Принцесса

***

Университетская столовая в час пик напоминала растревоженный улей, и Аарону это нравилось. Гул голосов, звон посуды, лязг подносов, запах жареной картошки и дешевого кофе — всё смешивалось в привычную какофонию, которая создавала идеальный фон для наблюдения. Люди раскрывались здесь, в этой суете, как на ладони. Кто жаден — тянулся за добавкой первым. Кто труслив — прятал глаза в очереди. Кто глуп — говорил слишком громко. Аарон сидел за своим обычным столиком у окна. Место было выбрано не случайно — он вообще ничего не делал случайно. Отсюда открывался идеальный обзор на вход, на очередь за едой, на центральный проход и, что важнее всего, на скамейку под старым дубом в пятидесяти метрах от столовой. Там сейчас сидел Эндрю. Брат был едва различим за стеклом — белое пятно волос, темное пятно куртки, сизый дымок сигареты, тянущийся к небу. Аарон видел его не глазами, скорее — чувствовал. Как чувствуют приближение грозы за полчаса до первых раскатов. Эндрю был его грозой. Его защитой. Его тюрьмой. Его домом. Аарон машинально коснулся запястья, где под рубашкой скрывался тонкий черный шнурок — тот самый, который Эндрю завязал на его руке три года назад и никогда не позволял снять. «Чтобы ты помнил, чей ты», — сказал он тогда. Аарон помнил. Он помнил каждую секунду. Он методично разрезал куриную котлету на идеальные квадратики. Нож двигался ровно, без запинки — раз, два, три, четыре. Квадратик за квадратиком. Он не был голоден. Еда была просто поводом находиться здесь, в центре событий, и наблюдать. И ждать. Ровно в 13:05, как по расписанию, в столовую вошел Кевин Дэй. Аарон внутренне оживился. Он ждал этого момента две недели — с тех пор как впервые увидел Кевина на факультете и понял, что этот человек идеально подходит для его целей. Изучил его расписание, привычки, круг общения. Проанализировал, просчитал, разложил по полочкам. И теперь Кевин шел прямо в ловушку, даже не подозревая об этом. Кевина Дэя невозможно было не заметить. Даже если бы он не был звездой экси, даже если бы о его рекордах и достижениях не кричали на всех спортивных сайтах университета, даже если бы его лицо не мелькало в местных новостях после каждого выигранного матча — он сам по себе был ходячим магнитом для внимания. Высокий, накачанный, с идеальной осанкой человека, который привык, что на него смотрят. Темные волосы убраны назад, открывают высокий лоб и острые скулы на одной из которой изображена римская двойка. На лице — выражение постоянной сосредоточенности пополам с высокомерием. Но Аарон видел глубже. За высокомерием пряталась одержимость. За сосредоточенностью — страх. Кевин Дэй боялся только одного: потерять величие. И это делало его идеальным инструментом. Кевин двигался по столовой не как локомотив, а как хищник, высматривающий добычу. Только добычей Кевина были не люди, а ресурсы. Идеальный газон. Правильный протеин. Идеальные условия для тренировок. И люди, которые могли ему это дать. — Броуди, — Кевин остановился у столика, где обедал второкурсник с его факультета. Даже не остановился — замер, как вкопанный, и уставился на парня немигающим взглядом. В этом взгляде было что-то пугающее — полное отсутствие тепла, только оценка. Ты полезен? Ты бесполезен? Ты враг? Ты ресурс? — К-Кевин... — Броуди поперхнулся соком и закашлялся. — Ты пропустил вчерашнюю дополнительную тренировку. — Кевин даже не спросил, он констатировал факт. Голос низкий, ровный, без эмоций. — Объяснись. — Я... я болел, Кевин, правда. Температура была, врач сказал... — Болел. — Кевин произнес это слово так, будто это было смертельное оскорбление. Он покачал головой с искренним, почти трагическим разочарованием. — Ты знаешь, сколько людей мечтают занять твое место? Знаешь, какой уровень конкуренции нас ждет на выездных играх? Знаешь, что "Эвермор" из Эдгара Алан делает по две тренировки в день? По две, Броуди. А ты болеешь. Броуди вжал голову в плечи. Ему было девятнадцать, он был подающим надежды защитником, но рядом с Кевином чувствовал себя нашкодившим щенком. — Я... я наверстаю, Кевин. Обещаю. — Завтра чтобы был. В шесть утра. И не смей больше болеть. — Кевин уже потерял к нему интерес. Его взгляд скользнул дальше, сканируя зал. — Болеть — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Запомни это. Он двинулся дальше, оставляя за собой шлейг напряжения. Люди за соседними столиками притихли, проводили его взглядами и с облегчением вернулись к еде. Аарон наблюдал за этим спектаклем с холодным интересом. Кевин Дэй. Двадцати двух лет. Перевелся в "Пальметто" год назад из-за конфликта с тренером в предыдущем университете — так гласила официальная версия. Неофициальная, которую Аарон выудил из старых новостных статей и студенческих форумов, была интереснее: Кевин Дэй поссорился с тренером из-за того, что тот, по мнению Кевина, «недостаточно требователен к команде». Кевин публично обвинил тренера в том, что тот губит их шансы на чемпионат, и потребовал его отставки. Его не поддержали, и он ушел сам. Гордый. Одинокий. Одержимый. Гений экси. Человек, который, по слухам, видел игру во сне и мог часами говорить о стратегии, подачах, хватке клюшки, углах атаки и биомеханике броска. Эмоциональный, вспыльчивый, абсолютно не способный принимать отказы. Для него существовала только цель. Все люди вокруг были либо ресурсами для ее достижения, либо препятствиями. Третьего не дано. Идеальный объект для эксперимента. Аарон отправил в рот очередной квадратик котлеты, медленно прожевал, наблюдая, как Кевин приближается. Тот шел не прямо к нему — он вообще не смотрел в сторону Аарона. Но Аарон знал: Кевин обязательно подойдет. Потому что Аарон сидел один. Потому что Аарон учился на медицинском. Потому что Аарон был идеальным ресурсом, который Кевин рано или поздно заметит. Вопрос был только во времени. За стеклом, на скамейке, Эндрю затушил третью сигарету. Аарон знал это, даже не глядя. Знал, что брат уже потерял его из виду сквозь отражения в стекле. Знал, что Эндрю сейчас напряжен, сканирует толпу, ищет его взглядом. Знал, что через минуту он войдет в столовую. И увидит. Аарон мог бы остановить Кевина до того, как тот подойдет. Одно быстрое сообщение Эндрю — и брат появится раньше, чем Кевин сделает первый шаг. Но Аарон не хотел останавливать. Ему нужно было, чтобы Кевин подошел. Нужно было, чтобы Эндрю увидел. Нужно было разжечь огонь. Ровно в 13:12 Кевин добрался до столика Аарона. Он не хлопал по плечам, не ржал громко, как сделал бы какой-нибудь Кевин-качок из прошлой версии реальности. Этот Кевин был другим. Он просто подошел и сел напротив, даже не спросив разрешения. Сел и уставился на Аарона своими темными глазами, в которых горел какой-то внутренний огонь. Безумный огонь фанатика. Человека, который видит перед собой не личность, а функцию. Аарон медленно поднял глаза. В ушах у него были наушники. Белый провод тянулся к карману, но музыка не играла. Это была приманка. Кевин, конечно, должен был выдернуть их. Такие, как Кевин, не ждут разрешения. — Миньярд, — сказал Кевин вместо приветствия. — Аарон. Аарон моргнул, изображая растерянность. Легкое движение бровей, чуть приоткрытые губы — идеальная маска человека, которого вырвали из личного пространства. Внутри он уже знал, что происходит у входа. Знал, что Эндрю встал со скамейки. Знал, что брат уже в дверях. Аарон чувствовал это так же явственно, как чувствовал тяжесть черного шнурка на запястье. — Я занят, — ответил он ровно, не вынимая наушника. Голос тихий, спокойный, с легкой хрипотцой. Голос человека, который не хочет разговаривать. Кевин выдернул наушник сам. Бесцеремонно, быстро, даже не думая извиняться. Положил его на стол между ними, как отрезал путь к отступлению. — Я слышал, ты на медицинском, — продолжил он, игнорируя реакцию Аарона. — Анатомия, физиология, биомеханика, все дела. Второй курс, лучшие баллы на потоке. Я проверял. Аарон внутренне усмехнулся. Проверял, значит. Хорошо. Значит, интерес серьезный. Он позволил себе легкое движение — коснулся пальцами шнурка на запястье, провел по гладкому черному плетению. Жест был почти незаметным, но он успокаивал. Напоминал. Эндрю рядом. Эндрю уже входит в столовую. Эндрю видит их. — И? — спросил Аарон, не меняя выражения лица. — И у меня к тебе предложение. — Кевин подался вперед, сокращая расстояние между ними. На столешницу легли его руки — сильные, с длинными пальцами, пальцы пианиста или хирурга, если бы хирурги играли в лакросс. — Ты нужен команде. Аарон моргнул. Медленно. Вопросительно. — Команде, — повторил Кевин, будто это всё объясняло. — Нам нужен человек, который понимает тело. Не просто массажист, не просто врач, который таблетки прописывает и в глаза смотрит с умным видом. А кто-то, кто видит глубже. Кто понимает, как работает мышца под нагрузкой, как восстанавливаться после травм, как выжимать максимум из каждого сустава, каждой связки. Ты идеально подходишь. — Я не интересуюсь спортом, — отрезал Аарон. Холодно, но без агрессии. Просто факт. — А я не интересуюсь твоими интересами. — Кевин даже не улыбнулся. Он был абсолютно серьезен. В его мире это звучало не грубо, а рационально. — Я говорю о деле. О великом деле. Мы можем выиграть чемпионат в этом году. У нас есть шанс. Но без правильной медицинской поддержки мы его упустим. Ты нам нужен. Он говорил так, будто речь шла о спасении человечества. И для него, возможно, так оно и было. Экси был его религией, команда — паствой, чемпионат — раем. И он, Кевин Дэй, был пророком, который вел всех в землю обетованную. Аарон смотрел на него и видел: Кевин действительно верит в каждое свое слово. Для него не существовало отказа. Не существовало личных границ. Существовала только цель, и все люди вокруг были либо ресурсами, либо препятствиями. Аарон сейчас был ресурсом. Ценным ресурсом, который Кевин намеревался использовать. — Я сказал нет, — повторил Аарон тихо, но твердо. — Ты не понимаешь. — Кевин встряхнул головой, будто отгоняя муху. Длинные темные волосы качнулись, открывая на миг шрам над левой бровью — старая травма, полученная на поле. — Ты просто еще не понял, какая это возможность. Работа с нами — это трамплин. Это имя, связи, опыт. Ты будешь благодарен мне потом. Когда будешь устраиваться в лучшие клиники, когда к тебе выстроится очередь из спортсменов, которые захотят, чтобы ты их лечил. Ты будешь вспоминать этот разговор и думать: «Как хорошо, что Кевин тогда настоял». Он протянул руку и схватил Аарона за запястье. Крепко, по-спортивному, не больно, но настойчиво. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, и Аарон почувствовал тепло чужой кожи. Чужой. Неправильной. Не той. Пальцы Кевина скользнули прямо по черному шнурку, сдвинули его, и Аарону потребовалось все самообладание, чтобы не дернуться. Никто не трогал этот шнурок. Никто, кроме Эндрю. Жест человека, который привык управлять, а не просить. Который не понимает разницы между «ты должен» и «ты можешь отказаться». — Просто приди на одну тренировку, — продолжал Кевин, не ослабляя хватки. — Посмотри. Почувствуй атмосферу. Увидишь, как мы работаем, как горим, как боремся за каждую секунду. А потом решай. Если не понравится — я отстану. Честно. Но ты должен попробовать. Ты должен дать шанс себе. И мне. И команде. Аарон позволил себе вздрогнуть. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Кевин заметил, но не придал значения. Ручная дрожь, которую можно списать на испуг или неловкость. Настоящая дрожь была внутри — отвращение к чужому прикосновению, паника от того, что кто-то посмел тронуть то, что принадлежит Эндрю. Медленно, словно выныривая из глубокого сна, он посмотрел на руку Кевина, сжимающую его запястье, потом перевел взгляд на его лицо. — Убери руку, — сказал он все так же ровно. Но теперь в голосе появилась сталь. Тонкая, едва заметная, но Кевин должен был ее услышать. Если бы он умел слушать. Кевин не убрал. Он вообще, кажется, не услышал. Его глаза горели все тем же фанатичным огнем. Но что-то в выражении лица Аарона — в этой тонкой стали — заставило его на секунду замереть. Он вдруг увидел не просто ресурс. Он увидел что-то другое. Что-то, что не вписывалось в его простую схему «полезен — бесполезен». — Я знаю, что у тебя проблемы с братом, — сказал он, и Аарон внутренне напрягся. — Этот... Эндрю. Я слышал о нем. Слышал, что он тебя ни к кому не подпускает. Что он псих, который ходит с битой и пугает всех. Но ты пойми... Он подался еще ближе. Теперь между ними было сантиметров двадцать, если не больше. Кевин говорил горячо, убежденно, глядя прямо в глаза. Он не видел, как за его спиной начало меняться пространство. Не чувствовал, как тишина расползается от входа, как люди замирают с вилками на полпути ко рту, как воздух становится плотным и тяжелым. Он не видел Эндрю. А Эндрю уже был в столовой. Он замер у входа, как призрак, материализовавшийся из ниоткуда. Белые волосы разметались по лбу, падали на глаза, сквозь которые невозможно было разглядеть ничего, кроме ледяной пустоты. Черная бейсболка надвинута низко, на плече — рюкзак, из которого торчит знаменитая бита. Но бита была не нужна. Правая рука свободна и расслабленно висит вдоль тела. Это расслабление было самым страшным. Зверь не напрягается перед прыжком. Зверь просто знает, что прыжок будет смертельным. Глаза Эндрю были прикованы к руке Кевина. К пальцам, которые все еще сжимали запястье Аарона. К черному шнурку, сдвинутому с места. К чужому прикосновению на том, что принадлежало только ему. И что-то внутри Эндрю щелкнуло. — Это нездорово, — продолжал Кевин, все еще не замечая опасности. — Такая привязанность. Такая зависимость. Тебе нужно расширять круг общения, выходить из зоны комфорта, дышать полной грудью. Я могу помочь. Мы все можем помочь. Ты не один, Аарон. Ты можешь быть частью чего-то большего. Частью команды. Частью семьи. Настоящей семьи, где тебя примут, поймут, поддержат... Семья. Это слово ударило Эндрю в грудь, как нож. Семья. Этот высокомерный ублюдок, этот чужак, этот мусор, который посмел тронуть его собственность, говорит о семье. О том, чтобы забрать Аарона и сделать его частью чего-то другого. Частью команды. Частью чужой семьи. Внутри Эндрю поднялась черная волна. Она была знакома — это была та самая ревность, которая жила в нем с того момента, как Аарон впервые вошел в его жизнь. Ревность к миру, который хотел отнять у него брата. Ревность к каждому, кто смотрел на Аарона дольше трех секунд. Ревность к тем, кто смел прикасаться. Ревность, которая делала его зверем. Аарон смотрел на Кевина и едва сдерживал улыбку. Кевин говорил о семье. Кевин, который понятия не имел, что такое настоящая семья. Кевин, который видел в людях только функции. Кевин, который сейчас стоял на краю пропасти и даже не подозревал об этом. — Ты не понимаешь, Кевин, — тихо сказал Аарон. — Ты вообще ничего не понимаешь. — Я понимаю достаточно. — Кевин сжал запястье чуть сильнее, будто хотел передать через это прикосновение всю силу своей убежденности. Его большой палец надавил на шнурок, и Аарон почувствовал, как тонкая веревка впивается в кожу. — Я понимаю талант, когда вижу. Я понимаю потенциал. И я не позволю таланту пропадать из-за чьих-то там комплексов. Даже если этот кто-то — твой брат. Идеальный момент. Аарон даже не вздохнул. Он просто замер, глядя куда-то поверх плеча Кевина. Внутри он начал обратный отсчет. Пять. Четыре. Три. Два... Кевин дернулся, будто его ударили током. Не потому, что он что-то понял. А потому что в столовой стало тихо. Абсолютно, неестественно тихо. Даже парок над раздаточной, казалось, перестал подниматься. Даже вентиляция, которая всегда гудела где-то под потолком, замолчала. Гул голосов схлопнулся в одну точку, в которой материализовался Эндрю Миньярд. Эндрю двигался вперед бесшумно, но каждое его шаг отдавался в сердцах наблюдателей глухим барабанным боем. Он не шел — он плыл над полом, хищник, который выбрал жертву и теперь неотвратимо приближался. Белые волосы разметались по лбу, падали на глаза, сквозь которые невозможно было разглядеть ничего, кроме ледяной пустоты. Но пустота была обманчива. За ней клокотала ярость. Глаза Эндрю были прикованы к руке Кевина. К пальцам, которые все еще сжимали запястье Аарона. К черному шнурку, сдвинутому с места. К чужому прикосновению на том, что принадлежало только ему. Он видел, как Кевин сжимает. Видел, как Аарон не отдергивается. Видел, как его брат — его Аарон, его собственность, его причина дышать — позволяет этому чужому мусору трогать себя. И в груди Эндрю что-то загоралось. Темное. Жаркое. Всепоглощающее. Ревность. Она была знакома. Она была старой подругой, которая жила в нем с того дня, как Аарон впервые посмотрел на кого-то другого. Ревность к учителям, которые забирали его время. Ревность к книгам, которые он читал. Ревность к будущему, которое могло отнять его. Но эта ревность была особенной. Кевин Дэй не просто смотрел. Кевин Дэй прикасался. Кевин Дэй говорил о том, чтобы забрать Аарона. Сделать его частью чего-то, где не будет Эндрю. И Эндрю ненавидел его за это. Ненавидел всей той черной, бесконечной ненавистью, на которую был способен. Аарон даже не оглянулся. Он чувствовал приближение брата кожей, каждым нервом, каждой клеткой тела. Это было знакомое, почти приятное покалывание. Электричество перед грозой. Эндрю рядом. Эндрю все видит. Эндрю все решит. Эндрю защитит. Эндрю накажет. Эндрю всегда приходит. Кевин наконец обернулся. И замер. На одно короткое мгновение Аарон увидел в его глазах то, чего не видел раньше — страх. Самый настоящий, животный страх. Тот, который возникает, когда сталкиваешься с чем-то, что не можешь контролировать, не можешь просчитать, не можешь победить. Но страх исчез так же быстро, как появился. Кевин Дэй не умел бояться долго. Он умел только удивляться тому, что кто-то смеет ему мешать. И удивление быстро сменилось привычным высокомерием. А высокомерие, столкнувшись с Эндрю, породило нечто новое — вызов. Кевин сжал запястье Аарона сильнее, будто бросал перчатку. — Миньярд, — кивнул он, все еще не отпуская руку Аарона. — Эндрю. А я как раз говорил с твоим братом о деле. Он нам нужен в команду. Отличный шанс для него. Для вас обоих, если подумать. Эндрю посмотрел на руку Кевина. Потом снова ему в глаза. Медленно. Весомо. Так смотрит удав на кролика, который еще не понял, что уже мертв. Его взгляд опустился на смещенный шнурок, и в ледяной пустоте его глаз мелькнуло что-то темное. Опасное. Нечеловеческое. — Убери, — сказал он. Одно слово. Тихим, ровным голосом. Но в этом слове было столько угрозы, что Кевин инстинктивно дернулся, пытаясь высвободить руку. И не смог. Потому что пальцы Эндрю уже сомкнулись на его запястье. Пальцы в черной перчатке сжались, как стальной капкан. Кевин издал сдавленный хрип — кости запястья жалобно хрустнули под нечеловеческой хваткой. Лицо его исказилось не столько от боли, сколько от непонимания. Как он смеет? Как он вообще смеет трогать его, Кевина Дэя, звезду, гения, будущего чемпиона? — Отпусти, — процедил Кевин сквозь зубы, дергаясь. Бесполезно. Эндрю стоял как скала, даже не напрягаясь. — Ты с ума сошел? Отпусти немедленно! Эндрю не ответил. Он смотрел на руку Кевина, все еще сжимающую запястье Аарона, и ждал. Ждал, когда тот сделает правильный выбор. Но Кевин, ослепленный болью и яростью, не понимал. — Ему сказали «нет», — произнес Эндрю лениво, почти скучающе. Голос был тихим, но в наступившей гробовой тишине его слышал каждый в столовой. — Ты глухой, Дэй? Или просто тупой? — Это не твое дело! — Кевин дернулся сильнее, и на глазах у него выступили слезы — то ли от боли, то ли от ярости. — Это между мной и им! Ты не имеешь права! — Право? — Эндрю чуть наклонил голову, и в пустоте его глаз мелькнуло что-то похожее на усмешку. Но усмешка была страшной. Хищной. — Ты говоришь мне о праве, мусор? В этом мире есть только одно право: мое. А я говорю — не трогай. Свободной рукой Эндрю потянулся к Аарону. Движение было медленным, почти нежным — полная противоположность тому, как он сжимал запястье Кевина. Пальцы в черной перчатке коснулись щеки Аарона, провели по скуле, заставляя брата поднять голову и посмотреть ему в глаза. Эндрю смотрел долго, сканируя, оценивая, ища признаки страха, боли, дискомфорта. Нашел только спокойствие и что-то похожее на удовлетворение. Но потом его взгляд упал на руку Кевина. На пальцы, которые все еще касались Аарона. На то, как чужой большой палец лежал на черном шнурке. И Эндрю почувствовал, как ревность обжигает его изнутри, превращая лед в лаву. Он наклонился и поцеловал Аарона. Прямо в столовой. Прямо на глазах у Кевина. Прямо на глазах у всех, кто еще осмеливался смотреть. Поцелуй был коротким, но весомым. Губы Эндрю прижались к губам Аарона с требовательной, собственнической силой. Это был не поцелуй любовников — это была маркировка территории. Клеймо. Заявление: смотри. Видишь? Он мой. Он целует меня в ответ. Он не отстраняется. Он мой. Аарон не отстранился. Он никогда не отстранялся. Он принял этот поцелуй так же естественно, как дышал. Но сейчас, под взглядами десятков глаз, его щеки вспыхнули едва заметным румянцем. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как тепло разливается по шее, делая и без того заметные следы от маленьких засосов еще более яркими. Смущение было неожиданным — он не планировал его, не просчитывал. Оно пришло само, вопреки всей его холодной логике. Эндрю заметил. Его губы оторвались от губ Аарона ровно на секунду, и в пустых глазах мелькнуло что-то новое — удивление пополам с голодом. Аарон Миньярд, который никогда не краснел, сейчас стоял перед ним с пылающими щеками, и это было так неправильно, так неожиданно, так... завораживающе. Эндрю снова прижался к его губам, на этот раз медленнее, давая Аарону время почувствовать каждое движение, каждое прикосновение. И почувствовал, как губы Аарона дрогнули под его напором — не от сопротивления, а от смущения, от осознания того, что на них смотрят. Когда Эндрю отстранился, его глаза оставались прикованными к Аарону. Он провел большим пальцем по его нижней губе, стирая следы поцелуя, и почувствовал, как кожа под пальцем горит. Аарон отвел взгляд — на долю секунды, но Эндрю успел это заметить. И это его зацепило. Зацепило так, как не цепляло ничего за долгое время. Потом его взгляд скользнул ниже — на шею Аарона, открытую из-за расстегнутой верхней пуговицы рубашки. — Этого мало, — сказал он тихо, только для Аарона. Прежде чем Аарон успел ответить, Эндрю наклонился и прижался губами к его шее. Прямо здесь. Прямо сейчас. Прямо на глазах у Кевина и всей столовой. Губы Эндрю впились в нежную кожу над ключицей, и Аарон почувнул, как брат начинает сосать. Медленно, методично, с той же тщательностью, с какой он делал всё. Язык скользнул по коже, зубы сомкнулись, создавая вакуум. Аарон замер, чувствуя, как кровь приливает к этому месту, как под губами Эндрю расцветает багровый след. И снова — смущение. Аарон знал, что они на виду. Знал, что десятки глаз смотрят на них. Знал, что Кевин наблюдает за каждым движением Эндрю. И это знание, вопреки всему, заставляло его сердце биться быстрее, а пальцы — сильнее вцепляться в куртку Эндрю, удерживая равновесие. Его дыхание сбилось, и он услышал собственный тихий выдох, который не смог сдержать. В столовой стало еще тише. Кто-то из девушек за соседним столиком ахнул и отвернулся. Кто-то, наоборот, вытянул шею, чтобы лучше видеть. Но Эндрю не заботило. Он оставлял метку. Свой знак. Предупреждение для всех. Особенно для Кевина. Когда он оторвался от шеи Аарона, на бледной коже уже алел свежий засос — яркий, влажный, невозможный не заметить. Эндрю провел по нему большим пальцем, удовлетворенно рассматривая свою работу. — Теперь все видят, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, полным собственнической гордости. — Чей ты. Аарон не ответил. Его дыхание сбилось на секунду, но он быстро взял себя в руки. Но румянец на щеках не проходил — напротив, он стал еще ярче, спускаясь к шее, смешиваясь с алым следом от засоса. Аарон чувствовал, как горит лицо, как кончики ушей пылают, и понимал, что сейчас выглядит совсем не так, как планировал. Он должен был быть холодным, расчетливым, контролирующим ситуацию. А вместо этого стоял перед всей столовой с покрасневшими щеками и свежим засосом на шее, вцепившись в куртку Эндрю, как утопающий в спасательный круг. И хуже всего было то, что Эндрю это видел. Видел и улыбался — той своей страшной, голодной улыбкой, от которой у Аарона внутри все переворачивалось. — Трогал? — спросил Эндрю тихо, только для Аарона, возвращаясь к своему вопросу. Его пальцы все еще лежали на шее брата, чувствуя, как под ними пульсирует горячая кровь. — Не больно, — ответил Аарон так же тихо. Он знал, что Эндрю спрашивает не о физической боли. Голос у него вышел чуть хриплым, и он ненавидел себя за эту хрипоту. — Шнурок сдвинул. — Знаю. — Смотрел на тебя. — Знаю. — Говорил о семье. — В голосе Эндрю появилась хрипотца, которой Аарон не слышал давно. — Говорил, что хочет сделать тебя частью своей семьи. — Он говорил о команде, — поправил Аарон, но его голос дрогнул, когда пальцы Эндрю сильнее нажали на пульсирующую жилку на шее. — Одно и то же. Эндрю кивнул. Этого было достаточно. Его пальцы скользнули со щеки Аарона на шею, задержались на пульсирующей жилке, ощущая ровный, спокойный ритм. Потом его пальцы коснулись свежего засоса, нажали, заставляя Аарона почувствовать легкую боль. Аарон вздрогнул — и Эндрю снова заметил, как кровь приливает к его щекам, как он пытается смотреть куда угодно, только не в глаза брату. — Это останется на несколько дней, — сказал Эндрю. — Чтобы он помнил. Чтобы все помнили. Удовлетворенный, он убрал руку и снова сосредоточился на Кевине. — Я просто хотел помочь! — выкрикнул Кевин, все еще находясь в железной хватке. В его голосе слышалась искренняя обида. Он действительно не понимал. — У него талант! Потенциал! А ты держишь его в клетке, как... как... — Как что? — перебил Эндрю, чуть усиливая нажим. Кевин присел от боли, колени подогнулись, и он оказался почти на корточках рядом со стулом Аарона. — Как сокровище? Как самое ценное, что у меня есть? Да, я держу. Потому что такие, как ты, только и ждут, чтобы разбить. Он наклонился, и его лицо оказалось в опасной близости от лица Кевина. Белые волосы упали на глаза, делая его похожим на призрака. Или на демона. — Ты пришел к нему, — прошипел Эндрю, и в его голосе впервые появились эмоции. Холодная, бесконечная ярость, пропитанная ревностью. — Тронул его. Сдвинул то, что принадлежит мне. Смотрел на него. Хотел забрать. Ты хоть представляешь, что я с тобой сделаю, если ты еще раз подойдешь? — Я не... я не разбиваю... я создаю... — Ты создаешь только проблемы. — Эндрю выпрямился, и его пальцы снова нашли запястье Аарона. Теперь уже не чужое — свое. Он аккуратно, почти нежно поправил черный шнурок, вернув его на место, погладил кожу под ним большим пальцем. Жест собственника. Жест владельца. Жест человека, для которого этот кусочек ткани был священнее любой клятвы. И этот жест был адресован не только Аарону. Он был адресован Кевину. Смотри. Видишь? Он мой. Был моим. Будет моим. Всегда. — Сейчас ты создал проблему себе. Руку убрал. Медленно. И проваливай. И запомни: если я еще раз увижу тебя рядом с ним — я не буду разговаривать. Он разжал пальцы. Кевин отшатнулся, врезался спиной в соседний стул, едва не упал. Он тряс ушибленной рукой, баюкая запястье, на котором уже начал проступать синяк. Но смотрел он не на руку. Смотрел на Эндрю. Смотрел на Аарона. Смотрел на шею Аарона, где алел свежий засос — яркий, влажный, невозможный не заметить. И на его щеки — все еще розовые, выдающие смущение, которое Аарон так отчаянно пытался скрыть. И вместо того чтобы испугаться, вместо того чтобы отступить, Кевин почувствовал... любопытство. Нет, не так. Одержимость. Потому что Кевин Дэй был одержим по своей природе. Одержим победой, одержим совершенством, одержим тем, чтобы выжать максимум из всего и всех. И сейчас он увидел нечто, чего не мог понять. Загадку. Тайну. Отношения между этими двумя братьями выходили за рамки всего, что он знал. Эндрю смотрел на Аарона не как на брата. Эндрю смотрел на Аарона как на... собственность. Как на религию. Как на причину дышать. И он целовал его. Целовал так, как целуют любимого человека. Как целуют то, что принадлежит тебе целиком, без остатка. И он оставлял на нем засосы. Маркировал. Клеймил. Делал видимым для всех то, что обычно скрыто. И Аарон? Аарон не отстранялся. Аарон принимал эти прикосновения. Но при этом краснел. Краснел, как... Кевин не мог подобрать сравнение. Он никогда не видел, чтобы кто-то краснел от поцелуя брата. Он вообще никогда не видел, чтобы кто-то краснел от поцелуя, который не был тайным, украдкой, наедине. А здесь — при всех. И этот румянец, эти пылающие щеки, этот взгляд, который Аарон пытался скрыть, опуская глаза... Это было неправильно. Это было странно. Это было завораживающе. Кевин смотрел на засос на шее Аарона и на его покрасневшие щеки и чувствовал, как внутри него зарождается что-то новое. Что-то, что не имело отношения к экси. Что-то, что он не мог контролировать. — Ты псих, — выдохнул Кевин, обращаясь к Эндрю, но глядя на Аарона. — Тебе лечиться надо. Вам вдвоём лечиться надо. Талант пропадает... из-за таких, как ты... Но даже когда он говорил это, его глаза не отрывались от засоса на шее Аарона. От того места, где кожа была покрасневшей, влажной, отмеченной чужими зубами и губами. И от его щек, которые все еще хранили следы смущения. И Кевин чувствовал, как внутри него закипает что-то, чего он никогда не испытывал раньше. Эндрю даже не взглянул на него. Весь его интерес был сосредоточен на брате. Он все еще держал его запястье, пальцы в черной перчатке медленно поглаживали тонкую кожу, успокаивая, возвращая себе. Потом он снова наклонился и поцеловал Аарона. На этот раз медленнее. Глубже. Язык скользнул между губ, требуя, забирая, стирая последние следы чужого присутствия. Аарон выдохнул в поцелуй, его пальцы вцепились в куртку Эндрю, удерживая равновесие. Он знал, что на них смотрят. Знал, что Кевин видит. Знал, что это часть игры. Но сейчас, в этом поцелуе, не было игры. Была только потребность. Только Эндрю. Только дом. И смущение — живое, настоящее, не запланированное — пульсировало где-то в груди, смешиваясь с желанием и странным, почти болезненным удовольствием от того, что Эндрю видит его таким. Уязвимым. Настоящим. Когда они оторвались друг от друга, Эндрю улыбнулся. Страшной, хищной, собственнической улыбкой. Но в этой улыбке было что-то еще — удовлетворение от того, что он увидел. Аарон Миньярд покраснел. Аарон Миньярд, который никогда ни перед кем не смущался, стоял перед ним с пылающими щеками, и это зрелище стоило всей игры с Кевином. — Пошли, — сказал он, и это слово было обращено только к Аарону. Он не отпустил его запястье. Он вообще не собирался его отпускать. Это было наказанием Кевину — видеть, как чужое прикосновение стирается его собственным, как поцелуй запечатывает их связь, как засос на шее Аарона кричит о том, кому он принадлежит. Это было напоминанием Аарону — ты мой, только мой, всегда мой. Это было заявлением для всего мира — не трогать. Аарон послушно встал, взял рюкзак свободной рукой. На выходе из столовой он обернулся и бросил быстрый взгляд на Кевина. Тот стоял на том же месте, все еще тряся рукой и глядя им вслед. В его взгляде смешались боль, обида и тот самый интерес — жадный, ненасытный интерес человека, который наткнулся на загадку и не успокоится, пока не разгадает. Но теперь в этом интересе было что-то новое. Что-то личное. Кевин смотрел на шею Аарона. На засос, который оставил Эндрю. И на его щеки — все еще розовые, все еще хранящие след смущения. И в его глазах горело что-то, что Кевин Дэй никогда не испытывал раньше. Аарон позволил себе легкую, едва заметную улыбку. Одним уголком губ, на долю секунды. Идеально. Кевин Дэй теперь не забудет его. Кевин Дэй теперь будет думать о нем. Кевин Дэй теперь войдет в его игру — сам, добровольно, даже не подозревая, что все это время был пешкой. И главное — Кевин Дэй теперь будет преследовать его не как функцию, а как одержимость. А одержимостью управлять гораздо легче. Эндрю сжал его запястье чуть сильнее, привлекая внимание. Аарон поднял глаза и встретил взгляд брата — пустой, холодный, но с искрой чего-то темного и голодного внутри. Эндрю смотрел на его покрасневшие щеки, и в его глазах горело удовлетворение. — Не улыбайся им, — сказал Эндрю тихо. — Улыбайся только мне. — Я улыбаюсь не ему, — ответил Аарон так же тихо. Он чувствовал, как щеки все еще горят, и ненавидел себя за это. — Я улыбаюсь тому, как хорошо все получается. — Получается? — Эндрю остановился, развернул Аарона к себе лицом. Его рука отпустила запястье, но только для того, чтобы лечь на затылок, запутаться в светлых волосах, притянуть ближе. Лбы почти соприкоснулись. Эндрю дышал ему в губы, и Аарон чувствовал запах дыма и мяты. — Ты позволил ему тронуть тебя. И ты покраснел. — Я не... — начал Аарон, но Эндрю не дал ему закончить. — Покраснел, — повторил он, и в его голосе появилась странная интонация. Не злость. Не ревность. Что-то другое. Жадное. Голодное. — Ты покраснел, когда я поцеловал тебя при всех. Ты никогда не краснеешь. Аарон попытался отвести взгляд, но пальцы Эндрю сжались в волосах, удерживая его на месте. — Я не... это не... — Не ври мне. — Эндрю наклонился ближе, его губы почти касались губ Аарона. — Я видел. Твои щеки горели. Твои уши горели. Ты пытался смотреть куда угодно, только не на меня. Ты смущался, Аарон. Ты смущался того, что все видят, как ты мой. Аарон сжал губы. Эндрю был прав — он смущался. И это бесило его. Бесило, потому что он не планировал этого. Бесило, потому что это было слабостью. Бесило, потому что Эндрю видел. — Это ничего не меняет, — сказал Аарон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Меняет. — Эндрю провел большим пальцем по скуле Аарона, и тот снова почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Ты никогда не краснеешь. Никогда. Ты всегда контролируешь себя. А сейчас... — Его губы изогнулись в улыбке. — Сейчас ты выглядишь почти человечным. — Я не... — Тсс. — Эндрю прижал палец к его губам. — Не порти момент. Мне нравится. Мне нравится видеть тебя таким. Он поцеловал Аарона. Легко, почти нежно, совсем не так, как в столовой. И когда отстранился, Аарон почувствовал, что его щеки горят еще сильнее. — Пойдем, — сказал Эндрю, беря его за руку. — Хватит на сегодня. Они вышли из столовой, и дверь за ними закрылась, отрезая гул голосов и любопытные взгляды. На улице вечернее солнце золотило верхушки деревьев, и воздух был прохладным и свежим. Эндрю не отпускал руку Аарона, вел его по аллее, и люди расступались перед ними, как перед королем и его тенью. — Куда? — спросил Аарон, хотя уже знал ответ. — В душ, — сказал Эндрю. — Надо смыть. «Его прикосновение», — прозвучало в воздухе, хотя Эндрю не добавил этих слов. Он не нуждался в словах. Аарон понимал без них. Чужое прикосновение нужно было стереть. Смыть. Уничтожить. Вернуть кожу в состояние чистоты, когда на ней остается только Эндрю. Они направились в сторону спортивного комплекса. В это время там было пусто — основная волна студентов уже отзанималась, вечерние тренировки еще не начались. Эндрю знал расписание. Он всегда знал всё, что касалось их безопасности и уединения.

"Продолжение следует"