Принцесса

***

— Снимай, — сказал Эндрю. Голос был тихим. Таким тихим, что в пустой раздевалке он прозвучал как выстрел. Эндрю стоял, прислонившись к стене у входа, бейсболка надвинута низко на глаза, руки в чёрных перчатках скрещены на груди. Он выглядел расслабленным — слишком расслабленным для человека, внутри которого всё горело. Аарон замер у своей сумки. Он знал этот голос. Знал эту позу. Знал этот взгляд — даже не видя глаз, спрятанных под козырьком. Он чувствовал его спиной, затылком, каждой клеткой. — Что? — спросил Аарон, хотя уже знал ответ. — Ты слышал, — сказал Эндрю. — Снимай. Он не двигался. Только повернул голову, и тусклый свет упал на его лицо — бледное, резкое, с высокими скулами и глазами, в которых не было пустоты. В них была тьма. Голодная, ждущая, терпеливая тьма, которая копилась весь день — с каждой секундой, когда Кевин смотрел на Аарона, с каждым словом, с каждым прикосновением, с каждой улыбкой, которую Кевин дарил Аарону. Эндрю видел их. Каждую минуту. Каждый взгляд этого мусора, скользящий по лицу Аарона, по его шее, по его рукам, по его талии — по тому, что принадлежало Эндрю. И каждый раз внутри Эндрю что-то сжималось в тугой, холодный узел. Не ревность. Ревность была бы слишком простым словом. Это было глубже. Это была ярость. Это был страх. Это была тьма, которая шептала: «Он смотрит на твое. Он хочет забрать твое. А ты позволишь?» Аарон медленно снял очки, положил на полку. Его пальцы дрожали — он не мог это контролировать. Потом стянул через голову свитер, аккуратно сложил. Эндрю наблюдал за каждым движением, за каждым открывающимся кусочком бледной кожи. Аарон был легче его, тоньше костью, изящнее в каждом жесте — как дорогая вещь, которую хочется сжимать в руках, но боишься сломать. Его пальцы в чёрных перчатках сжались в кулаки, потом разжались. Он ждал, и в этом ожидании было что-то хищное, неумолимое. Он даже не сопротивлялся, — мелькнуло в голове Эндрю. Он просто стоял и смотрел, как этот придурок пялится на него. Позволил прикоснуться. Не оттолкнул. Не сказал «нет». Стоял спокойно, будто ему всё равно. Аарон снял футболку. Остался в одних штанах — бледный, худой, с выступающими ключицами и тонкой шеей, на которой билась голубая жилка. Эндрю шагнул вперёд, не выдержав. Его рука в чёрной перчатке легла на плечо Аарона — тяжело, требовательно. Пальцы прошлись по ключице, ощупывая каждую косточку. Большой палец нашёл яремную ямку и нажал — достаточно сильно, чтобы Аарон вздрогнул и перехватил дыхание. Эндрю провёл рукой вниз, к запястью, к чёрному шнурку. Пальцы коснулись плетения, проверили, что оно на месте, что узлы не развязались, что никто не трогал. — Здесь было его прикосновение, — сказал Эндрю, проводя большим пальцем по тому месту, где Кевин сжимал запястье. — Он сдвинул мой шнурок. Он коснулся того, что принадлежит мне. Ты позволил ему. Стоял и смотрел, как он трогает то, что принадлежит мне. Стоял спокойно, будто тебе всё равно. — Ты не можешь чувствовать, — тихо сказал Аарон. — Я чувствую, — повторил Эндрю, и его голос стал ниже, опаснее. — Чужое липнет к тебе. Оставляет следы. Я вижу. И я вижу, что ты не возражал. Ты стоял и смотрел, как он трогает мою собственность. Как он дышит твоим воздухом. Как он смотрит на то, что видеть имеет право только я. — Я не хотел скандала, — сказал Аарон. — Ты знаешь, почему я позволил. — Знаю, — голос Эндрю сочился ядом. — И это бесит меня ещё больше. Потому что ты прав. Потому что это нужно. Потому что эта игра — единственный способ выжить. Но я ненавижу это, Аарон. Я ненавижу, когда кто-то смотрит на тебя. Я ненавижу, когда кто-то дышит с тобой одним воздухом. Я ненавижу, когда ты позволяешь кому-то быть рядом. Эндрю нажал сильнее, массируя кожу, будто пытался вытереть невидимую грязь. Потом поднёс запястье Аарона к губам и поцеловал то место, где был шнурок. Язык провёл по коже, оставляя влажную дорожку, стирая чужие следы своими. Но даже это не гасило глухого раздражения. — Вода смоет, — сказал Аарон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойдём в душ. Я позволю тебе всё смыть. Всё, что ты хочешь. — Нет, — сказал Эндрю. — Сначала я скажу то, что должен. Ты выслушаешь меня. И ты запомнишь каждое слово. Эндрю резко развернул Аарона к себе, схватил за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Его пальцы в чёрной перчатке сжали челюсть — достаточно сильно, чтобы Аарон не мог отвернуться, но не настолько, чтобы оставить синяк. Не сегодня. В его взгляде не было ничего, кроме тьмы — тяжёлой, давящей, неумолимой. Но под тьмой Аарон видел что-то ещё. Что-то, что Эндрю никогда не показывал никому. Страх. Самый настоящий, животный страх потерять единственное, что у него есть. — Я предупреждаю тебя в последний раз, — сказал Эндрю, и каждое слово падало как камень. — Не испытывай моё терпение. Ты позволил ему прикоснуться к себе. Ты стоял и смотрел, как он трогает то, что принадлежит мне. Ещё раз — и ты пожалеешь об этом. Голос Эндрю стал тише, почти ласковым — и от этого ещё страшнее. — Если я ещё раз увижу вас рядом. Если он просто посмотрит на тебя дольше, чем нужно. Если мне покажется, что он снова тянет к тебе руки — или ты позволяешь себя касаться... я сделаю так, что ты не сможешь нормально ходить и сидеть как минимум неделю. Я не шучу, Аарон. Неделю ты будешь помнить каждый мой укус при каждом шаге. При каждом вдохе. Ты будешь ложиться на живот и плакать в подушку, потому что любое прикосновение к постели будет отзываться в тебе и напоминать о мне. Ты понял, что я сказал? Аарон смотрел в эти глаза — горящие, бешеные, собственнические. В них не было пустоты. В них была вся вселенная, которая сжалась до размеров одного человека — до него, Аарона. — Понял, — сказал Аарон. — Словом. — Я понял, Эндрю. Эндрю отпустил его подбородок, но руку не убрал. Его пальцы переплелись с пальцами Аарона — жестко, требовательно, не позволяя вырваться. Он повёл его в душевую, и каждый шаг Аарона был шагом в неизвестность, в которую он шёл добровольно. — Ты знаешь, почему я это делаю? — спросил Эндрю, не оборачиваясь. — Потому что ты меня любишь, — тихо сказал Аарон. — Нет, — сказал Эндрю, резко останавливаясь и поворачиваясь к нему. — Не поэтому. Я делаю это, потому что я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя. Я делаю это, потому что без тебя я — никто. Пустота. Ты — единственное, что удерживает меня здесь. И я не могу потерять тебя, Аарон. Я не переживу этого. Ты понял? — Понял, — прошептал Аарон, и в его голосе не было страха. Было только принятие.

***

Эндрю включил воду. Пар начал подниматься, запотевали кафельные стены, воздух становился влажным и тяжёлым, отрезая их от всего снаружи. Мир сузился до размеров этой кабины — до горячей воды, до пара, до них двоих. Аарон встал под струю воды, закрыл глаза. Горячая вода стекала по его лицу, по плечам, по груди, по животу. Он слышал, как Эндрю раздевается за его спиной — шорох ткани, металлический звон пряжки, глухой удар кроссовок о кафель. А потом шаги. Ближе. Ближе. Руки Эндрю легли ему на плечи. В чёрных перчатках. Мокрых, тяжёлых, прилипших к пальцам. — Сними их, — попросил Аарон, не открывая глаз. — Нет, — ответил Эндрю. — Пожалуйста. — Нет. Эндрю прижался грудью к спине Аарона, опустил голову ему на плечо. Белые волосы намокли, прилипли к щекам, к шее. Вода стекала по ним обоим — горячая, обжигающая, почти невыносимая. Руки Эндрю скользнули вниз, к лопаткам, разминая мышцы, заставляя Аарона расслабиться — хотя расслабляться было невозможно. — Его руки были здесь, — сказал Эндрю, возвращаясь к запястью Аарона. Он сжал его — не больно, просто напоминая. — Он сдвинул мой шнурок. Он коснулся того, что принадлежит мне. И ты стоял. Ты позволял. Будто тебе всё равно. Будто это ничего не значит. — Я позволил, — тихо подтвердил Аарон. — Потому что это нужно. Потому что игра должна выглядеть убедительно. Потому что если мы не будем играть по их правилам, нас вышвырнут отсюда, и мы потеряем всё. — Я ненавижу это, — голос Эндрю вибрировал у самого уха Аарона. — Ненавижу, когда ты позволяешь кому-то другому. Даже если это игра. Даже если это ложь. Даже если это нужно. Ты — моё. Только моё. И никто не имеет права прикасаться к тебе. Никто. Он развернул Аарона к себе лицом. Вода била им в спины, стекала по лицам, затекала в глаза. Эндрю поднял руки и положил ладони на лицо Аарона — большие пальцы на скулы, указательные на виски, остальные на шею. Сжал, фиксируя голову, не позволяя отвести взгляд. — Ты мой, — сказал Эндрю. — Ты всегда был моим. С того дня, как я впервые тебя увидел. Я просто не знал этого тогда. А теперь знаю. И я хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты чувствовал. Каждой клеткой. Каждым вздохом. Каждым ударом сердца. — Я знаю, — сказал Аарон. — Нет, — покачал головой Эндрю. — Ты знаешь головой. Но я хочу, чтобы ты знал телом. Хочу, чтобы ты никогда не забывал. Даже если захочешь — не смог. Хочу, чтобы каждый раз, когда кто-то посмотрит на тебя, ты вспоминал эту ночь и дрожал. Хочу, чтобы ты был моим навсегда — не потому, что я так сказал, а потому что ты не сможешь быть ничьим другим. Ты понял? — Понял, — прошептал Аарон. Эндрю наклонился и поцеловал Аарона. Не нежно. Не ласково. Жадно, требовательно, глубоко. Его язык врывался в рот Аарона, забирая, стирая, заново отмечая территорию. Он целовал так, будто хотел выпить его до дна, будто боялся, что этот поцелуй — последний. Аарон отвечал — так же жадно, так же отчаянно, пальцами вцепившись в мокрые волосы Эндрю на затылке. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Пар запотевал стены, вода всё лилась, и мир за пределами душевой кабины перестал существовать. — Я люблю тебя, — сказал Эндрю. — Ты знаешь? — Знаю, — ответил Аарон. — Я убью любого, кто попытается тебя забрать. — Знаю. Эндрю медленно стянул перчатки. Чёрная ткань упала на мокрый кафель с глухим шлепком, открывая бледную кожу, длинные пальцы, тонкие запястья. Он поднял руки и показал их Аарону — голые, без защиты, уязвимые. — Смотри, — сказал Эндрю. — Я снимаю их для тебя. Только для тебя. Никто больше не видит меня без перчаток. Никто. Только ты. Потому что ты — мой. И потому что я — твой. Аарон смотрел на его руки. Бледные, с выступающими венами, с длинными пальцами пианиста — или убийцы. Он знал, что Эндрю не снимает перчатки ни перед кем. Даже во сне. Даже когда они оставались вдвоём. Но сейчас — здесь, в душе, под горячей водой — Эндрю стоял перед ним беззащитный. И это было страшнее любых угроз. — Я буду делать это медленно, — сказал Эндрю, проведя пальцами по груди Аарона. — Я хочу, чтобы ты чувствовал каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый укус. Каждый засос. Чтобы неделю ты смотрел на себя в зеркало и вспоминал, кому принадлежишь. Чтобы даже одежда не могла скрыть мои следы. Ты готов? — Я готов, — сказал Аарон. — Делай.

***

Эндрю шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его рука скользнула на затылок Аарона, пальцы вплелись в мокрые волосы, оттягивая голову назад, открывая шею. Вода стекала по горлу Аарона, по кадыку, по яремной впадине, по ключицам. — Смотри в потолок, — сказал Эндрю. — Не опускай голову. Я хочу видеть твоё горло. Хочу чувствовать, как бьётся твой пульс под моими губами. Аарон послушался. Он смотрел на запотевший кафель над головой, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как каждый удар отдаётся в висках. Эндрю наклонился, и его дыхание коснулось шеи — горячее, влажное, неровное. — Ты позволил ему стоять рядом с тобой, — проговорил Эндрю губами в кожу. — Позволил ему дышать твоим воздухом. Позволил ему смотреть на твою шею. Теперь ты будешь помнить, чем это кончается. Он поцеловал кожу — медленно, вбирая губами, оставляя влажный след. Язык провёл по тому же месту, пробуя вкус воды, мыла, самого Аарона. Потом губы раскрылись шире, и зубы сомкнулись — аккуратно, почти нежно. Первый засос расцвёл под челюстью — розовый, аккуратный, как предупреждение. Эндрю посасывал, втягивал кожу, пока под губами не запылало жаром. Потом оторвался, провёл пальцем по свежему следу. — Раз, — сказал Эндрю. — Считай. Я хочу, чтобы ты знал, сколько их будет. — Раз, — послушно повторил Аарон.

***

Эндрю переместился на другую сторону. Он провёл носом по горлу Аарона — от подбородка до ключицы, вдыхая его запах, смешанный с паром и горячей водой. Потом поцеловал яремную ямку — коротко, почти нежно. Контраст был обманчивым. — Симметрия важна, — сказал Эндрю. — Ты любишь порядок. Я дам тебе порядок. Чтобы ты мог смотреть в зеркало и видеть, как я отметил тебя. Слева — мой. Справа — мой. Всё — моё. Его губы нашли место чуть ниже левого уха — там, где кожа особенно тонкая, где пульс бьётся ближе всего к поверхности. Сначала поцелуй — долгий, втягивающий, с языком. Эндрю посасывал кожу, не кусая, пока под губами не запылало жаром. Только потом — легкое сжатие зубов, едва заметное, почти ласковое. Второй засос лёг ровно напротив первого. Эндрю отстранился, полюбовался своей работой. — Два, — выдохнул Аарон. — Хороший мальчик, — сказал Эндрю, поглаживая свежие следы. Аарон вздрогнул — прикосновение к повреждённой коже было одновременно приятным и болезненным.

***

Эндрю вернулся в центр. Он сжал пальцами подбородок Аарона, запрокидывая его голову ещё выше, и прижался губами к кадыку — самому уязвимому месту. — Здесь он слышал, как ты дышишь, — сказал Эндрю в кожу. — Теперь здесь буду дышать я. Теперь здесь будет мой след. Каждый раз, когда ты сглотнёшь, ты почувствуешь меня. Он поцеловал кадык — нежно, почти благоговейно. Язык провёл по выступающей кости, чувствуя, как Аарон сглатывает под его губами. Потом губы втянули тонкую кожу, и Эндрю оставил засос — небольшой, но тёмный, прямо над пульсирующей жилкой. Аарон сглотнул с трудом — боль отозвалась в горле, смешиваясь со странным, почти запретным удовольствием. — Три, — сказал он.

***

— Повернись, — сказал Эндрю. — Руки на стену. Я хочу видеть твою спину. Хочу оставить след там, где его никто не увидит. Только ты. И я. Аарон послушался. Медленно повернулся лицом к стене, прижался лбом к прохладному кафелю, поднял руки. Ладони коснулись мокрой плитки, пальцы растопырились. Он чувствовал себя обнажённым, уязвимым, открытым — со спины, где кожа была натянута туго, где каждое прикосновение ощущалось острее. Эндрю встал за его спиной, отодвинул мокрые волосы с затылка и наклонился. Он поцеловал кожу у самой линии роста волос — там, где шея переходит в плечи, где кожа тоньше всего, где спрятано самое уязвимое место. Поцелуй затянулся. Эндрю вбирал кожу в рот медленно, смакуя, языком рисуя круги. Зубы сомкнулись в самый последний момент — коротко, почти ласково. Засос вышел тёмным, глубоким, спрятанным под волосами. — Четыре, — сказал Эндрю. — Это — только для меня. Никто не увидит. Никогда. Только ты будешь знать, что он здесь. И я. — Четыре, — эхом отозвался Аарон.

***

Эндрю опустился ниже. Его губы скользили по груди Аарона — по влажной, горячей коже, по выступающим рёбрам, по ложбинке между грудных мышц. Он не торопился. Он хотел, чтобы Аарон чувствовал каждое движение, каждый выдох, каждое ожидание. — Ты знаешь, что меня бесит больше всего? — спросил Эндрю, не поднимая головы. — Не то, что он смотрел. Не то, что он прикасался. А то, что ты не остановил его. Ты стоял и смотрел, как он трогает мою собственность. Как он дышит твоим воздухом. Как он стоит так близко, что мог бы поцеловать тебя, если бы захотел. Он дошел до правой ключицы — тонкая кость, выступающая под кожей, почти хрупкая на вид. Эндрю провёл по ней языком, чувствуя каждый миллиметр, каждую неровность. — Я не хотел скандала, — сказал Аарон, и его голос дрожал. — Ты знаешь, почему. — А я хотел, — сказал Эндрю и укусил. На этот раз сильнее. Намного сильнее. Зубы впились в кожу над ключицей, сжимая её между клыками, вдавливая в кость. Аарон вскрикнул — громко, отчаянно, его руки вцепились в плечи Эндрю, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. Эндрю не остановился. Он тянул, всасывал, давил языком на след, пока Аарон не замер, прикусив губу, чтобы не кричать снова. Кровь выступила на поверхности — не сильно, едва заметные капельки, которые тут же смыла вода. Эндрю оторвался и лизнул след, собирая кровь. Вкус металла смешался со слюной. — Теперь ты мой и изнутри, — сказал он. — Кровь смешалась со слюной. Ты носишь меня под кожей. Моя кровь в твоей крови. Мы одно. Навсегда. На ключице расцвёл багровый засос — тёмный, почти фиолетовый в центре, с чёткими отпечатками зубов по краям. Кожа вокруг покраснела, припухла. — Пять, — прошептал Аарон, тяжело дыша. — Продолжай считать, — сказал Эндрю. — Мы только начали.

***

Эндрю переместился на другую сторону, но не сразу. Он замер на секунду, глядя на тело Аарона — на уже отмеченную шею, на правую ключицу, на бледную, нетронутую кожу слева. — Я мог бы остановиться, — сказал Эндрю, водя пальцем по левой ключице Аарона. — Мог бы сказать, что понял. Что предупреждения достаточно. Что пять следов — это уже много. Он поднял глаза и посмотрел на Аарона снизу вверх — белые волосы мокрыми прядями падали на лицо, глаза горели тёмным огнём, в котором плескалось что-то большее, чем просто ярость. — Но я не остановлюсь. Потому что ты должен запомнить. Не головой — телом. Каждой клеткой. Каждым нервом. Каждым ударом сердца. Чтобы в следующий раз, когда кто-то протянет к тебе руку, ты вспомнил, как я вылизывал твою кровь со своих губ. Он укусил левую ключицу с той же силой, что и правую. Аарон был готов на этот раз — он закусил губу заранее, подавил крик, только тихий стон вырвался из груди. Но Эндрю чувствовал, как дрожит его тело, как пальцы впиваются в плечи, как сердце колотится где-то под языком Эндрю. Эндрю работал тщательно — втягивал кожу, сжимал зубами, отпускал, снова втягивал, делая след глубже, ярче, больше. Он хотел, чтобы засосы на ключицах были видны даже под футболкой. Чтобы даже одежда не могла скрыть, кому принадлежит Аарон. — Шесть, — выдохнул Аарон, когда Эндрю оторвался. — Хороший мальчик, — сказал Эндрю, проводя языком по обоим следам на ключицах. — Считаешь лучше, чем я ожидал.

***

— Прислонись к стене лицом, — сказал Эндрю. — Руки вверх. Не опускай, пока я не разрешу. Аарон повернулся, поднял руки, ладони прижались к мокрому кафелю. Плечи напряглись, лопатки выступили, позвоночник обозначился глубокой ложбиной. Эндрю встал за его спиной, наклонился и поцеловал правое плечо — сверху, там, где мышца переходит в шею, где кожа особенно нежная, где Аарон особенно чувствителен. Поцелуй был долгим, влажным, с языком. Эндрю вбирал кожу в рот, оставляя розовый след. Потом снова — темнее. Потом снова — с зубами. Лёгкое сжатие, почти не больно, но достаточно, чтобы оставить чёткий отпечаток. — Семь, — сказал Эндрю. — Ты правша. Ты делаешь всё правой рукой. Ты подписываешь документы правой рукой. Ты здороваешься правой рукой. Теперь каждый раз, когда ты поднимешь правую руку, ты вспомнишь. Каждый раз, когда ты протянешь кому-то руку, ты почувствуешь мой след под тканью. — Семь, — прошептал Аарон в кафель.

***

— Симметрия, — повторил Эндрю, перемещаясь к левому плечу. — Ты любишь, когда всё ровно. Я дам тебе ровно. Чтобы ты знал — я забочусь о тебе. Даже когда кусаю. Он поцеловал левое плечо — так же долго, так же влажно. Язык рисовал круги, губы втягивали кожу, зубы оставляли едва заметные отпечатки. Засос вышел чуть темнее, чем справа — Эндрю нажал сильнее, хотел, чтобы этот след был глубже. — Восемь, — сказал Аарон.

***

— Опусти руки, — сказал Эндрю. — Расслабься. Я хочу, чтобы ты чувствовал, но не напрягался. Чем расслабленнее ты будешь, тем глубже будет след. Аарон опустил руки. Эндрю прижался губами к правому плечу сзади — там, где плечо встречается с лопаткой, где кожа натягивается при каждом движении. Это место было нежным, почти незащищённым. Эндрю поцеловал — медленно, почти нежно. Потом укусил — резче, чем раньше. Не сильно, но достаточно, чтобы Аарон вздрогнул всем телом. — Девять, — выдохнул Аарон.

***

— Десять, — сказал Эндрю, наклоняясь к левому плечу. — Половина. Ты держишься хорошо. Лучше, чем я ожидал. Он укусил сильнее, чем справа. Зубы впились глубже, язык давил на след, разгоняя кровь. Аарон тихо застонал — боль была острой, но терпимой, почти приятной в своей остроте. — Десять, — сказал Аарон.

***

— Наклонись вперёд, — сказал Эндрю. — Обопрись на стену руками. Сильнее. Я хочу видеть твои лопатки. Хочу чувствовать каждую косточку под кожей. Аарон наклонился, перенося вес на руки. В таком положении лопатки выступили отчётливо — две костяные пластины, натянувшие тонкую кожу. Позвоночник проступал позвонок за позвонком, создавая глубокую ложбину, по которой стекала вода. Эндрю опустился на колени, провёл языком по правой лопатке — от позвоночника к боку, влажно, медленно, чувствуя каждый миллиметр. Потом поцеловал центр костяной пластины — долго, вбирая кожу в рот. Зубы сомкнулись с силой. Аарон охнул. — Одиннадцать.

***

— Двенадцать, — сказал Эндрю, не давая Аарону отдохнуть. Он сразу переместился к левой лопатке, нащупал кость пальцами, прижался губами. Он кусал дольше, чем справа. Втягивал кожу, сжимал, отпускал, снова втягивал. Кровь выступила — не сильно, но достаточно, чтобы Эндрю слизнул её языком. — Двенадцать, — выдохнул Аарон. — Ты чувствуешь? — спросил Эндрю. — Да, — сказал Аарон. — Я чувствую каждый.

***

— Ещё одно на правой, — сказал Эндрю, проводя пальцами по нижнему краю правой лопатки, там, где кожа натягивается на рёбрах, где почти нет мышц, только кость и тонкая кожа. — Здесь особенно больно. Ты будешь чувствовать это, когда будешь спать на спине. Когда будешь ложиться на диван. Когда будешь просто сидеть, прислонившись к спинке стула. Он поцеловал — нежно, почти ласково. Язык провёл по коже. Потом зубы впились — глубоко, жестоко, с расчётом на то, что след останется надолго. Аарон вскрикнул. — Тринадцать.

***

— Четырнадцать, — сказал Эндрю, наклоняясь к левой лопатке. — Последний на спине. Потом будут другие места. Он укусил с той же силой, что и правую, но дольше держал. Аарон сжимал кафель пальцами, кусал губу, но не кричал — только тихие стоны срывались с губ, смешиваясь с шумом воды. — Четырнадцать, — прошептал он.

***

— Встань ровно, — сказал Эндрю, поднимаясь с колен. — Руки опусти. Расслабь спину. Аарон выпрямился, опустил руки. Тело ломило, спина горела от укусов, каждое движение отзывалось болью. Он прислонился лбом к кафелю, тяжело дыша. Эндрю встал за его спиной и опустился на корточки. Его лицо оказалось на уровне поясницы Аарона — там, где позвоночник уходит в крестец, каждое прикосновение к которому ощущается острее. — Поясница, — сказал Эндрю, проводя пальцами по поясничным позвонкам. — Это место никто не увидит. Только я. Это — для меня. Наш секрет. Он поцеловал кожу справа от позвоночника — долго, вбирая, оставляя влажный след. Потом укусил — не сильно, аккуратно, но достаточно, чтобы оставить тёмный, пульсирующий след. — Пятнадцать.

***

— Шестнадцать, — сказал Эндрю, перемещаясь влево. — Симметрия. Он поцеловал левую сторону поясницы, провёл языком, укусил — чуть сильнее, чем справа. Аарон вздохнул — не крик, не стон, просто выдох, полный боли и облегчения одновременно. — Шестнадцать.

***

— Семнадцатый, — сказал Эндрю, возвращаясь в центр. — Самый важный на пояснице. Прямо над крестцом. Ты будешь чувствовать его, когда наклонишься. Когда сядешь. Когда ляжешь на спину. Он поцеловал — медленно, благоговейно. Язык рисовал узоры на коже, разогревая её. Зубы сомкнулись с силой — не такой, как на лопатках, но достаточной, чтобы оставить глубокий тёмный след. — Семнадцать, — прошептал Аарон.

***

— Ложись на спину, — сказал Эндрю. — Ноги согни в коленях, раздвинь. Я хочу видеть тебя. Хочу видеть всё. Аарон медленно опустился на мокрый кафель. Холод обжёг спину, на которой и так горели следы от укусов. Он согнул ноги в коленях, раздвинул бёдра, чувствуя, как жар заливает лицо. Он был обнажён перед Эндрю — не только телом, но и душой. Эндрю опустился на колени между его ног. Он смотрел на Аарона сверху вниз — на его покрасневшее лицо, на влажные глаза, на припухшие губы. Потом перевёл взгляд ниже — на внутреннюю сторону бёдер, где кожа была самой тонкой, самой нежной, самой уязвимой. — Восемнадцать, — сказал Эндрю, проводя пальцем по внутренней стороне правого бедра, чуть выше колена. — Здесь особенно больно. Здесь кожа тоньше всего. Каждый укус здесь будет чувствоваться острее. Он поцеловал — нежно, почти благоговейно. Язык провёл влажную дорожку. Потом губы втянули тонкую кожу, и зубы сомкнулись — осторожно, но достаточно сильно, чтобы оставить чёткий след. Аарон вздрогнул всем телом. — Восемнадцать.

***

— Девятнадцать, — сказал Эндрю, перемещаясь к левому бедру. — Последний перед финальным. Он укусил левое бедро с той же силой, но дольше держал. Аарон сжимал кафель пальцами, дышал прерывисто, чувствуя, как боль растекается по ноге горячей волной. — Девятнадцать.

***

— Двадцать, — сказал Эндрю, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Финальный. Самый важный. Самый глубокий. Тот, который напомнит тебе о моём обещании. Ты будешь чувствовать его каждый раз, когда сядешь. Каждый раз, когда закроешь ноги. Каждый раз, когда сделаешь шаг. Я обещал тебе неделю боли — этот след начнёт её отсчёт. Он провёл пальцем по внутренней стороне правого бедра, выше предыдущего следа — там, где кожа была ещё тоньше, ещё нежнее, ещё чувствительнее. Аарон вздрогнул от одного прикосновения. Эндрю наклонился и поцеловал это место — долго, медленно, вбирая кожу в рот. Язык массировал, разогревал, готовил. Потом зубы сомкнулись. Он кусал не жестоко — методично, глубоко, втягивая кожу снова и снова, делая след темнее, больше, болезненнее. Аарон замер, не дыша, чувствуя каждый миллиметр, каждый удар пульса под губами Эндрю. Когда Эндрю оторвался, на бедре красовался огромный фиолетово-чёрный засос — больше всех остальных, глубже всех, с чёткими отпечатками каждого зуба. — Двадцать, — выдохнул Аарон, и его голос сорвался. — Двадцать, — повторил Эндрю, поглаживая след. — Ты считал хорошо. Ты запомнил? — Я запомнил. — Что ты запомнил? — Что я твой. Что никто не может прикасаться ко мне. Что ты сделаешь так, что я не смогу нормально ходить и сидеть неделю, если я позволю кому-то приблизиться. — И что ты будешь чувствовать каждое утро, когда сядешь на стул? — Тебя, — прошептал Аарон. — Я буду чувствовать тебя. Все двадцать следов. Эндрю наклонился и поцеловал Аарона — глубоко, жадно, его язык врывался в рот Аарона, забирая, стирая, заново отмечая территорию. Аарон отвечал — так же жадно, так же отчаянно, пальцами вцепившись в мокрые волосы Эндрю. — Я люблю тебя, — сказал Эндрю, отстраняясь. — Ты знаешь? — Знаю. — Я предупреждал. В последний раз. Не испытывай моё терпение. Иначе ты пожалеешь об этом. Ты понял? — Понял, — сказал Аарон. — Я понял, Эндрю.

***

Эндрю выключил воду. Тишина душевой стала почти оглушающей — только капли срывались с леек и падали на кафель, отсчитывая секунды. Аарон лежал на мокром полу, обессиленный. Его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Дыхание было прерывистым, рваным — как будто каждый вдох стоил ему усилий. Он чувствовал каждый укус — двадцать огненных точек, пульсирующих в такт сердцу. Шея горела. Ключицы. Плечи. Лопатки. Поясница. Бёдра. Он не плакал. Аарон Минард не плакал. Но глаза были влажными, и он моргал чаще, чем обычно, чтобы не дать слезам скатиться по вискам в мокрые волосы. Эндрю стоял над ним, глядя сверху вниз. Вода стекала по его бледному телу, по белым волосам, прилипшим к щекам. В его глазах не было торжества. Не было жестокости. Там была какая-то тяжёлая, почти болезненная нежность — такая, которую он никогда не показывал никому, кроме Аарона. И которую даже Аарону показывал только в такие моменты — когда мир сжимался до размеров душевой кабины, а всё остальное переставало существовать. — Аарон, — тихо сказал Эндрю. Голос сел. Или сорвался. Эндрю Миньярд никогда не позволял себе такого. Но сейчас его голос дрожал — едва заметно, но Аарон услышал. Аарон открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. Сквозь запотевший воздух, сквозь пар, сквозь боль. И улыбнулся — слабо, едва заметно, но искренне. — Всё хорошо, — прошептал он. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — сказал Эндрю. — Ты дрожишь. Я сделал тебе больно. Это не было вопросом. Это было утверждение. И в нём звучало что-то, чего Аарон почти никогда не слышал в голосе Эндрю: вина. Аарон медленно приподнялся на локтях. Каждое движение отзывалось болью в плечах и лопатках, но он заставил себя сесть. Потом протянул руку и коснулся пальцами лица Эндрю — мокрого, холодного, с прилипшими прядями белых волос. — Ты сделал мне больно, — согласился Аарон. — Но я сам этого хотел. Я позволил. Потому что я твой. И потому что я люблю тебя. Даже когда ты кусаешься. Даже когда оставляешь двадцать следов. Даже когда обещаешь мне неделю боли. Эндрю закрыл глаза на секунду. Когда он открыл их, в них больше не было тьмы. Там была усталость. И облегчение. И что-то очень хрупкое, почти детское — то, что он прятал за перчатками и молчанием с двенадцати лет. — Ты не должен был позволять ему прикасаться к себе, — сказал Эндрю, и это прозвучало не как обвинение, а как мольба. — Я не выдерживаю, когда кто-то другой… Я не выдерживаю, Аарон. Я смотрю на это, и внутри всё рушится. Я чувствую, как тьма поднимается и шепчет: «Забери его. Спрячь. Никому не отдавай». И я боюсь, что однажды я не смогу её остановить. — Я знаю, — тихо сказал Аарон. — Я знаю, Эндрю. Прости. Эндрю опустился на колени рядом с ним. Его руки — без перчаток, бледные, длиннопалые — легли на плечи Аарона. Пальцы скользнули по мокрой коже, осторожно обходя засосы, почти не касаясь их. — Больно? — спросил он. — Немного, — признался Аарон. — Я буду нежным, — сказал Эндрю. — Я обещал. Сегодня. Я не прикоснусь к твоим следам больше, чем нужно. Я просто помогу тебе одеться и отнесу домой. — Ты всегда так делаешь, — сказал Аарон, слабо улыбнувшись. — Сначала кусаешь, потом жалеешь. — Я не жалею, — сказал Эндрю, и в его голосе не было лжи. — Я никогда не жалею о том, что делаю. Но я могу быть нежным после. Потому что ты это заслуживаешь. Он помог Аарону подняться. Медленно, осторожно, поддерживая за талию, давая время привыкнуть к вертикальному положению. Аарон пошатнулся — ноги дрожали, колени подгибались, — и Эндрю прижал его к себе, вжимая в свою грудь, давая опору. — Держись за меня, — сказал он. — Я не отпущу. Аарон вцепился пальцами в плечи Эндрю. Его лицо было спрятано в шее Эндрю, губы касались влажной кожи. Он чувствовал пульс Эндрю — слишком быстрый, слишком громкий — и понял, что Эндрю тоже боится. Не Кевина. Не того, что кто-то заберёт Аарона. А того, что он сам может сделать больно. Слишком больно. Необратимо. — Эндрю, — прошептал Аарон в его шею. — М-м-м? — Ты не сделал мне слишком больно. Я в порядке. Правда. Ты всегда останавливаешься вовремя. Даже когда кажется, что нет — ты останавливаешься. Эндрю вздохнул — глубоко, с дрожью, как будто выдыхал что-то, что держал в груди слишком долго. — Одевайся, — сказал он, отстраняясь. Голос снова стал ровным, почти спокойным — но глаза всё ещё были слишком яркими. — Я помогу. Он одевал Аарона медленно, с такой тщательностью, будто это было священнодействием. Сначала бельё — ткань коснулась укусов на бёдрах, и Аарон вздрогнул, зашипел от боли. Эндрю замер, посмотрел на него, спросил взглядом: продолжать? Аарон кивнул. — Терпи, — сказал Эндрю. — Ты сам этого захотел. И помни: это только начало недели. Потом футболка — мягкая ткань скользнула по плечам и лопаткам. Аарон закусил губу, но не издал ни звука. Свитер — высокий воротник натёр засосы на шее. Аарон тихо охнул. Штаны — пояс коснулся укусов на пояснице. Он вздрогнул, но улыбнулся. — Двадцать, — сказал он. — Я всё ещё помню. Эндрю посмотрел на него и чуть заметно улыбнулся в ответ. Той своей редкой улыбкой — без насмешки, без превосходства, просто тёплой, почти нежной. — Хороший мальчик, — сказал он, и в его голосе не было издевки. Была гордость. Когда Аарон надел кроссовки сам — наклониться было больно, и Эндрю поддерживал его за плечи, — Эндрю протянул ему очки. — Надень. Аарон взял их, надел, и мир снова стал чётким. В зеркале напротив он увидел себя — бледного, с мокрыми волосами, с багровыми следами на шее. И Эндрю за своей спиной — такого же бледного, с такими же мокрыми волосами, смотрящего на него так, будто Аарон был единственным, что имело значение. — Готов? — спросил Эндрю. — Да, — сказал Аарон. — Но я не дойду. Это было признание. Аарон Минард никогда не признавался в слабости. Никогда. Но сейчас ноги дрожали, тело ломило, и каждый шаг казался невозможным. Он мог бы заставить себя — он всегда заставлял себя. Но не сегодня. Сегодня он хотел, чтобы Эндрю понёс его. — Я знаю, — сказал Эндрю, и в его голосе не было насмешки. Было понимание. Он шагнул к Аарону, обхватил его одной рукой за талию, другой — под колени. И поднял. Легко, будто Аарон ничего не весил. Будто он был драгоценностью, которую боялись уронить. Аарон охнул — не от боли, а от неожиданности. Его руки сами обвили шею Эндрю, пальцы вцепились в мокрые волосы на затылке. — Эндрю! Я слишком тяжёлый! — сказал он, хотя знал, что это неправда. — Ты слишком лёгкий, — сказал Эндрю. — Ты ничего не ешь. Я проверю холодильник, когда мы приедем. Если там ничего нет, я закажу доставку. — Ты не умеешь готовить, — сказал Аарон, пряча улыбку. — Закажу доставку, — повторил Эндрю. — Буду кормить тебя с ложки, если понадобится. Буду сидеть рядом и смотреть, как ты жуёшь. Я могу быть очень настойчивым, когда хочу. — Я знаю, — сказал Аарон. — Ты всегда настойчивый. — Только с тобой, — сказал Эндрю и толкнул дверь плечом. Они вышли в коридор. Коридор был пуст. Тихий. Только эхо их дыхания отражалось от стен, и где-то далеко гудела вентиляция. — Ты краснеешь, — сказал Эндрю. — Это не от смущения, — солгал Аарон. — Это от душа. Вода была горячей. — Ты всегда краснеешь после душа? — Ты всегда такой надоедливый? — Только с тобой, — сказал Эндрю, и Аарон услышал в его голосе улыбку. — Ты единственный, кто заслуживает моего внимания. И моего надоедливого допроса. Они вышли на улицу. Холодный вечерний воздух коснулся лица Аарона — влажного, горячего — и он вздрогнул всем телом. Эндрю прижал его крепче, укутывая в тепло своего тела. — Холодно? — спросил он. — Немного, — признался Аарон. — Я быстро, — сказал Эндрю и пошёл быстрее. Его шаги были ровными, уверенными — как будто он нёс самое ценное, что у него было, и ничто не могло заставить его споткнуться. Ни камешек на асфальте, ни лужа, ни холодный ветер. Ничто. Аарон смотрел в небо. Звёзды были яркими — непривычно яркими для этого города. Или просто Аарон никогда не смотрел на них так. С высоты рук Эндрю, с его плечом под щекой, с его пульсом у виска. Его взгляд упал на собственное запястье — на чёрный шнурок, потёртый, но целый, туго обхватывающий кость. Кончики свисали вниз, покачиваясь в такт шагам Эндрю. И вдруг Аарона накрыло воспоминание. Такое яркое, такое живое, будто это было вчера.Событие которое перевернуло все в отношениях с Эндрю. Это получение этого маленького черного шнурка, который имел огромный смысл для двух близнецов. Аарон моргнул, возвращаясь в настоящее. Шнурок был на месте. Как и всегда. Как и будет всегда. — Эндрю, — тихо сказал Аарон. — М-м-м, — отозвался Эндрю. Он всё так же нёс его, ровно и уверенно, но его дыхание стало чуть чаще — может быть, от холода, может быть, от чего-то ещё. — Ты помнишь, как завязывал его в первый раз? — спросил Аарон. Эндрю не ответил сразу. Он шёл дальше, но Аарон почувствовал, как его руки чуть крепче сжались. — Помню, — сказал Эндрю наконец. — Ты сказал, что доверяешь мне. Я сказал, что не заслуживаю. — А я сказал, что это не тебе решать, — продолжил Аарон. — Ты был прав, — сказал Эндрю. И помолчав, добавил: — Ты всегда был прав насчёт меня. С самого начала. Ты видел во мне то, чего не видел никто. Даже я сам. — Я видел тебя, — сказал Аарон. — Настоящего. Не того, кого ты показываешь миру. — И не испугался, — сказал Эндрю. Это не было вопросом. — Нет, — сказал Аарон. — Не испугался. Они подошли к машине. Эндрю остановился, но не опустил Аарона сразу. Он стоял, держа его на руках, и смотрел на звёзды. — Эндрю, — сказал Аарон. — М-м-м. — Ты и правда не дал бы меня никому в обиду? Эндрю опустил взгляд на Аарона. В его глазах отражались звёзды — и что-то ещё. Что-то огромное, тёмное и светлое одновременно. — Я убью любого, кто попытается тебя забрать, — сказал он. Не как угрозу. Как факт. Как обещание, которое он дал себе много лет назад и никогда не нарушит. — Ты — моё. Ты всегда был моим. С того дня, как я впервые тебя увидел. Я просто не знал этого тогда. А когда узнал — сделал шнурок. Чтобы ты никогда не забывал. — Я не забыл, — прошептал Аарон. — Я знаю, — сказал Эндрю. Он наклонил голову и поцеловал Аарона в лоб. Губы были сухими и тёплыми — и такими нежными, что у Аарона защипало в глазах. — Я люблю тебя, — сказал Аарон. Просто. Без надрыва. Без попытки сделать это важнее, чем оно было. Потому что важнее уже некуда. — Я знаю, — сказал Эндрю. — Поэтому я и делаю всё это. Потому что ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что имеет значение. Без тебя я — пустота. Ты знаешь? — Знаю, — прошептал Аарон. Эндрю пошёл дальше. К машине. К дому. К их общей постели, где он обещал быть нежным. Он нёс Аарона так, будто тот был сделан из стекла. Каждый шаг был ровным, каждое движение — плавным. Аарон прижимался к его груди, слушал сердцебиение — ровное, сильное, живое — и чувствовал, как боль отступает. Не исчезает. Она будет с ним ещё долго. Двадцать следов будут гореть днями, напоминая о том, что произошло. О том, что он позволил. О том, кому принадлежит. Но сейчас, в руках Эндрю, под звёздами, в холодном вечернем воздухе, боль была не врагом. Она была доказательством. Доказательством того, что он жив. Что он нужен. Что его любят — так, как умеет любить только Эндрю Миньярд. Жестоко, собственнически, безумно — но до конца. Без остатка. Эндрю открыл дверь машины. Аарон замер, понимая, что сейчас его опустят на сиденье — и укус на бедре отзовётся болью. Эндрю почувствовал, как он напрягся. — Больно будет, — сказал Эндрю. — Я знаю. Но я сделаю это быстро. — Я готов, — сказал Аарон. Эндрю опустил его на сиденье осторожно, но неизбежно. Ткань сиденья коснулась внутренней стороны бедра, и Аарон вздохнул сквозь зубы. Боль была острой, мгновенной — но он справился. Пальцы вцепились в подлокотник, костяшки побелели, но он не вскрикнул. — Всё хорошо? — спросил Эндрю, склоняясь над ним. — Да, — выдохнул Аарон. — Садись уже. Холодно. Эндрю обошёл машину, сел за руль. Завёл мотор. Тепло пошло из печки, и Аарон закрыл глаза, прислонившись головой к стеклу. Его пальцы сами нашли шнурок на запястье — сжали, проверяя, что он на месте. Что ничего не изменилось. Что он всё ещё здесь. — Эндрю, — сказал он, не открывая глаз. — М-м-м. — Я не променяю тебя ни на кого. Ты знаешь? Эндрю молчал несколько секунд. Потом его рука — без перчатки, тёплая — легла на колено Аарона. Пальцы сжались — не больно, просто напоминая: я здесь. Я всегда здесь. Даже когда ты меня не видишь. — Знаю, — сказал Эндрю. — Поэтому и делаю всё это. Он выехал с парковки. Фары разрезали темноту, выхватывая из мрака мокрый асфальт и редкие фонари. — Поехали домой, — сказал он. — Я обещал быть нежным. И я буду. Сегодня. Аарон улыбнулся, не открывая глаз. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Эндрю. И это было всё, что им было нужно.

***

Машина ехала по тёмным улицам. Тепло обволакивало, и боль понемногу утихала — не исчезала, но становилась фоновой, привычной. Аарон чувствовал руку Эндрю на своём колене — тяжёлую, уверенную, живую. И шнурок на запястье — потёртый, но крепкий, как их связь, которую не разорвать ни годами, ни расстоянием, ни даже самой смертью. — Эндрю, — прошептал Аарон, уже засыпая. — М-м-м. — Ты всё ещё мой талисман. Эндрю не ответил. Но его пальцы на колене Аарона сжались чуть сильнее. И этого было достаточно. Всегда было достаточно.

"Продолжение следует"