Принцесса

***

Предыстория о шнурке

Это случилось в марте. Им было по четырнадцать. Месяц, когда снег уже надоедает, а весна всё не наступает. Месяц, когда Эндрю Миньярд становится ещё более невыносимым, чем обычно, потому что слишком долго темно и слишком долго холодно, а таблетки, которые ему прописали после очередного инцидента дома, работают ровно настолько, чтобы не убить никого из окружающих. Аарон тогда ещё не привык. Не привык к тому, как Эндрю смотрит на него — дольше, чем на других. Не привык к тому, как Эндрю находит его взглядом в любой комнате, даже если между ними двадцать человек. Не привык к тому, как Эндрю касается — всегда через перчатку, всегда как будто случайно, но Аарон уже научился чувствовать разницу между случайным касанием и тем, когда Эндрю просто хочет убедиться, что Аарон всё ещё здесь. Всё ещё его. Они не говорили об этом. Эндрю не говорил о таких вещах. Ему было четырнадцать, и он уже носил чёрные перчатки, уже прятал глаза под козырёк бейсболки, уже научился молчать так, что молчание становилось громче крика. Аарон думал, что сходит с ума. Это была обычная ночь. Они жили в очередной приёмной семье — временной, как всегда, как все предыдущие. В доме пахло дешёвым ужином и стиральным порошком. Спальня у них была одна на двоих — две кровати, тумбочка между ними, на стене плакат с какой-то группой, которую повесил предыдущий жилец. Аарон сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел в окно на грязный снег во дворе. Было поздно. Приёмные родители уже спали, или притворялись, что спят — Аарону было всё равно. Эндрю стоял у окна, прислонившись к подоконнику. В чёрных перчатках. С бейсболкой низко над глазами, хотя в комнате никого не было. Молчал. Они молчали уже час. Это была их обычная игра — кто первый не выдержит. Аарон всегда проигрывал. — Ты будешь так стоять всю ночь? — спросил Аарон, не оборачиваясь. Голос у него сел. Четырнадцать — это возраст, когда голос ломается, когда тело растёт слишком быстро, когда не знаешь, куда девать руки и как смотреть на человека, от которого внутри всё переворачивается. — А ты будешь так сидеть всю ночь? — ответил Эндрю. — Я думаю. — О чём? — О тебе, — сказал Аарон, и сам испугался своей честности. Эндрю замолчал. Надолго. Так надолго, что Аарон уже пожалел, что сказал это. — Почему? — спросил Эндрю наконец. Голос был ровным, но Аарон услышал — в том возрасте он ещё не умел прятать дрожь так хорошо, как научится через несколько лет. — Потому что ты странный, — сказал Аарон. — Потому что ты смотришь на меня. Потому что я не понимаю, что ты хочешь. — Что я хочу? — Да. Ты никогда не говоришь. Ты просто… смотришь. И молчишь. Это сводит меня с ума. Эндрю отлепился от подоконника и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его кроссовки скрипнули по старому линолеуму. Аарон не отступал. Ему было страшно — но в четырнадцать лет страх смешивается с любопытством так сильно, что не отличишь одно от другого. — Ты боишься меня? — спросил Эндрю, останавливаясь в двух шагах. — Да, — честно сказал Аарон. — Но не так, как других. — А как? — Я боюсь, что ты исчезнешь. Как все. Как мама. Как те люди, которые брали нас на выходные, а потом возвращали обратно. Я боюсь, что ты просто перестанешь смотреть на меня. И я останусь один. Эндрю смотрел на него. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь грязное окно, его глаза казались почти чёрными. Но в них не было пустоты. В них было что-то живое, что-то голодное, что-то такое сильное, что Аарон на секунду испугался по-настоящему. — Я не исчезну, — сказал Эндрю. — Я никуда не денусь. Я буду смотреть на тебя, пока ты не попросишь перестать. А потом буду смотреть ещё. — А если я не попрошу? — Тогда буду смотреть всегда. Аарон сглотнул. В горле пересохло. Ему было четырнадцать, он ничего не понимал в любви, в привязанности, в том, как это — принадлежать кому-то. Но он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как хочется смотреть в пол — и как невозможно оторвать взгляд от Эндрю. — Ты говоришь странные вещи, — прошептал Аарон. — Я умею только так, — сказал Эндрю. — Перчатками. Молчанием. И ещё кое-чем. Он сунул руку в карман толстовки. Долго шарил там — Аарон видел, как пальцы в чёрной перчатке сжимают что-то маленькое. Эндрю мялся. Впервые в жизни Аарон видел, чтобы Эндрю Миньярд мялся. — Что там? — спросил Аарон. — Я делал это две недели, — сказал Эндрю, не глядя на него. — По ночам. Когда ты спал. Я переплетал, распускал, переплетал снова. Мои пальцы болели. Я не умею делать такие вещи. Но я хотел, чтобы это было идеально. Чтобы ты… чтобы ты принял. Он вытащил руку из кармана и разжал пальцы. На ладони лежал чёрный шнурок. Тонкий, тугой, с аккуратным плетением — слишком аккуратным для рук, которые привыкли сжиматься в кулаки, а не вязать узлы. На одном конце был маленький узелок, на другом — металлический зажим, который Эндрю, видимо, нашёл где-то в мастерской. — Что это? — спросил Аарон, хотя уже догадался. — Это — я, — сказал Эндрю. Голос дрогнул — первый раз за всю их короткую совместную жизнь. — Это — моё обещание. Что я не исчезну. Что я буду смотреть на тебя. Что ты — не один. Аарон смотрел на шнурок. На чёрное плетение, которое Эндрю делал ночами, пока Аарон спал в двух метрах от него. На узлы, которые завязывали пальцы, дрожащие от усталости и, возможно, от чего-то ещё. — Можно? — спросил Эндрю, кивая на запястье Аарона. Аарон молча протянул руку. Эндрю взял его запястье. Аккуратно — так аккуратно, будто боялся сломать. В черной перчатке пальцы скользнули по коже — первый раз не случайно, а намеренно, по-настоящему. Аарон почувствовал тепло сквозь ткань. Эндрю начал завязывать шнурок. Медленно, тщательно, будто делал это всю жизнь. Два оборота вокруг кости. Потом узел — тугой, но не сдавливающий, чтобы не натирал. Потом второй узел, для надёжности. Потом третий — Аарон насчитал. — Я не умею завязывать красиво, — сказал Эндрю, всё ещё не поднимая глаз. — Но я хотел, чтобы он держался. Чтобы ты не потерял. — Я не потеряю, — сказал Аарон. — Ты не знаешь. Ты теряешь всё. — Это — не потеряю. Эндрю наконец поднял голову. В его глазах было что-то, чего Аарон никогда раньше не видел. Не тьма. Не пустота. Что-то хрупкое, почти детское — то, что не должно было остаться в четырнадцатилетнем мальчишке, прошедшем через столько домов, сколько Аарон не мог сосчитать. — Это значит, что ты под моей защитой, — сказал Эндрю. — Это значит, что никто не посмеет тронуть тебя, потому что ты — моё. Это значит, что если кто-то попытается, я… я сделаю с ним что-то очень плохое. Я не знаю, что именно, но я придумаю. И это значит, что ты всегда можешь смотреть на эту нитку и знать, что я рядом. Даже если нас разлучат. Даже если меня заберут в другую семью. Я найду тебя. Я всегда найду тебя. В голосе Эндрю не было угрозы. Было обещание — такое серьёзное, такое отчаянное, каким может быть только обещание четырнадцатилетнего мальчишки, который слишком рано понял, что мир — дерьмо, и единственное, что имеет значение — это человек напротив. Аарон смотрел на своё запястье. Чёрный шнурок туго обхватывал кость, кончики свисали вниз, покачиваясь от биения пульса. Он провёл пальцем по плетению — гладкому, тёплому, пахнущему потом и терпением. — Ты правда делал его ночами? — спросил Аарон. — Да. — А если бы я проснулся? — Я бы сказал, что ищу таблетки. — А если бы я не поверил? — Ты всегда веришь, когда я вру, — сказал Эндрю, и уголки его губ чуть дрогнули. — Ты плохо понимаешь ложь. Это твоя проблема. — Это не проблема, — сказал Аарон. — Это значит, что я доверяю тебе. Эндрю замолчал. Надолго. Аарон видел, как двигается его кадык — в четырнадцать он уже начал выделяться, острый, почти мальчишеский. — Не надо мне доверять, — сказал Эндрю наконец. — Я не заслуживаю. — Это не тебе решать. Эндрю поднял руку — ту, что была без шнурка — и коснулся лица Аарона. Перчатка была чёрной, тёплой, немного шершавой. Пальцы скользнули по щеке, по скуле, остановились на подбородке. — Ты никогда не снимаешь его, — сказал Эндрю. — Это не просьба. Это приказ. Ты носишь его всегда. В душе. Во сне. В школе. Даже если кто-то спросит — ты не снимаешь. Даже если кто-то попытается — ты не позволяешь. Это — я. И я всегда с тобой. Ты понял? — Понял, — выдохнул Аарон. — Словом. — Я понял, Эндрю. Эндрю убрал руку. Посмотрел на запястье Аарона, потрогал шнурок пальцем, проверил узел. Его лицо было серьёзным — слишком серьёзным для четырнадцати лет. — Если он порвётся, ты скажешь мне сразу, — сказал Эндрю. — Я сделаю новый. Я буду делать их всю жизнь, если понадобится. Ты не останешься без него. Никогда. — А если нас разлучат? — спросил Аарон. — Если меня заберут? Эндрю смотрел на него долго. Так долго, что Аарон начал ёрзать. — Тогда я найду тебя, — сказал Эндрю. — Я всегда нахожу то, что моё. Он говорил это с такой уверенностью, будто ему было не четырнадцать, а сорок. Будто он уже знал, как работает мир, и знал, что сможет его переиграть. Аарон верил ему. Эндрю отвернулся к окну, спрятал глаза. Аарон видел только его спину — узкую, напряжённую, в старой толстовке на размер больше. — Ложись спать, — сказал Эндрю. — Завтра рано вставать. — Ты не ляжешь? — Я постою. — Эндрю. — Что. — Спасибо. Эндрю не обернулся. Но Аарон увидел, как его плечи чуть расслабились. — Не за что, — сказал Эндрю. — Теперь ложись. Аарон лёг. Накрылся тонким одеялом, поджал ноги к животу. Шнурок на запястье был тёплым — тёплым, как будто Эндрю сжимал его в руке перед тем, как отдать. Он закрыл глаза. И улыбнулся в темноту — первый раз за долгое время.

***

Через три дня Аарон проснулся ночью от того, что Эндрю держал его за запястье. Шнурок был на месте. Эндрю проверял — во сне, на автомате. Пальцы в чёрной перчатке скользнули по плетению, убедились, что оно цело, и только потом Эндрю выдохнул и снова заснул. Он спал на своей кровати — такой же узкой, с такой же серой простынёй. Но одна рука свисала с края и сжимала запястье Аарона так, будто боялась, что Аарон исчезнет, если разжать пальцы. Аарон не спал. Он смотрел на спящего Эндрю — на его белые волосы, разметавшиеся по подушке, на расслабленное лицо, которое днём всегда было непроницаемым, на длинные ресницы, которые в четырнадцать были непозволительно красивыми для такого опасного человека — и чувствовал, как шнурок на запястье греет кожу. — Я люблю тебя, — прошептал Аарон в темноту. Ему было четырнадцать. Он не знал, что такое любовь. Но он знал, что никто никогда не делал для него ничего подобного. Никто не вязал узлы ночами, пока он спал. Никто не обещал находить его, если разлучат. Никто не сжимал его запястье во сне, боясь потерять. Эндрю не ответил. Но его пальцы на запястье Аарона сжались чуть сильнее. И этого было достаточно.

***

Через год им исполнилось пятнадцать. Шнурок всё ещё был на запястье Аарона — потёртый, но целый. Узел держался. Плетение не распускалось. Эндрю проверял его каждую ночь — иногда осознанно, иногда во сне. Это стало ритуалом. Их маленьким, тёмным, никому не понятным секретом. Аарон уже привык к тому, как Эндрю смотрит на него. Привык к касаниям через перчатку. Привык к молчанию, которое говорило больше, чем слова. Но шнурок он не снимал. Никогда. Даже в душе. Даже на тренировках. Даже когда одноклассники спрашивали, что это за чёрная нитка на его запястье. — Талисман, — отвечал Аарон. И не врал. Потому что это был талисман. Талисман от одиночества. От страха. От того, чтобы потерять себя в мире, который никогда не был к ним добр. Однажды, когда они остались вдвоём в спальне — приёмная семья сменилась уже третьей за год — Эндрю взял его за запястье и поцеловал шнурок. Прямо поверх плетения. Губы были сухими и тёплыми. — Это моё, — сказал Эндрю. — Ты — моё. И никто никогда не посмеет тронуть тебя. Потому что я не позволю. Аарону было пятнадцать, и он впервые в жизни почувствовал себя в безопасности. Он никогда не снимет этот шнурок. Даже если Эндрю попросит. Особенно если Эндрю попросит.

"Продолжение следует"