкой крови. Том открыл глаза. Он лежал на боку, и первое, что он увидел, была грудь Гарри. Белая ткань рубашки, испачканная бурыми пятнами засохшей крови, чуть приподнималась в такт дыханию. Ровному, глубокому, спокойному. Так дышат только во сне — или в беспамятстве. Том не знал, что выбрал Гарри. Гарри спал. Его лицо было спрятано в волосах Тома — тёмные, взлохмаченные пряди касались щеки, дыхание щекотало кожу. Он прижимался к Тому, доверчивый, расслабленный, чужой. Его руки лежали где-то между ними, пальцы чуть касались плеча Тома, как будто даже во сне он искал защиты. Или тепла. Том не знал. Они не помнили, как оказались в этом положении. Не помнили, кто потянулся первым, кто придвинулся ближе, чьи ноги переплелись в темноте. Это произошло само собой — без воли, без контроля. Просто тела нашли друг друга в ночи, как два трупа в общей могиле. Том замер. Он смотрел на грудь Гарри, на то, как она поднимается и опускается, на испачканную кровью ткань. Следы, которые он оставил. Метки, которые он поставил. Клеймо, которое будет ныть ещё неделю, напоминая о том, кто хозяин. И сейчас — это тело, которое лежало рядом, прижавшись к нему, как будто искало защиты у того, кто его сломал. У Тома перехватило дыхание. Он не понимал, что это. Не понимал, почему не отодвигается. Почему не отталкивает. Почему его рука, лежащая на спине Гарри, не убирается, а, наоборот, притягивает ближе. Сильнее. Жестче. До хруста, до боли, до того, что Гарри застонал во сне и попытался отодвинуться. Том не отпустил. Что ты делаешь со мной? Том закрыл глаза. Тепло разливалось по телу, расслабляя мышцы, которые всегда были напряжены. Дыхание Гарри щекотало волосы, щеку, шею. Сердце билось где-то рядом — ровно, спокойно, как колыбельная для мертвецов. Когда он в последний раз спал так хорошо? Он не помнил. Может, никогда. Том прижал Гарри сильнее, уткнулся лицом в его грудь — в ту самую, на которую только что смотрел. Ткань рубашки была мягкой, тёплой, пахла Гарри. Что-то сладкое, чистое, чужое. И кровь. Кровь пахла железом и смертью. Его запах. Запах власти. Ещё немного. Только ещё немного. Том снова закрыл глаза и позволил себе провалиться обратно в сон — в ту тёмную, бездонную пропасть, где не было мыслей, не было страха, не было Гарри. Только тепло и тишина.

***

Гарри проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Яркие, золотистые лучи падали на кровать, разрезая полумрак комнаты на полосы света и тени. Гарри поморщился, прикрыл лицо рукой, перевернулся на другой бок — и вдруг замер. Шторы были отодвинуты. Вчера они были задёрнуты. Плотно, как занавес в театре, который закрывает сцену перед самым страшным актом. Сейчас окно было открыто, и солнечный свет заливал комнату, обнажая каждую деталь. Огромная кровать. Балдахин из тёмной ткани, похожий на саван. Стены цвета слоновой кости — цвета костей, выбеленных временем. И тишина. Мёртвая, давящая тишина, в которой даже его собственное дыхание казалось кощунством. Где я? Гарри провёл рукой по волосам, убирая их со лба — и вдруг замер. Пальцы застыли в воздухе, потому что под ними была не его кожа. На его шее — чьи-то следы. Он чувствовал их. Сухие, липкие, чужие. Воспоминания нахлынули разом, как ледяная волна, как удар под дых, как нож в спину. Том. Свидание. Угрозы. Стена. Пальцы, впивающиеся в бок. Кровь. Боль. И тихий, вкрадчивый голос, который шептал в темноте: «Я могу изнасиловать тебя, Гарри. Прямо сейчас. Здесь. У стены. И ты ничего не сможешь с этим сделать». Гарри резко вскочил — и тут же схватился за бок. Острая, пульсирующая боль пронзила тело, заставив зашипеть сквозь зубы. Он опустил взгляд и увидел тёмные пятна на своей одежде. Кровь. Засохшая, бурая, она расползалась по белой ткани рубашки неаккуратными кляксами, как клеймо, как метка, как подпись. Гарри приподнял край рубашки. На правом боку, на бледной, почти прозрачной коже, ярко выделялись следы ногтей. Глубокие, багровые, они впились в тело, оставляя за собой рваные края и запёкшуюся кровь. Вокруг них расползался огромный синяк — фиолетовый, жёлтый, зелёный, все цвета распадающейся гематомы. Следы пяти пальцев. Отпечатки. Автограф. Каждый след был отпечатком пальцев Тома. Гарри смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Горло сжалось, желудок выворачивало, но рвать было нечем — он ничего не ел со вчерашнего дня. — Чёртово животное, — прошептал он. Голос сорвался на хрип, слова прозвучали глухо, как в склепе. Он опустил рубашку, прижал ладонь к боку, как будто это могло унять боль. Не помогло. Боль пульсировала в такт сердцу, напоминая о каждом моменте прошлой ночи. О каждом прикосновении. О каждом слове. Он сделал это. Он оставил следы. Он пометил меня. Как собаку. Как скот. Как вещь. Гарри огляделся. Кровать была пуста. Тома рядом не было. Только смятая простыня с его стороны и едва заметная вмятина на подушке напоминали о том, что он здесь был. Спал. Рядом. В одной постели. Гарри выдохнул. Дрожащий, прерывистый, как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды. Ушёл. Может, его вообще нет? Может, мне показалось? Может, это был просто кошмар? Он посмотрел на свою рубашку. Кровь. Засохшая, бурая, настоящая. Не показалось. Гарри спустил ноги с кровати. Встал, придерживая бок. Каждое движение отдавалось болью, каждый шаг заставлял мышцы сжиматься, напоминая о том, что он здесь не гость. Он здесь — вещь. Экспонат. Игрушка в руках монстра. Уйти. Нужно уйти. Быстро. Пока он не вернулся. Пока он не решил, что пора продолжить. Гарри сделал шаг к двери — и замер. Из коридора тянулся запах. Тёплый, маслянистый, уютный. Запах жареного хлеба, яиц, кофе. Домашний запах, который никак не вязался с этим холодным, стерильным пентхаусом, с этим человеком, с этой ночью. Запах, который говорил о нормальной жизни. О завтраках вдвоём. О чём-то, чего здесь быть не могло. Гарри замер на пороге, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Что он задумал? Любопытство было сильнее страха. Или это был не страх. Или что-то другое, чему Гарри отказывался давать название. То, что жило где-то в глубине, в самом тёмном уголке сознания, и шептало: посмотри, посмотри, что он делает, посмотри на него. Он вышел в коридор.

***

Вчера вечером он не мог нормально осмотреть квартиру Тома. Было темно, страшно, мысли путались, глаза не хотели фокусироваться. Сейчас всё было иначе. Гарри остановился на верхней площадке и огляделся. Он находился на втором этаже. Это было видно по спиральной лестнице из тёмного металла и стекла, которая уходила вниз, в просторную гостиную. Перила блестели, каждая ступенька сияла чистотой. Ни пылинки. Ни соринки. Ни следа жизни. Гарри медленно спустился. С каждой ступенькой открывался новый вид. Гостиная внизу была огромной — панорамные окна от пола до потолка, из которых открывался вид на серое лондонское небо. Мебель светлых тонов, расставленная с геометрической точностью. Картины в тяжёлых рамах — пейзажи, где не было людей. Ни одной случайной вещи. Ни одного предмета не на месте. Гарри ступил на паркет и замер. Холод пробрал до костей. Не от температуры — от чувства. От ощущения, что он здесь чужой. Что он здесь лишний. Что этот дом не для жизни. Этот дом — для демонстрации. Для устрашения. Для того, чтобы любой, кто войдёт, понял: здесь нет места слабости. Нет места жизни. Нет места ему. Всё не может быть так гладко. Такой порядок — это не нормально. Это... ненормально. Чувство тревоги не отпускало. Оно росло с каждым шагом, с каждой деталью, которая попадалась на глаза. Ни пылинки. Ни соринки. Ни одной вещи не на месте. Как будто здесь не жили. Как будто здесь только присутствовали. Как будто сам воздух был стерильным, мёртвым, чужим. И вдруг — запах. Тот самый, что привёл его сюда. Тёплый, маслянистый, домашний. Он вёл на кухню — единственное место в этом доме, где пахло жизнью. Гарри повернул за угол и замер. Том стоял у плиты. Белый фартук поверх идеальной рубашки. Волосы чуть влажные, зачёсаны назад. Движения плавные, точные — как всё, что он делал. Он переворачивал яичницу на сковороде, поджаривал тосты, разливал кофе по чашкам. Он выглядел... нормально. Как любой другой человек в любое другое утро. Гарри смотрел на него, и мурашки бежали по коже, холодные, липкие, невыносимые. Этот человек вчера прижимал его к стене. Этот человек вчера говорил, что может изнасиловать его. Этот человек вчера оставил следы на его теле, которые будут ныть ещё неделю. А сейчас он стоял у плиты и готовил завтрак. Как будто ничего не случилось. Как будто это было нормально. Как будто это было... правильно. — Садись, — сказал Том, не оборачиваясь. — Ты дрожишь. Гарри понял, что его руки трясутся. Мелкая, противная дрожь, которую он не мог контролировать. Он сжал их в кулаки, заставил остановиться. Не помогло. — Я... — начал он. Голос сорвался, превратился в хрип. — Садись, — повторил Том. В голосе не было угрозы. Только уверенность. Абсолютная, ледяная, давящая уверенность. — Завтрак остынет. Гарри сел. Ноги подкосились сами, и он опустился на стул, стоящий у огромного обеденного стола. Стол был накрыт на двоих. Две тарелки, две чашки, два прибора. Белая скатерть, салфетки, маленькая ваза с одной красной розой. Том поставил перед ним тарелку. Яичница, тосты, кусочек сыра, ветка розмарина. Выглядело идеально. Как в ресторане. Как на картинке. Как в мире, где не бывает боли. Гарри смотрел на еду и не мог пошевелиться. Внутри всё сжималось, переворачивалось, кричало. — Ешь, — сказал Том, садясь напротив. Он отпил кофе, взял вилку. — Тебе нужны силы. — Зачем? — голос Гарри прозвучал хрипло, чуждо, как будто принадлежал не ему. — Зачем я тебе нужен? Том не ответил. Он ел, не торопясь, с той спокойной грацией, которая была ему свойственна. Гарри смотрел на него и чувствовал, как нарастает паника. Как стены сжимаются, как воздух становится гуще, как каждый вдох даётся с трудом. — Что ты задумал? — спросил он. Голос дрожал, срывался. — Хватит! Чего тебе от меня нужно? Том поднял глаза. Красные, холодные, они смотрели на Гарри с тем же изучающим выражением, которое он видел уже сотни раз. Но сейчас в них было что-то ещё. Что-то, чему Гарри не знал названия. Что-то, что пугало его больше, чем угрозы. Больше, чем боль. Больше, чем сама смерть. — Встречайся со мной, — сказал Том. Гарри замер. — Что? — Встречайся со мной, — повторил Том. — Как с девушкой. Как с Джинни. Только со мной. Гарри смотрел на него и не верил своим ушам. Это было безумие. Это было за гранью. Это было... — Ты... ты с ума сошёл. — Возможно, — Том чуть приподнял уголки губ. Его улыбка не была милой. Она была хищной, сумасшедшей, опасной. Улыбка человека, который не знает границ. Который не знает "нет". Который не знает, что такое любовь. — Но это не отменяет моего предложения. — Нет, — сказал Гарри. Голос его окреп, впервые за всё утро. — Нет. Я не буду с тобой встречаться. Никогда. Ты — монстр. Ты угрожал мне, ты угрожал Джинни, ты... ты делал со мной то, что не делают с людьми. Том слушал. Не перебивал. Потом откинулся на спинку стула, взял чашку с кофе. Отпил. Поставил. — А Джинни? — спросил он. — Ты уже встречаешься с ней. Гарри замер. — Это другое. — Почему? — Том наклонил голову. — Потому что она женщина? Потому что она улыбается? Потому что она не причиняет тебе боль? Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Я тоже могу быть нежным, Гарри. Если захочу. — Ты не знаешь, что такое нежность, — выплюнул Гарри. — Ты не знаешь, что такое любовь. Ты — собственник. Ты смотришь на меня как на вещь. Как на игрушку. Как на... — Как на то, что принадлежит мне, — закончил Том. — Да. И что с того? Он встал. Обогнул стол. Остановился рядом с Гарри. Гарри сжался, ожидая удара. Но Том просто сел на стул рядом, повернулся к нему. Так близко, что Гарри чувствовал его дыхание на своей щеке. — Ты уже встречаешься с Джинни, — сказал он. — Значит, ты можешь встречаться. Ты не против отношений. Ты против меня. — Да! — Гарри посмотрел ему в глаза. — Я против тебя! Потому что ты... — Что? — Том перебил. — Потому что я такой? Потому что я не улыбаюсь? Потому что я беру то, что хочу? Потому что я не спрашиваю разрешения? Он наклонился ближе. Красные глаза оказались в сантиметре от зелёных. В них не было любви. Не было нежности. Была только жажда. Жажда обладать. Жажда контролировать. Жажда сломать. Гарри молчал. Внутри всё кипело — злость, страх, унижение, отчаяние. Но вместе с ними росло что-то ещё. Что-то, чему он отказывался давать название. Что-то, что шептало: сдайся, сдайся, легче будет, сдайся. Том улыбнулся. Холодно, хищно, торжествующе. Он встал. Поправил рубашку. Посмотрел на Гарри сверху вниз. Гарри смотрел на него. И понимал: клетка захлопнулась.

***

Гарри не помнил, как добрался до своей квартиры. Он шёл по улицам, не разбирая дороги, не замечая людей, не слыша звуков. В голове был белый шум. Мысли путались, сталкивались, разбивались вдребезги. Люди обходили его стороной — может, потому что он выглядел как живой мертвец, может, потому что чувствовали исходящую от него тьму. Ключ никак не попадал в замочную скважину. Гарри трясущимися руками крутил его, царапал дверь, чуть не сломал. Наконец дверь открылась. Он вошёл в свою маленькую прихожую. Увидел свои кроссовки, свой зонт, свои ключи на крючке. Увидел свет, пробивающийся из кухни, услышал тишину — свою тишину, свой дом, свою жизнь. Всё это он скоро потеряет. Гарри прошёл в комнату. Упал на кровать. Тело не слушалось. Ноги гудели, бок пульсировал болью, руки дрожали. Он лежал, раскинувшись, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Потолок был белым. Идеально белым, без единого пятнышка. Он сам его красил, когда въезжал сюда три года назад. Тогда у него были планы. Была надежда. Была жизнь. Теперь всё это кончилось. Я устал. Я так устал. Он закрыл глаза. И вдруг подскочил. Работа! Гарри посмотрел на часы. Середина дня. Он проспал — нет, не проспал, он просто не пришёл. Не позвонил. Не предупредил. — Чёрт, чёрт, чёрт... Он вскочил, зашипел от боли в боку, начал метаться по комнате. Переоделся, натянул чистую рубашку, схватил рюкзак. В зеркале мелькнуло его отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с шрамом, который казался ярче обычного. На шее — следы. Красные, как ожоги. Гарри натянул воротник выше, спрятал. Выбежал на улицу.

***

В отделении было шумно, как всегда. Медсёстры сновали между палатами, санитары перевозили каталки, кто-то громко разговаривал у поста. Гарри проскользнул в ординаторскую, надеясь, что никто не заметит его опоздания. Майкл поднял голову от газеты. — Поттер? Ты чего такой? — Проспал, — буркнул Гарри, наливая кофе. — Не выспался. Майкл хотел что-то сказать, но Гарри уже вышел в коридор. Никто не спрашивал, где он был. Никто не задавал вопросов. Гарри был благодарен — сил на объяснения не было. Он провёл обход, проверил пациентов, назначил процедуры. Руки делали своё дело, голос отдавал команды, но мысли были далеко. В той спальне. В той кровати. В том пентхаусе, где на столе стояла красная роза. — Доктор Поттер! Гарри обернулся. В конце коридора стояла Джинни. Рыжие волосы, веснушки, улыбка. Она махала ему рукой, радостная, живая, настоящая. Она не знала. Она не знала ничего. Она думала, что он просто занят. Что он просто устал. Что он просто... Гарри замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у загнанного зверя. Он шагнул в сторону, за колонну. Спрятался. Как трус. Как ребёнок. Как тот, кому нечего сказать. Джинни стояла в коридоре, оглядывалась, ждала. Потом достала телефон, набрала номер. Гарри чувствовал, как его телефон вибрирует в кармане. Не ответил. Джинни набрала ещё раз. Снова вибрация. Снова молчание. Она постояла ещё минуту, оглядываясь по сторонам. Потом развернулась и ушла. Гарри смотрел ей вслед. Внутри всё сжималось, переворачивалось, кричало. Он хотел выбежать, догнать, объяснить, сказать, что всё хорошо, что он просто занят, что... Но он не двинулся с места. Он стоял за колонной, смотрел на пустой коридор, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Я не могу. Я не могу смотреть на неё. Я не могу объяснить. Я не могу сказать, что я сделал. Что я продал себя. Что я теперь... его. Гарри сполз по стене. Сел на пол, обхватил голову руками, закрыл глаза. Плечи тряслись, но он не плакал. Слёзы кончились. Осталась только пустота. Перед внутренним взором стояли красные глаза. И улыбка. Холодная, хищная, торжествующая.

***

Прошло несколько дней. Том не объявлялся. Гарри ходил на работу, делал обходы, оперировал, разговаривал с коллегами. Жил. Как будто ничего не случилось. Как будто той ночи не было. Как будто он не продал себя. Тишина была хуже угроз. Гарри проверял телефон каждые пять минут. Не потому, что ждал звонка. Потому что боялся его. Тишина была паузой перед ударом. Тишина была временем, которое Том давал ему, чтобы он сам сошёл с ума. Номер Тома был в его телефоне. Гарри записал его под напором, когда Том протянул ему свой телефон и сказал: «Набери. Чтобы я знал, что ты не пропадёшь». Гарри набрал. Сохранил. Ни разу не позвонил. Том не писал. Не звонил. Не появлялся. Гарри понимал, что он и не будет. Том давал ему время. Давал пространство. Давал ему самому прийти к мысли, что выхода нет. Что он уже сделал выбор. Что он уже принадлежит. Он играет со мной. Как кот с мышкой. Даёт надежду — и забирает. Появляется — и исчезает. Ждёт, когда я сломаюсь сам. Гарри не ломался. Он работал, возвращался домой, пил чай, смотрел в стену. Жил. Как будто ничего не случилось. Но по ночам он просыпался в холодном поту. Снились красные глаза. И пальцы, впивающиеся в бок. И голос, который шептал: «Ты мой».

***

Гарри возвращался домой после очередной смены. Усталый, пустой, вымотанный. Он мечтал только об одном — упасть на кровать и не вставать до утра. Он открыл дверь. И замер. В прихожей горел свет. Гарри не включал свет. Он уходил утром, когда солнце уже встало, и не было нужды зажигать лампы. Сейчас в прихожей горела лампа. И в комнате горел свет. И на кухне кто-то был. Гарри сжал ключи в руке так сильно, что металл впился в ладонь до крови. Грабители? Он сделал шаг. Ещё один. Заглянул в комнату. На диване сидел Том. Без пальто, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Его пальто было аккуратно сложено и наброшено на спинку дивана рядом с ним. Рядом лежали ключи — его ключи, ключи от его квартиры, которые Гарри не давал никому. Том поднял голову. Улыбнулся. — Здравствуй, Гарри. Гарри смотрел на него и не мог дышать. Как... как он сюда вошёл? Как он... — Ты... — голос сорвался. — Ты что здесь делаешь? Том откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу. Выглядел он так, будто сидел у себя дома. Будто имел на это право. Будто это было нормально. — Соскучился. Гарри замер. — Что? — Соскучился, — повторил Том. — Несколько дней не видел тебя. Решил навестить. Он говорил это так спокойно, так буднично, как будто это было нормально. Как будто врываться в чужую квартиру, сидеть на чужом диване, смотреть на чужую жизнь — это было нормально. Как будто Гарри был его вещью, которую можно взять, когда захочется. Гарри почувствовал, как внутри закипает злость. — Ты... ты вломился в мою квартиру! — голос его дрожал от ярости. — Ты сидишь на моём диване! Ты... — Твоя дверь открывается обычной карточкой, — перебил Том. — Это было несложно. Он сказал это так, будто это было очевидно. Будто он имел право. Будто всё, что принадлежало Гарри, принадлежало и ему. Гарри сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился напротив Тома. — Убирайся, — сказал он. — Убирайся из моей квартиры. Сейчас же. Том смотрел на него. Красные глаза скользили по лицу, по рукам, по телу. Изучали. Сканировали. Искали слабость. — Нет, — сказал он. Гарри рванул вперёд, схватил его за плечо, пытаясь поднять с дивана. — Я сказал... Том не дал ему закончить. Он схватил Гарри за руку — резко, грубо, стальной хваткой, от которой невозможно было освободиться. Дёрнул на себя. Гарри потерял равновесие и рухнул на диван, а Том навис сверху, прижимая его к мягкой обивке. Гарри дёрнулся, пытаясь вырваться. Но Том был тяжелее, сильнее, больше. Он давил всем телом, не давая пошевелиться. — Отпусти! — крикнул Гарри. Том не отпустил. Его рука скользнула вниз, пальцы вцепились в бок — в то самое место, где ещё не зажили следы. Гарри вскрикнул. Боль пронзила тело, заставила сжаться, задрожать. Он схватил Тома за запястье, пытаясь оторвать его руку от своего тела. — Отпусти, — прошептал он. — Пожалуйста... Том смотрел на него. В красных глазах горел интерес — холодный, хищный, ненасытный. — Интересно, — сказал он. И вдруг резко приподнял край рубашки Гарри. Свет упал на бледную кожу. На правом боку всё ещё виднелись следы — багровые полосы от ногтей, огромный синяк, расползающийся жёлто-зелёными красками. Следы, которые он оставил. Метки, которые он поставил. Том смотрел на них. И улыбался. — Какая прелесть, — сказал он. Гарри смотрел на его лицо — на эту улыбку, на этот взгляд — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этот человек не понимал, что сделал. Не понимал, что такое боль. Не понимал, что такое страх. Для него это была игра. Для него Гарри был игрушкой. — Извини, — сказал Том. Гарри замер. — Что? — Извини, — повторил Том. Он отпустил бок Гарри, но не отодвинулся. — Я не хотел делать тебе больно. Ты просто... ты заставил меня. Он говорил это так, будто это было нормально. Будто это было объяснение. Будто он имел право причинять боль — и извиняться за это, как за досадную оплошность. Гарри смотрел на него. Злость поднималась изнутри, горячая, обжигающая. Но он молчал. Он понимал, что крики сейчас бесполезны. Что с этим человеком нельзя говорить. Что с ним нельзя спорить. Что с ним можно только подчиняться. — Уходи, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Просто уйди. Том смотрел на него. Потом медленно, очень медленно отодвинулся. Встал с дивана. Поправил рубашку. — Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Гарри выдохнул. Не поверил. Том взял пальто, набросил на плечи. Подошёл к двери. Остановился. — Но ты съедешь из этой квартиры. Гарри замер. — Что? — Я говорю, — Том повернулся. Красные глаза смотрели холодно, непроницаемо, — что ты съедешь из своей квартиры. И переедешь жить ко мне. Гарри смотрел на него, не веря своим ушам. Это было за гранью. Это было безумием. — Ты... ты не може... — Могу, — перебил Том. — И сделаю. У тебя есть неделя, чтобы собрать вещи. Он улыбнулся. Улыбка была пугающей — холодной, хищной, безумной. — Возлюбленные ведь должны жить вместе, правда? Он вышел. Дверь закрылась. Гарри остался один. Он сидел на диване, глядя в одну точку. Руки дрожали. Бок пульсировал болью. В голове — белый шум. Он хочет, чтобы я переехал к нему. Он хочет запереть меня. Сделать своей вещью. Своей игрушкой. Гарри закрыл глаза. Что мне делать? Куда бежать? Где спрятаться? Он не знал. Не знал, как выбраться из этой клетки. Не знал, как спастись от этого человека. Не знал, как вернуть свою жизнь. Гарри сжался в комок, обхватил голову руками, закрыл глаза. Перед внутренним взором стояли красные глаза. И улыбка. И слова, которые отдавались в голове, как приговор. Ты съедешь из своей квартиры. И переедешь жить ко мне. Возлюбленные ведь должны жить вместе, правда? Гарри не был его возлюбленным. Он был вещью. Игрушкой. Экспонатом в коллекции. И Том делал с ним всё, что хотел. Гарри открыл глаза. Посмотрел на свою комнату. На свои вещи. На свою жизнь. Я устал. Я так устал. Он хотел одного — спокойной жизни. Без Тома.