Принцесса

***

Аарон проснулся от того, что не мог пошевелиться. Не потому, что его связали — хотя Эндрю и на это был способен, — а потому, что всё тело болело. Двадцать укусов, двадцать огненных точек, пульсирующих в такт сердцу. Шея. Ключицы. Плечи. Лопатки. Поясница. Бедро. Он осторожно приподнял голову и посмотрел на себя в зеркало на дверце шкафа. Даже в тусклом утреннем свете следы были видны — багровые, фиолетовые, почти чёрные в центре. Эндрю не сдерживался. — Доброе утро, — раздался голос с другой стороны кровати. Аарон повернул голову — слишком резко, шея тут же отозвалась болью, и он зашипел, но на лице не появилось раздражения. Только усталая покорность. Эндрю лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Белые волосы растрепались, глаза были ясными — он не спал уже какое-то время и просто наблюдал. — Ты выглядишь… — начал Эндрю. — Знаю, — мягко перебил Аарон, садясь. Простыня упала, открывая грудь, и он увидел два симметричных засоса на ключицах. — У меня сегодня первая смена в больнице. — Знаю, — сказал Эндрю, не двигаясь. — Поэтому я оставил твоё лицо нетронутым. Аарон закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Когда он открыл их, Эндрю уже сидел на кровати и протягивал ему таблетку ибупрофена и стакан воды. — Выпей. Боль утихнет. — Спасибо, — сказал Аарон, принимая таблетку. Он проглотил её и сделал большой глоток воды, чувствуя, как лекарство начинает растекаться по телу. Эндрю смотрел на него с лёгким удивлением. — Ты сказал «спасибо». — А я должен был сказать «ты специально сделал так, чтобы мне было больно ходить»? — Аарон поставил стакан на тумбочку и посмотрел на Эндрю. В его взгляде не было ни злости, ни вызова. — Ты сделал. Я знаю зачем. Не вижу смысла обсуждать это каждое утро. Эндрю несколько секунд изучал его лицо, потом медленно кивнул. — Ты сегодня странный. — Я сегодня просто устал спорить, — Аарон встал и, стараясь не хромать, пошёл в душ. На пороге он обернулся: — Эндрю. — Что? — Спасибо, что вчера вечером обработал укусы. Крем помог. Некоторые перестали кровоточить. Эндрю замер. Его лицо на секунду потеряло привычное выражение хищного спокойствия — мелькнуло что-то уязвимое, почти растерянное. Он не ответил, но Аарон и не ждал ответа. Он закрыл за собой дверь в ванную.

***

Аарон включил воду и встал под душ. Горячие струи ударили по плечам, по укусам на лопатках, и он зашипел — не от боли, от контраста. Он стоял, закрыв глаза, позволяя воде течь по лицу, по шее, по ключицам. Потом посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Укусы на лопатках оказались хуже, чем он думал — кожа вокруг них была красной, припухшей, с чёткими отпечатками зубов. Тот, что на бедре, пульсировал при каждом движении. Он осторожно провёл пальцем по следам. Больно. Но не настолько, чтобы жаловаться. Аарон никогда не жаловался. Он помнил, как в детстве, когда приёмные родители смотрели на него с брезгливостью, когда сверстники дразнили за белые волосы и тонкие черты лица, он научился не показывать боли. Это умение теперь пригодилось. Когда он вышел из душа, Эндрю уже стоял у раковины — чистый, в одних джинсах, с полотенцем на плече. Белые волосы ещё влажные. — Я положил тебе водолозку, — сказал он, не оборачиваясь. — С высоким воротником. — Я видел, — ответил Аарон, вытираясь. — Спасибо. Эндрю повернулся к нему. Посмотрел — медленно, с головы до ног. Остановился на ключицах, на бёдрах, на каждом следе. — Ты краснеешь, — сказал он. — Вода была горячей, — ответил Аарон, но они оба знали, что это неправда. Эндрю шагнул к нему, положил ладони на его лицо — холодные, без перчаток — и поцеловал. Коротко, почти невесомо. — Я отвезу тебя, — сказал он. — Жди у двери через десять минут. Аарон кивнул. Он оделся в форму — тёмно-синие штаны, светло-голубую водолозку с высоким воротником, белый халат сверху. В зеркале он выглядел почти нормально. Почти. В прихожей Эндрю уже ждал — чёрные джинсы, чёрная футболка, чёрные перчатки. Он протянул Аарону его сумку. — Ты готов? — Нет, — честно ответил Аарон. — Но поехали.

***

Машина Эндрю. Аарон устроился на пассажирском сиденье, откинул голову на подголовник. Эндрю завёл двигатель, выехал с парковки. Всю дорогу до больницы он держал правую руку на колене Аарона — тяжелую, горячую даже через перчатку. Аарон смотрел в окно на просыпающийся город. Тишина в салоне была не напряжённой — спокойной, почти домашней. — Рука не затекла? — спросил Эндрю. — Мне нравится, — ответил Аарон, не открывая глаз. — Твоя рука. Она тяжёлая. Приятно чувствуется. Эндрю что-то тихо выдохнул — не то смешок, не то вздох облегчения. — Напомни, какое у тебя отделение? — Хирургия. — Хирургия, — повторил Эндрю. В его голосе проскользнула привычная тьма. — Кто твой куратор? — Доктор Моррисон. Женщина. Пятьдесят лет. Четверо детей. — Аарон наконец открыл глаза и повернул голову к Эндрю. — Успокойся. Я сам тебе всё расскажу. Кто посмотрел. Кто подошёл. Кто что сказал. Договорились? Эндрю резко повернул голову и посмотрел на Аарона. В его взгляде смешались недоверие и жадное ожидание. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — спокойно ответил Аарон. — Ты всё равно узнаешь. Я же вижу, как ты сканируешь меня каждый вечер. Лучше я скажу сам. Эндрю отвернулся к дороге, но его пальцы крепче сжали колено Аарона. — Хорошо, — сказал он через минуту. — Договорились. Он припарковался у больницы. Заглушил двигатель. Они сидели в тишине несколько секунд, и Аарон не торопился выходить. — Ты заберёшь меня в восемь? — спросил он. — В восемь, — подтвердил Эндрю. — Я буду ждать, — сказал Аарон и наклонился сам — поцеловать Эндрю. Быстро, но со вкусом. — Я люблю тебя. Эндрю замер. Аарон редко говорил это первым. — Я тебя тоже, — ответил Эндрю, и его голос сел. Аарон улыбнулся — едва заметно, уголками губ — и вышел из машины. Он направился к входу в больницу, чувствуя спиной взгляд Эндрю, и в этом взгляде не было тяжести. Было ожидание. Вечерней встречи. Аарон поймал себя на мысли, что тоже ждёт.

***

Ординаторская встретила Аарона запахом кофе и дезинфекции. Он нашёл дверь с табличкой «Доктор Моррисон», постучал и вошёл. За столом сидела невысокая женщина с короткими седыми волосами и острыми глазами — такими острыми, что казалось, она видит не только лицо собеседника, но и его кости, и мысли. — Аарон Миньярд, — представился он. — Интерн, ваша практика. — Знаю, — сказала она, поднимая голову. Осмотрела его с головы до ног — быстро, профессионально, оценивающе. — Садись. Сегодня у нас плановая операция — удаление желчного пузыря. Будешь ассистировать. Наблюдать, — поправилась она. Аарон кивнул, сел на стул и почувствовал, как укус на бедре коснулся жёсткой ткани. Он стиснул зубы, но не подал вида. Доктор Моррисон смотрела на него внимательно. — Ты бледный. — Недосып, — ответил Аарон. — Волнительный день. — Первый день практики, — понимающе кивнула она. — Бывает. Если станет плохо — скажи. Я не кусаюсь. Аарон почти улыбнулся. — Спасибо, — сказал он, и это прозвучало искренне.

***

Операционная же встретила его ярким светом, стерильностью и запахом, который Аарон любил — запах контроля, точности, жизни на грани. Здесь всё было подчинено строгим правилам: температура воздуха ровно двадцать градусов, влажность сорок процентов, никаких лишних предметов, никаких случайных движений. Аарон прошёл сквозь шлюз, надел стерильную шапочку, скрывающую белые волосы, маску, бахилы. Руки он мыл дважды — сначала с обычным мылом, затем с антисептическим раствором в течение пяти минут, как учили. Каждая секунда отдавалась пульсацией в укусах. Но он не торопился. Тщательность в обработке рук — первое, чему учат интернов. Второе — не падать в обморок при виде крови. Потом стерильный халат, перчатки — две пары, для надёжности. Аарон заметил, что его руки не дрожат. Хороший знак. В операционной уже ждали: медсестра пересчитывала салфетки, анестезиолог проверял показатели пациента на мониторе. Пациент — мужчина лет пятидесяти, лысеющий, с седой щетиной — уже спал под наркозом. Его тело было накрыто простынями, оставляя открытым только живот — жёлтоватый, с выступающими рёбрами и следами от старой операции. Доктор Моррисон вошла следом, уже полностью облачённая. Она встала у операционного стола, развернула к себе экран лапароскопа. — Аарон, иди сюда, — позвала она. Аарон встал рядом, чуть позади её правого плеча. Боль в пояснице напомнила о себе, но он уже знал — надо просто перетерпеть. — Сегодня делаем лапароскопическую холецистэктомию, — начала доктор Моррисон, не отрываясь от подготовки инструментов. — Видишь аппарат? Это лапароскоп — камера с источником света. Через маленький разрез мы вводим её в брюшную полость. Она указала на троакары — длинные тонкие трубки с острыми концами. — Для стандартной лапароскопической операции мы делаем три, иногда четыре прокола. Их ещё называют «портами». Смотри, — она поднесла инструмент к животу пациента, показывая движениями, не касаясь. — Первый порт — через пупок. Самый незаметный, потом рубец почти не виден. Туда идёт камера. Второй — под мечевидным отростком грудины, сюда пойдёт инструмент для захвата желчного пузыря. Третий — справа по среднеключичной линии. Туда вводят диссектор — это инструмент, которым мы отделяем пузырь от печени. Иногда нужен четвёртый — для ретрактора, который отодвигает печень, но сегодня обойдёмся тремя. Аарон смотрел, впитывая каждое слово. Он знал теорию — учил анатомию по ночам, листал атласы, смотрел видео операций. Но видеть это вживую, стоя в двух шагах от живого тела, было совсем иначе. — Чем меньше проколов, тем быстрее восстановление, — продолжала доктор Моррисон, беря скальпель. — Но и сложнее хирургу. Инструменты конкурируют за пространство, камера может мешать, угол обзора ограничен. Поэтому нужна практика. Много практики. Она сделала первый разрез — в пупке. Кровь выступила тонкой линией, медсестра тут же промокнула её салфеткой. Доктор Моррисон ввела троакар, потом через него — трубку с камерой. На экране загорелось изображение — розово-красная слизистая, блестящая от влаги, петли кишечника, печень тёмно-бордовым массивом. — Видишь? — она указала пальцем в экран. — Это печень. А это — желчный пузырь. Похож на маленькую грушу, да? Но внутри у пациента камень, который забил проток. Весь орган воспалён, стенки утолщены. Она сделала второй прокол — под грудиной, потом третий — справа. Инструменты вошли в брюшную полость, и на экране появились щипцы. — Аарон, ближе, — сказала она. Он сделал шаг вперёд. Боль резанула по пояснице, но он уже знал — надо просто перетерпеть. Его лопатки горели, но под водолозкой и халатом этого не было видно. — Смотри сюда, — доктор Моррисон указала на экран. — Видишь этот слой? Соединительная ткань между пузырём и печенью. Называется листок брюшины. Её нужно аккуратно разделить. Не торопись. Торопливость в хирургии — это трупы. Она работала диссектором — тонким инструментом с наконечником, похожим на крючок. Движения были мелкими, точными, почти ювелирными. Аарон заметил, что она дышит в такт своим движениям — вдох, отсечение, выдох, отодвигание. — Хочешь попробовать подержать камеру? — спросила она. Аарон поднял на неё глаза. — Я могу? — Ты учишься. — Она отошла в сторону, освобождая место. — Давай. Медленно. Камера идёт синхронно с инструментами. Куда смотрит камера — туда идут руки хирурга. Если потеряешь обзор — хирург ослепнет. Понял? Аарон кивнул, сглотнул и встал на её место. Операционная медсестра подала ему камеру. Он взял её — инструмент оказался тяжелее, чем он думал, около килограмма, и нужно было держать его так, чтобы не дрожать, но и не давить на ткани пациента. Он смотрел на экран и двигал камерой плавно, точно, синхронно с движениями скальпеля доктора Моррисон. Она работала теперь его глазами. Аарон чувствовал это — странную связь: его рука направляет её взгляд, от его терпения зависит, увидит ли она нужную артерию, заметит ли лишнюю каплю крови. — Неплохо, — сказала доктор Моррисон через минуту. — Ты делал это раньше? — Нет, — ответил Аарон, не отрываясь от экрана. — Но я много тренировался на симуляторах. Три месяца, по два часа каждый вечер. — Это видно. У тебя руки не дрожат. — Дрожат, — сказал Аарон честно. — Я просто стараюсь, чтобы это было не заметно. Доктор Моррисон хмыкнула — что-то одобрительное. Операция заняла три часа. За это время Аарон успел увидеть, как отделяют желчный пузырь от печени, как пережимают пузырную артерию и проток клипсами, как отсекают орган и вынимают его через один из портов — камень внутри оказался размером с грецкий орех, жёлтый, шершавый. Аарон подумал, что боль от такого камня, наверное, адская — как от самых глубоких укусов Эндрю. Когда они закончили сшивать порты — по одному шву на каждый, тонкой нитью, которая рассосётся сама через месяц — доктор Моррисон похлопала его по плечу. Именно там, где под водолазкой скрывался укус номер девять — самый глубокий на лопатке. Аарон внутренне зашипел, но лицо не изменил. Только зубы сжал чуть сильнее. — Ты молодец, — сказала она. — Держался хорошо. Завтра будешь стоять у стола ближе. Может быть, даже подержишь диссектор. — Спасибо, — сказал Аарон. В коридоре, когда она ушла, он прислонился к стене и выдохнул. Боль в плече отдавалась в шею, в ключицы, в лопатки. Он закрыл глаза на несколько секунд, позволяя телу привыкнуть к тому, что операция закончена, напряжение спало. Потом выпрямился и пошёл в ординаторскую заполнять документы.

***

В столовой к Аарону подсел Джейкоб, интерн с тёмными волосами и карими глазами. Он улыбался широко и легко — как человек, который ещё не видел в этой больнице ничего страшного. — Ты новенький? Я тебя раньше не видел. — Первый день. Хирургия. — О, Моррисон? — Джейкоб присвистнул. — Она строгая, но справедливая. Не бойся. — Я не боюсь, — спокойно сказал Аарон. Он откусил кусок хлеба, прожевал, запил водой из бутылки. Джейкоб посмотрел на него внимательнее. На белые волосы, на бледное лицо, на спокойные руки. Что-то в этом взгляде изменилось — может быть, уважение. — Слушай, а лапароскопию сегодня делали? Как тебе? Я на первой операции чуть не упал, когда кровь брызнула. А ты стоишь как каменный. — Я готовился, — ответил Аарон. — Кровь не страшно. Страшно, когда нарушается ритм. Когда хирург начинает торопиться. Моррисон никогда не торопится. Это хороший урок. Джейкоб кивнул, явно впечатлённый. — Сегодня после смены в бар собираемся. Хочешь? Отметим твой первый день. — Не могу, — Аарон почти улыбнулся. — Меня встречают. — Девушка? — Парень, — без тени смущения ответил Аарон. — Он ждёт меня в восемь. Если я опоздаю — будет волноваться. Джейкоб присвистнул. — Счастливчик. Ладно, в другой раз. — Он встал, взял поднос. — Кстати, выглядишь ты круто. Не каждый в первый день так держится. — Спасибо, — сказал Аарон. Джейкоб ушёл. Аарон остался один и доел свой суп. Под водолазкой горели укусы, но он почти привык. Боль уже не была чужой — она стала частью его, как пульс или дыхание. Эндрю всегда говорил, что боль — это просто сигнал. И что Аарон умеет читать этот сигнал лучше, чем кто-либо.

***

После обеда начался обход. Аарон заходил в палаты, проверял швы, заполнял карты, слушал жалобы пациентов. И с каждым новым пациентом замечал одно и то же — люди тянулись к нему. Мистер Хендерсон, 78 лет, лежал с переломом шейки бедра. Он пожал Аарону руку сухой, тёплой ладонью и сказал, что у Аарона лицо ангела. «Такие белые волосы бывают только у ангелов», — добавил он, и Аарон не стал спорить. Миссис Патель, сорока двух лет, после удаления аппендикса, назвала его сыном и попросила посидеть рядом с ней пять минут. Аарон сел на край кровати, и она рассказывала о своих детях, которые живут в другом городе и не могут приехать. Он слушал, кивал, и почему-то это не раздражало — только согревало где-то в груди. Близнецы Джек и Лео, семь лет, попали в больницу с бронхитом. Когда Аарон вошёл, они одновременно подняли головы и закричали: «Дядя доктор с белыми волосами!» Потом потребовали, чтобы он пришёл завтра снова и принёс им наклейки. Аарон пообещал, хотя наклеек у него не было. Он решил купить их по дороге домой. Но два случая он запомнил особенно ярко. Софи, 6 лет Девочка лежала в детском отделении с аппендицитом. Тёмные косички разметались по подушке, веснушки на носу смотрелись неуместно на бледном лице. Она не плакала — просто смотрела в потолок усталыми глазами. Её руки лежали поверх одеяла, тонкие, с синими прожилками вен — как у старушки, хотя ей было всего шесть. Аарон вошёл вместе с доктором Моррисон. Поздоровался. Проверил шов — аккуратный, без покраснений. Записал температуру. Девочка не реагировала, только моргнула, когда он прикоснулся к её животу стетоскопом. — Софи, ты молодец, — сказал он, убирая стетоскоп. — Хорошо заживает. Скоро поедешь домой. Девочка вдруг села на кровати, наклонила голову и уставилась на него с внезапным интересом. Глаза её загорелись — первый раз за три дня, как заметила медсестра. — Ты красивая, — сказала она серьёзно. — Ты похожа на принцессу. Аарон замер. Он открыл рот, чтобы сказать стандартное «я мужчина, ты ошиблась», но Софи не дала. — У принцесс такие белые волосы, — продолжила она, не отрывая взгляда. — И такие нежные лица. Ты точно принцесса. Ты спишь в хрустальном гробу? Тебя нужно поцеловать, чтобы проснулась? Как в сказке про Спящую красавицу. Доктор Моррисон прикрыла рот рукой. Медсестра отвернулась к окну, но её плечи тряслись. Аарон почувствовал, как к лицу приливает тепло — кажется, он краснел. Это случалось редко, но сейчас он был рад, что маска скрывает половину лица. — Софи, — мягко сказал Аарон. — Я не принцесса. Я мужчина. И я врач. Девочка нахмурилась, как будто он сказал что-то очень глупое и немного обидное. — Ну и что, — отрезала она с такой интонацией, будто спорила с родителями, которые не хотели покупать ей сладкое. — Моя мама говорит, что мальчики тоже могут быть принцессами. И вообще, — она скрестила руки на груди, — ты не можешь запретить мне называть тебя принцессой. Это моя больничная кровать. Мои правила. Аарон сдался. Не потому, что не мог спорить — он умел спорить, особенно с Эндрю. А потому, что не хотел. Почему-то эта девчонка с веснушками и выпавшим передним зубом напомнила ему о чём-то важном. О том, что мир не обязан смотреть на него так, как он привык. Иногда быть принцессой — это не оскорбление, а подарок. — Хорошо, Софи, — сказал он, и в его голосе появилась непривычная мягкость. — Я — принцесса. Но только в этой палате. Договорились? — Договорились, — девочка кивнула с видом королевы, подписывающей указ. — Принцесса Аарон, можно мне ещё мороженого? У меня после операции горло болит, и медсестра сказала, что холодное помогает. — Я спрошу у медсестры, — серьёзно ответил Аарон. — Но только одно. А то живот заболит. Она улыбнулась ему — широко, щербато, счастливо — и Аарон почувствовал, как в груди что-то тёплое разливается. Боль в укусах стала тише. Или просто перестала иметь значение. В коридоре доктор Моррисон покачала головой. Её глаза за стеклами очков смеялись. — Она ни с кем не разговаривала три дня. Совсем. Молчала, смотрела в потолок, даже на маму не реагировала. А тут — принцесса Аарон, мороженое, хрустальный гроб. — Она посмотрела на него внимательно, как будто видела впервые. — Ты, кажется, нашёл общий язык с самой сложной пациенткой в этом отделении. — Я начинаю привыкать, — вздохнул Аарон. — К тому, что ты принцесса? — Ко всему. — Он помолчал. — К тому, что люди бывают разными. Иногда они видят во мне то, чего я сам в себе не вижу. Доктор Моррисон похлопала его по плечу — на этот раз по здоровому, левому. Аарон внутренне выдохнул с облегчением. — Это называется эмпатия, Аарон. Из неё вырастают хорошие врачи. Иди дальше, у тебя ещё три палаты. Маркус, 19 лет Парень со скейтом лежал с переломом лучевой кости. Высокий, загорелый, с татуировкой на предплечье — дракон, обвивающий пламя. Когда Аарон вошёл, Маркус листал телефон, но поднял голову и замер. Его палец завис над экраном. — О, — сказал он, и его лицо расплылось в улыбке. — Привет. — Здравствуйте, — ответил Аарон, подходя к кровати. — Я проверю гипс. Как рука? Не болит? Пальцы двигаются? Он осматривал повязку, проверял капиллярный кровоток в пальцах — нажал на ногтевую пластину, посмотрел, как быстро возвращается цвет. Записал показатели. И всё это время чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, изучающий, слишком откровенный для первого знакомства. — Слушай, — сказал Маркус, когда Аарон закончил и начал заполнять карту. — Я понимаю, что ты врач и всё такое, но… Аарон поднял голову. — Но? — У тебя такие красивые волосы, — выпалил Маркус. — Я сначала подумал, что ты девушка. Извини, если обидел. — Не обиделся, — спокойно сказал Аарон. Он привык к этому. Белые волосы, тонкие черты лица — многие ошибались. Раньше это бесило, теперь — просто факт. — И лицо у тебя… как у принцессы из фэнтези, — продолжал Маркус, набирая смелости. Он сел на кровати, улыбаясь уже в полную силу — уверенно, нагловато, как человек, который привык получать то, что хочет. — Принцесса Аарон, не хочешь оставить свой номерок? После выписки? Может, сходим куда-нибудь? Кофе, кино, скейт-парк. Я научу тебя кататься. Аарон посмотрел на него. Маркус явно не шутил. Парень ждал ответа, и в его глазах горел неподдельный интерес — не только к внешности, но и к нему самому. Это не было просто «ты красивый, давай переспим». Там было что-то ещё. Любопытство. Желание узнать. — У меня есть парень, — сказал Аарон ровно, без вызова, без смущения, без привычной защиты в голосе. — Мы живём вместе. Маркус замер. Его улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью, а потом искренним смущением. Он покраснел — ярко, до корней волос, даже уши стали розовыми. — Ох. Чёрт. Извини. — Он потёр затылок свободной рукой, не зная, куда девать глаза. — Я правда не знал. Ты… ты просто выглядишь… ладно, это звучит глупо. Извини, ещё раз. Я не хотел… Я не знал. Аарон смотрел на него — на этого большого парня со скейтом, с татуировкой дракона, с уверенной улыбкой, которая вдруг рассыпалась в пыль. Сейчас Маркус был похож на нашкодившего щенка, который только что нагадил на ковёр и не знает, как это исправить. — Ничего страшного, — ответил Аарон. — Ты не мог знать. Рука заживёт через две недели. Приходи на снятие гипса, я уже буду здесь. — Приду, — пообещал Маркус, глядя в пол. — И… спасибо, что не высмеял. Некоторые бы… знаешь. — Знаю. — Аарон записал что-то в карту. — Ничего. Бывает. Он вышел из палаты. В коридоре он остановился на секунду и почти улыбнулся. Потому что мог бы обидеться. Мог бы холодно отчитать парня за неуместный флирт, сказать что-то едкое, заставить чувствовать себя ничтожеством. Но Маркус извинился сразу, без давления, без попыток переубедить, без дурацкого «ты просто не пробовал с нормальным парнем». Просто — ошибся, признал, отступил. Взрослый поступок для девятнадцати лет. Аарон чувствовал странное облегчение. Мир не всегда хочет отнять у него то, что принадлежит ему. Иногда люди просто ошибаются. Иногда за ошибкой следует извинение. Иногда можно отпустить ситуацию без боя. Он пошёл дальше, на обход, чувствуя, как укусы напоминают о себе с каждым шагом. Но теперь это было просто напоминание . Которое говорило: ты жив. Ты нужен. И кто-то тебя ждёт.

***

Аарон вышел из больницы ровно в восемь. Вечер был тёплым, но не душным. Над городом висели низкие облака, подсвеченные снизу жёлтым светом фонарей. Фонари освещали парковку, и он сразу увидел чёрную машину Эндрю — на том же месте, что и утром. Эндрю стоял у капота, прислонившись бедром к бамперу. Чёрная футболка, белые волосы, руки в перчатках скрещены на груди. Он высматривал Аарона в толпе — напряжённо, хищно, как будто каждую секунду, пока Аарона не было рядом, что-то могло случиться. В его позе не было расслабленности. Была готовность. К чему угодно. Аарон улыбнулся — широко, открыто, так, как улыбался только дома. Не для пациентов. Не для коллег. Только для Эндрю. Он пошёл к нему. Не хромая, но напряжённо — потому что тело всё ещё болело, и каждый шаг отзывался в укусе на бедре. Правая нога слушалась хуже левой, но он шёл ровно. Он научится. Он уже почти научился. Эндрю сделал шаг навстречу. Взял его за талию — осторожно, пальцы легли чуть выше укусов на пояснице, там, где боль была терпимой — и притянул к себе. Поцеловал. Прямо у входа в больницу. Под камерами. Под фонарями. На глазах у всех, кто выходил из смены. — Ты не опоздал, — сказал Эндрю, отстраняясь. — Я обещал, — ответил Аарон.

***

Когда они отъехали, Эндрю положил руку на колено Аарона. Не спрашивая разрешения. Не проверяя границы как сегодня утром. Просто — как само собой разумеющееся. Его пальцы через ткань штанов нашли укус на бедре — тот самый, двадцатый, самый глубокий. Надавили чуть сильнее — не больно, просто тактильно. — Рассказывай, — сказал он. — Кто смотрел. Кто подходил. Кто говорил. Аарон откинулся на сиденье и закрыл глаза. Тело гудело, но он чувствовал под пальцами Эндрю тепло — знакомое, живое, своё. И боль становилась тише. — Сегодня было много, — начал он. — Мистер Хендерсон пожал мне руку. Доктор Моррисон похлопала по плечу. Дважды. Близнецы обнимали за талию. Обычное. — Необычное? — голос Эндрю стал на полтона ниже. — Шестилетняя девочка, Софи, — Аарон улыбнулся воспоминанию. — Она назвала меня принцессой. Сказала, что я похожа на принцессу из сказки, которая спит в хрустальном гробу, и меня нужно поцеловать, чтобы проснулась. Потом добавила, что мальчики тоже могут быть принцессами, и запретила мне спорить, потому что это её больничная кровать и её правила. Эндрю молчал. Аарон повернул голову и увидел, что Эндрю смотрит на дорогу, но уголки его губ подрагивают. Это было похоже на подавленную улыбку — редкое зрелище, доступное только Аарону. — Она назвала меня "Принцессой Аарон", — продолжил Аарон. — И попросила мороженого. Я пообещал спросить у медсестры. Завтра принесу ей наклейки с принцессами. Мне кажется, она оценит. Эндрю вдруг усмехнулся — тихо, почти беззвучно, только выдох и короткое движение губ. Потом наклонился ближе к уху Аарона, и Аарон почувствовал его тёплое дыхание — такое знакомое, такое родное, смешанное с запахом кофе и мятной жвачки. — Принцесса Аарон, — прошептал Эндрю, и в его голосе смешались насмешка, нежность и что-то опасное, глубокое, от чего мурашки побежали по затылку. — Может, мне тоже поцеловать тебя в хрустальном гробу? Или ты предпочитаешь, чтобы я будил тебя каждое утро своими укусами, как сегодня? Мурашки пробежали по спине Аарона, спустились ниже по позвоночнику. Не от страха. От чего-то другого, чему он ещё не мог дать названия. От того, что Эндрю был единственным человеком, который мог превратить боль в ласку, а ласку — в признание. — Прекрати, — сказал он, но без злости. Скорее устало, с оттенком разрешения. — Не прекращу, — шепнул Эндрю, выпрямляясь. — Моя принцесса. Которая работает в хирургии и не боится вида крови. — Я не принцесса, — устало сказал Аарон, но его губы снова тронула улыбка. — Для Софи — принцесса, — пожал плечами Эндрю. — Для меня — тоже. Только моя. Аарон не ответил. Только выдохнул через нос. — Дальше, — сказал Эндрю, возвращая руку на колено Аарона. Пальцы сжались — не больно, просто напоминая: я здесь, я слушаю, я никуда не ушёл. — Кто ещё? — Маркус, девятнадцать лет. Перелом руки. — Тот, который назвал твои руки нежными? — в голосе Эндрю снова появилась сталь. Аарон почувствовал, как пальцы на его колене напряглись, стали жёстче. — Нет, тот самый, — спокойно сказал Аарон. — Он перепутал меня с девушкой. Сначала сказал, что у меня лицо как у принцессы из фэнтези. Потом спросил номер телефона. Сказал, что научит меня кататься на скейте. — Убью, — ровно сказал Эндрю. — Не убьёшь, — так же ровно ответил Аарон. — Я сказал, что у меня есть парень и мы живём вместе. Эндрю напрягся. Его пальцы на колене Аарона сжались сильнее — на грани боли, на грани того порога, после которого Аарон обычно говорил «хватит». Но он не сказал. Позволил. — И что он? — голос Эндрю был тихим, опасным. — Извинился. Сразу. Покраснел, начал мямлить, сказал, что не знал. Пообещал прийти на снятие гипса через две недели и больше не спрашивать номер. Тишина. Машина ехала по тёмной улице, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт. Эндрю выдохнул — медленно, сдерживаясь, как будто внутри него что-то боролось с желанием развернуть машину и поехать обратно, найти этого Маркуса и объяснить ему правила. — Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо, что отстал. — Пауза. — Что ты чувствовал? — Странно, — честно ответил Аарон. — Сначала неловко. Потом… облегчение. Он не спорил. Не давил. Просто извинился и отстал. Без попыток переубедить, без «ты просто не пробовал с девушкой», без «может, вы просто друзья». Просто — извини, ошибся, отстаю. Эндрю кивнул. Его пальцы на колене Аарона расслабились, вместо сжатия — просто тепло. — Ты сказал ему правду. — Да. Что у меня есть парень. — Что мы живём вместе. — Да. — Я люблю тебя, — сказал Эндрю. Это прозвучало не как признание — как констатация факта. Как подпись под документом. — Знаю, — ответил Аарон.

***

Они зашли в квартиру. Эндрю закрыл дверь на все замки — привычка, от которой он не мог избавиться и не хотел. Щелчок защёлки, поворот ключа, цепочка. Безопасность. Аарон снял халат, повесил на вешалку. Потом замер у зеркала в прихожей. Водолозка скрывала укусы, но он знал, что они там. Каждый. Он насчитал их сегодня не меньше десяти раз — в перерывах между пациентами, в лифте, в ординаторской, когда никто не видел. Двадцать точек на его теле, двадцать напоминаний. Эндрю подошёл сзади. Положил руки на его плечи — в перчатках, потому что ещё не снял. — Сними их, — попросил Аарон, глядя на их отражение. — Нет, — ответил Эндрю. — Пожалуйста. — Нет. Но через секунду он сам стянул перчатки — резко, с каким-то раздражением на себя, как будто делал не то, что хотел, но то, что нужно. Бросил на тумбочку. И снова положил руки на плечи Аарона — уже голыми пальцами. Тёплыми. Чуть влажными от перчаточной духоты. — Ты весь день носил их, — сказал Эндрю, проводя пальцами по укусам на лопатках — через ткань водолозки, но Аарон всё равно чувствовал каждое прикосновение. Каждый след. — И не жаловался. — Я обещал, — ответил Аарон, глядя на их отражения в зеркале. Своё лицо — усталое, бледное, с тенями под глазами. И лицо Эндрю за его плечом — сосредоточенное, почти торжественное. Эндрю наклонился, поцеловал его в затылок — туда, где под волосами скрывался четвёртый укус, самый незаметный, но не менее болезненный сделанный вчера вечером. — Принцесса Аарон, — прошептал он в кожу. — Которая спит не в хрустальном гробу, а в моей постели. — Эндрю. — Которая просыпается не от поцелуя принца, а от боли в двадцати местах. — Хватит. — Которая всё равно говорит мне «спасибо» за то, что я обрабатываю её раны. Аарон развернулся к нему лицом. Посмотрел в глаза — тёмные, внимательные, полные той странной смеси ярости и нежности, которую никто, кроме Аарона, не умел читать. В этих глазах было всё: собственничество, страх потерять, желание защитить и одновременно уничтожить любого, кто посмеет приблизиться. — Ты закончил? — спросил Аарон. — Нет, — ответил Эндрю. Он взял лицо Аарона в ладони — холодные, длинные пальцы легли на скулы, большие пальцы провели по нижней губе — и прижался лбом к его лбу. — Ты — моя принцесса. И мой мужчина. И мой врач. И единственный человек в мире, который выносит меня таким. Аарон закрыл глаза. Ему было двадцать три, он был интерном в отделении хирургии, у него было двадцать укусов на теле и парень, который называл его принцессой и имел на это полное право. — Ты ненормальный, — сказал Аарон. — Я знаю, — прошептал Эндрю. — Но ты меня любишь. — Знаю. Они стояли так, в полутьме прихожей, у зеркала, в котором отражались двое — один с белыми растрепанными волосами, второй с багровыми следами на шее, которые уже начали желтеть по краям. И это было правильно. Это было их «правильно».

***

Позже, когда они лежали в кровати, Эндрю гладил спину Аарона — медленно, успокаивающе, кончиками пальцев обходя укусы, как будто пересчитывал их заново. Его ладонь была горячей, движения — ритмичными. — Завтра у тебя снова смена, — сказал он. — Да. — Аарон лежал на животе, голова повёрнута в сторону Эндрю, глаза закрыты. — Я отвезу тебя. — Хорошо. — И заберу в восемь. — Я буду ждать. Эндрю поцеловал его в затылок — туда, где кожа была тонкой, где под волосами прятался незаметный след. Поцелуй был лёгким, почти воздушным. — Если кто-то ещё назовёт тебя принцессой — скажи им, что у тебя уже есть тот, кто будит тебя поцелуями. — Укусами, — поправил Аарон, не открывая глаз. — Укусами, — согласился Эндрю. — Это почти одно и то же. Аарон тихо рассмеялся — устало, счастливо, выдыхая весь этот день вместе с воздухом из лёгких. Двадцать укусов, одна операция, одна шестилетняя принцесса, один смущённый скейтер, один Эндрю, который ждал у входа. — Я люблю тебя, Эндрю. Эндрю замер. Его рука остановилась на середине спины Аарона. Аарон говорил это первым уже второй раз за день — и для Эндрю это всё ещё было чем-то невероятным. Каждый раз как первый. — Я тебя тоже, — ответил он, прижимая Аарона крепче, утыкаясь носом в его волосы, вдыхая запах больничного шампуня и дезинфекции, который, казалось, въелся в кожу. — Моя принцесса. — Спокойной ночи, — сказал Аарон. — Спокойной ночи, — ответил Эндрю. В темноте, под тихое дыхание, двадцать укусов пульсировали в такт сердцу Аарона — горячие, болезненные, любимые. Напоминание: он не один. У него есть тот, кто встречает его в восемь у входа. Кто называет его принцессой, когда никто не слышит. Кто никогда не позволит никому причинить ему боль — потому что эта привилегия принадлежит только Эндрю. И этого было достаточно.

"Продолжение следует"