Сладкий яд

— А где моя любимая крестница? Этот голос Лиза узнает из миллиона. Низкий, чуть с хрипотцой, с вечной усмешкой, которая прячется в конце каждой фразы. Голос человека, который никогда не умел сидеть на месте и, кажется, не собирается учиться даже под сорок. — Дядя Леша! Лиза вылетает из комнаты, забыв про разбитую губу, про синяки, про всё на свете. Потому что дядя Леша — это ее детство. Это его колючая щетина, которой он елозил по ее щеке, когда она была маленькой. Это его вечные «да ладно, выдумываешь», когда она плакала из-за разбитых коленок. Это его «крепче, малышка, ты же боец», когда она впервые вышла на ковер. Он стоит в прихожей, разуваясь, и даже со спины — мощный, широкоплечий, с неизменной кожаной курткой, которую носит уже лет двадцать, потому что «нахрен эти понты». Рядом с ним возится с пакетами Паша, что-то ворчит про внезапные визиты без предупреждения. Леха оборачивается. И в следующую секунду ее сносит медвежьими объятиями. — Ох ты ж, — он поднимает ее как пушинку, хотя она весит под шестьдесят и ростом почти с него. — Кто это тут у нас вымахал? Смотреть страшно! Пашка, ты глянь, она ж тебя скоро перерастет! — Поставь, — давится смехом Лиза, хотя внутри все расплывается от тепла. — Поставь, задушишь! — Ага, щас, — он сжимает сильнее, и она чувствует, каким же он все еще крепким остался. Несмотря на годы. Несмотря на Чернобыль. Несмотря на все, что они там пережили. — Соскучился, чертовка. — Я тоже, — выдыхает Лиза ему в плечо. Он ставит ее на пол, отстраняется, берет за плечи, осматривает. Внимательно. С прищуром. И вдруг лицо меняется. Смешливые морщинки разглаживаются, глаза становятся жесткими. — Не понял. Это че? Лиза понимает поздно. Разбитая губа. Синяк под глазом, который она пыталась замазать тоналкой. Ссадина на скуле. — Спарринг, — говорит она быстро. — Обычное дело. — С кем? — Леха смотрит на нее так, что мурашки бегут по спине. Он не злой. Он опасный. Это в нем всегда было. Весельчак, балагур, отчаянная голова, но когда надо — взгляд становится таким, что лучше не попадаться под руку. — Лех, забей, — Паша подходит ближе, пытается разрядить обстановку. — Девчонка тренируется, бывает. — Бывает, — Леха не отводит взгляда от Лизы. — С кем, спрашиваю? Лиза молчит. Потому что сказать правду — значит открыть ящик Пандоры. А врать дяде Леше — бесполезно. — С каким-то козлом, — вдруг раздается из глубины коридора голос Ани. Она стоит, опершись о косяк, смотрит на мужа с той самой улыбкой, которую хранит только для него. — Леш, иди сюда, пока ты всех не перепугал. — Ань, я сейчас... — Иди сюда, сказала, — голос жены действует безотказно. Леха бросает на Лизу последний взгляд — «мы еще поговорим» — и идет к Ане, которая тут же обнимает его, что-то шепчет на ухо, уводит на кухню. Лиза выдыхает. — Ну и вид у тебя, — Паша подходит, осторожно трогает ее подбородок, поворачивает лицо к свету. — Мазать надо было. — Мазала. — Плохо мазала. Она отстраняется, поправляет футболку. В ребрах все еще ноет, там, где Саша давил коленом. Но сейчас она чувствует только одно — стыд. Не перед отцом. Перед Лехой. — Он узнает, — тихо говорит она. — Ты же знаешь дядю Лешу. Он узнает. — Не узнает, — Паша качает головой. — Я поговорю с ним. — Пап... — Лиз, — он берет ее за плечи, смотрит в глаза серьезно. — Я сказал. Я поговорю. Ты пока иди, умойся. И в следующий раз... будь аккуратнее. В последней фразе — не только про спарринг. Она слышит. С кухни доносится гул голосов. Леха что-то рассказывает, Аня смеется. Жизнь возвращается в дом, наполняет его звуками, которых так не хватало в тишине последних дней. Лиза идет в ванную, смотрит на себя в зеркало. Разбитая губа, синяк под глазом, ссадина на скуле. И следы пальцев на запястьях — от Саши. И на шее — тоже от него. Она касается губ. Помнит его вкус. Его дыхание. Его — «это не конец». — Ну и что мне с тобой делать, Костенко? — шепчет она в зеркало. Зеркало молчит. А где-то в гостиной дядя Леша уже разливает по рюмкам, и его голос гремит на весь дом: — За встречу, ребята! За нас! За Чернобыль, мать его! Лиза улыбается, и морщится от боли в разбитой губе. — За Чернобыль, — шепчет она. — Это вы зря. Он еще не отпустил никого. Тем временем в тренажерном зале, который Сергей Александрович оборудовал на первом этаже особняка, Саша изматывал себя до хруста в суставах. Он уже час гонял железо. Подход за подходом, повторение за повторением. Жим лежа — сто двадцать. Еще. Сто тридцать. Еще. Сто сорок — штанга дрожит, жилы на шее вздуваются, но он выжимает, выжимает, выжимает, пока перед глазами не начинают плыть круги. Перекладина. Подтягивания до отказа, пока пальцы не начинают разжиматься сами. Брусья. Отжимания с весом, пока в груди не начинает гореть так, что хочется выть. Ничего не помогает. Эта чертова энергия никуда не уходит. Она сидит в мышцах, в крови, в каждой гребанной клетке. Она требует выхода, требует действия, требует... ее. Саша срывается с турника, идет к груше — новой, которую повесили взамен вчерашней — и начинает бить. Без техники, без счета. Просто месить кожу, чувствовать, как костяшки разбиваются, как по пальцам течет что-то горячее и липкое. Перед глазами — она. Ее глаза, когда она нависала над ним. Черные. Абсолютно черные. Глаза, в которых не было ничего человеческого. И сила, которой не может быть у человека. Ее губы. Те самые, разбитые, с привкусом крови. Когда он целовал ее. Когда вжимал в стену, чувствуя, как она царапается, кусается, отвечает. Когда понял, что готов разорвать ее на месте. Или быть разорванным. Ему было все равно. — Твою мать, — выдыхает Саша, останавливаясь. Груша раскачивается перед ним, вся в темных пятнах. Его кровь. Он смотрит на разбитые костяшки и чувствует облегчение. Больно. Хорошо. Он отходит к скамье, садится, наматывает на руку бинт, туго, до онемения. В голове — не только она. Еще одна мысль, которая гложет, сверлит, не отпускает. Она будет копать. Она же Вершинина. Она уже копает. Он видел ее лицо сегодня в зале — она знает про отца. Знает про Чернобыль. Знает про долг, который ее семейство должно его семейству. Или наоборот? Он уже не разбирается в этой херне. Но она начнет копать глубже. А там... Саша сжимает бинт так, что пальцы белеют. Там его мать. Та самая, о которой он никогда никому не рассказывал. Которую стыдно вспоминать. Которую он сам знает только по отцовским обрывкам и больничным картам, что удалось вытащить много лет назад. Ей будет плевать на отца. На криминал. На Чернобыль. Она узнает, от кого он родился, и тогда... Он представляет ее лицо. Как она будет смотреть. С презрением? С жалостью? С отвращением? Или, что хуже, с пониманием? С тем самым спокойным холодным пониманием, от которого хочется провалиться сквозь землю. «Сын шлюхи. Сын проститутки, которая сдохла от СПИДа, потому что трахалась с кем попало. Вот кто ты, Костенко. Вот почему ты такой. Кровь не врет». Саша срывается с места, снова подходит к груше. Бьет. Раз, другой, третий. Бинты темнеют, пропитываются кровью, но он не чувствует боли. Он чувствует другое — страх. Ебаный, липкий, детский страх. Тот самый, который он испытывал в четыре года, когда отец таскал его по больницам и врачи брали кровь на ВИЧ. Когда он не понимал, почему другие дети не проходят через это. Почему он один. Он боится, что она узнает. Не потому что стыдно. Потому что тогда... тогда она будет знать его настоящего. Не сына Костенко, не мажора, не придурка, который считает себя крутым. А того мальчика, который каждые три месяца сдавал кровь, чтобы убедиться, что не сдохнет, как его мать. Который до сих пор просыпается в холодном поту, когда ему снится игла. Который ненавидит себя за то, что вышел из шлюхи. Саша останавливается. Груша замирает. Он смотрит на свои руки. Кровь капает на пол. Красная, человеческая, обычная. — Если она узнает... — шепчет он в тишину зала. Что? Что он сделает? Ударит? Заставит молчать? Или сбежит, как делал всегда, когда кто-то подходил слишком близко? Он не знает. Он вообще ничего не знает про эту девчонку. Кроме того, что она сводит его с ума. Что он хочет ее одновременно убить, трахнуть и защитить от всего мира. Что он готов разрыдаться от одного ее взгляда. Что она первая, кто посмотрел на него как на равного. Не как на сына Костенко. Не как на инструмент. Не как на младенца от шлюхи. А как на врага. Как на угрозу. Как на мужчину. И это единственное, что имеет значение. Саша срывает с рук окровавленные бинты, бросает их на пол. Идет к выходу, по пути пиная штангу, которая с грохотом улетает в стену. Он поднимается наверх, заходит в свою комнату, закрывается. Смотрит в потолок. В кармане вибрирует телефон. Отец. Пять пропущенных. Он не отвечает. Сейчас ему плевать на отца. Плевать на долги. Плевать на Чернобыль. Плевать на всё. — Не копай, — шепчет он в пустоту. — Пожалуйста. Не копай. Это слово — «пожалуйста» — застревает в горле. Он никогда никого ни о чем не просил. А сейчас просит. Ту, которая даже не знает, что он существует без нее. Телефон вибрирует снова. Саша сбрасывает. Ложится на кровать, закрывает глаза. Перед ними — она. Ее черные глаза. Ее пальцы на его горле. Ее губы, прикушенные в поцелуе. И одна мысль, самая страшная: А что, если ей будет все равно? Что, если она узнает и не отшатнется? Что, если она посмотрит на него теми же холодными глазами и скажет: «И что?»? Он не знает, что хуже. Саша закрывает глаза, сжимает кулаки так, что из разбитых костяшек снова сочится кровь. — Вершинина, — шепчет он в темноту. — Что ты со мной делаешь? Ответа нет. Только гул в ушах и тяжелое дыхание. И чувство, что он уже проиграл. Даже не начав боя. Лиза сидит в своей комнате, уткнувшись в ноутбук, и копает с упорством одержимой. Она уже перерыла все открытые источники, залезла в закрытые — спасибо знакомым хакерам, которые должники по жизни, — но информации все равно кот наплакал. Костенко Александр Сергеевич. Двадцать шесть лет. Не женат. Детей нет. Образование — два курса МГИМО, бросил. Сеть автосалонов, несколько фирм-прокладок, ничего серьезного. Уголовных дел нет. Два административных привода — драка в ресторане, закрыли за примирением сторон. Чисто. Слишком чисто для человека, чей отец — криминальный авторитет с такой биографией, что на ней можно диссертацию писать. Но Лизе нужно не это. Ей нужно то, что он прячет. Та самая татуировка, которую она разглядывала на фотке. Иероглифы на ребрах. Что они значат? Откуда он взял эту дурацкую манеру давить коленом в ребра? И почему... Она закрывает глаза, трет переносицу. И почему у него были такие глаза, когда она душила его? Не страх. Восторг. Будто он наконец-то нашел то, что искал. Будто ему всю жизнь не хватало, чтобы кто-то вот так — по-настоящему — попытался его убить. — Идиот, — шепчет она. — Конченый идиот. Стук в дверь. Короткий, уверенный, без церемоний. — Можно? Дядя Леша не ждет ответа. Он всегда так — спрашивает для приличия, а заходит, когда хочет. Дверь открывается, и он появляется на пороге, широкий, мощный, с этой своей вечной полуулыбкой, которая может означать что угодно — от «я тебя люблю» до «я сейчас кому-то набью морду». — Не спишь? — он входит, закрывает за собой дверь. Садится в кресло напротив, и кресло под ним жалобно скрипит. — Хотя вижу — не спишь. — Дядя Леш, — Лиза захлопывает ноутбук, но он уже все видел. Конечно, видел. Он всегда все видит. — Ты чего? — Поговорить, — он откидывается на спинку, смотрит на нее внимательно. Темно-карие глаза, в которых до сих пор горит тот самый огонь, что гнал его в Чернобыль двадцать лет назад. — Анька сказала, ты из-за какого-то парня паришься. — Мама много говорит, — Лиза отворачивается. — Не перебивай, — голос Лехи становится тише, но тверже. — Я не слепой. Я видел твое лицо сегодня. И видел твои глаза, когда ты вылетела меня обнимать. Там было что-то, Лиз. Что-то, что я уже видел. Она молчит. Сжимает пальцами край футболки. — Я не знаю, что ты там ищешь, — он кивает на закрытый ноутбук. — Но я знаю, что ты нашла. Или кто. И я знаю, что это связано с твоими... особенностями. Лиза дергается. Смотрит на него. — Ты же в курсе, — говорит она тихо. — Ты всегда был в курсе. — Конечно, — Леха усмехается, но усмешка выходит грустной. — Я же там был, Лиз. Я видел, что творилось в Зоне. Видел, как она выбирает. И видел, как твой отец вернулся другим. А ты... ты родилась уже с этим. Мы все знали. Просто молчали. — И ты не боишься? — Чего? — он приподнимает бровь. — Тебя? — Этого, — Лиза поднимает руку, смотрит на свои пальцы. Те самые, которые сегодня сжимали чужое горло. — Того, что я могу... потерять контроль. Леха молчит. Потом встает, подходит к ней, садится на край кровати рядом. Берет ее руку в свои — большие, шершавые, с въевшимся металлом и порохом. — Слушай меня, — говорит он тихо. — Я видел Зону. Я видел, что она делает с людьми. Я видел, как твой отец сходил с ума от того, что внутри него что-то живет. Но я никогда — слышишь? — никогда не видел, чтобы она победила. Потому что вы, Вершинины, упертые как бараны. Лиза фыркает сквозь подступившие слезы. — Это комплимент? — Это факт, — он сжимает ее пальцы. — Твоя сила — это не проклятие. Это оружие. А оружие само по себе не зло. Важно, кто им владеет. — А если я не могу контролировать? — Сможешь, — он говорит это так уверенно, будто знает будущее. — Ты дочь своего отца. И моя крестница. А мы, черт возьми, умеем выживать там, где другие дохнут. Лиза смотрит на него. На этого человека, который прошел Чернобыль, который вернулся из прошлого, который потерял там часть себя, но не сломался. — Дядя Леш, — говорит она тихо. — А ты... ты не жалеешь? Что поехал тогда? Он молчит. Долго. Потом убирает руку, смотрит в окно, в темноту. — Жалею, — наконец говорит он. — О многом жалею. О том, что мы натворили там. О том, что этот ебаный Костенко... ну, ты знаешь. О том, что Зона теперь в тебе. Но чтобы я не поехал? — он усмехается. — Тогда бы я не увидел, как твой отец спас мне жизнь. Не был бы здесь, с тобой. Так что... как сказать. Он поворачивается к ней, и в его глазах пылает и метит та самая отчаянность, которая когда-то привела их всех в Чернобыль. — А теперь выкладывай, — говорит он. — Кто этот парень, из-за которого ты готова мир перевернуть? Лиза открывает рот. Закрывает. Смотрит на свои руки, потом на него. — Костенко, — выдыхает она. — Александр Костенко. Сын того самого. Леха замирает. Лицо его не меняется; оно вообще редко меняется, когда надо. Но что-то в нем... сдвигается. Становится жестче. Опаснее. — Тот самый, — повторяет он тихо. — Сергея сын? — Да. — Сукин сын.  Тишина повисает в комнате густая, тяжелая. Лиза чувствует, как он переваривает информацию. Как считает варианты. Как прикидывает, что делать. — Ты с ним... — начинает он. — Ничего, — перебивает Лиза. — Вообще ничего. — Но будет. Это не вопрос. Это утверждение. Лиза смотрит на него, и впервые за весь разговор не может соврать. — Будет, — шепчет она. — Я не знаю что. Но будет. Леха смотрит на нее долго. Потом вдруг улыбается, той самой улыбкой, от которой в молодости трепетали женщины и бандиты. — Ну что ж, — говорит он. — Значит, будем знакомиться. Но если этот Костенко хоть пальцем тебя тронет... — Он уже тронул, — Лиза показывает на синяки. — И я тоже. Леха смотрит на ее разбитую губу, на синяк под глазом. И вдруг смеется. Громко, раскатисто, по-настоящему. — Ох, Лизка, — он качает головой. — Ты точно моя крестница. Твой отец таким же был.  — Каким? — Конченным иногда.  — Дядя Леш! — Ладно, ладно, — он встает, треплет ее по голове, прямо как в детстве. — Ищи дальше. Только будь осторожна. И если что... — он смотрит на нее серьезно. — Если тебе понадобится помощь — ты знаешь, где меня найти. Я за тобой в любую дыру пойду. Даже если это снова будет Чернобыль. Он идет к двери, но на пороге останавливается. — И Лиз? — М? — Татуировка у него на ребрах, — Леха оборачивается, и в глазах его мелькает что-то странное. — Я видел такую. Давно. В Зоне. Это не просто рисунок. Это... оберег. Или печать. Такие делают те, кто знает, с чем имеет дело. Лиза замирает. — Откуда ты... — Я там был, — Леха усмехается. — И я многое видел. Будь осторожна. Он может оказаться не тем, кем кажется. Дверь закрывается. Лиза сидит, глядя в одну точку. Потом медленно открывает ноутбук. Смотрит на ту самую фотку — Саша без футболки, татуировка на ребрах. Оберег. Или печать. — Кто же ты, Костенко? — шепчет она. На экране он смотрит куда-то в сторону, не в камеру. Такой сильный. Такой уверенный. И такой... одинокий. Как она сама. Лиза закрывает глаза, чувствует, как Зона внутри шевелится, но не агрессивно, а скорее внимательно. Будто принюхивается. Будто узнает что-то. В кабинет отца Саша заходит с таким чувством, будто идет на плаху. Он знает этот запах. Дорогой табак, кожа кресел, полировка дерева и что-то еще, неуловимое, что всегда присутствует в комнатах, где принимают решения, от которых зависит жизнь. Или смерть. Сергей Александрович сидит за столом с каменным лицом и глазами-льдинками. Перед ним разложены бумаги, но он не смотрит на них. Он смотрит на сына. — Проходи, — голос ровный, без интонаций. — Закрой дверь. Саша закрывает. Останавливается посередине кабинета, не садится. Руки в карманах, поза расслабленная, специально, чтобы показать: он не боится. Хотя внутри все сжимается от предчувствия. — Садись, — кивает отец на стул напротив. — Постою. — Садись, я сказал. Саша садится. Скрещивает руки на груди, смотрит в ответ. На шее у него алели синяки, пальцы Лизы оставили следы, которые не спрятать. Отец их уже заметил, но молчит. Пока. — Как успехи? — спрашивает Сергей Александрович. Саша усмехается: — В чем именно? — Не умничай. — Отец подается вперед, и в этом движении — напряжение, которое он редко показывает. — Я спрашиваю про Вершинину. — А что тебе рассказали мои успехи? — Саша кивает на свою шею. — Успехи так себе. Она меня чуть не убила. — Вижу. — Глаза отца сужаются. — Значит, слухи не врут. У нее есть... способности. — Есть. — И ты их видел. — Видел. И?  Сергей Александрович молчит. В кабинете тихо — только часы тикают где-то на стене, отсчитывая секунды. Саша знает эту паузу. Отец собирается с мыслями. Или с силами. — Рассказывай, — наконец говорит он. Саша рассказывает. Не всё. Он опускает детали — как она смотрела на него черными глазами, как воздух вокруг застыл, как лампы взрывались одна за другой. И опускает главное — как она сжимала его горло, а он не хотел, чтобы она останавливалась, и как потом, в раздевалке, он целовал ее, чувствуя вкус крови. Но даже то, что он рассказывает, заставляет отца выпрямиться в кресле. Глаза становятся живее, в них появляется что-то, похожее на чертов голод. — Сильная, — говорит Сергей Александрович. — Значит, сильная. Как и говорили. — Чего ты хочешь? — Саша смотрит на него в упор. — Скажи прямо, не виляй. Отец усмехается, той самой усмешкой, от которой у людей внутри все холодеет. — Хочу, чтобы ты продолжил, — говорит он. — Сближался. Узнавал. Входил в доверие. — Зачем? — Саша сжимает и разжимает кулаки, пытаясь скрыть нарастающее раздражение.  — Затем, что ее отец должен мне, — голос Сергея Александровича становится тише, жестче. — Он и его дружки. Пашка Вершинин, Лешка Горелов, этот их компьютерщик, бабы их... Они сломали мне жизнь в 2004-м. Ты знаешь. Саша знает. Он знает эту историю с детства, как какую-то дурацкую сказочку — как Вершинин со своей «шайкой» полез в Чернобыль, как они нашли какой-то прибор, как попали в прошлое, как напакостили там так, что отец — тогда капитан КГБ, с блестящей карьерой, с будущим — лишился всего. Как его сняли, как закрыли все пути, как он скатился туда, где сейчас находится. — Ты им уже мстил, бать, — тихо говорит Саша. — Ты их шантажировал. Ты мог их убить.  — Мог, — отец кивает. — Но не убил.  — Ну и какого? — Саша тянется за пачкой с сигаретами на столе отца, но тот резким движением шлепает его по вытянутой руке. Тот обиженно цокает.  — Потому что убить — это легко, Сашка. А я хочу, чтобы они почувствовали то же, что чувствовал я. Чтобы их дети заплатили за их грехи. Саша замирает. — Ты хочешь, чтобы я сделал с ней что-то? — спрашивает он, и в голосе появляется то, чего он не может скрыть. Тревога. — Я хочу, чтобы ты использовал ее, — поправляет Сергей Александрович. — Она тебя хочет. Я вижу. И ты хочешь ее. Это оружие лучшее, какое у нас было. — Я не буду... — Будешь, — перебивает отец. Встает из-за стола, подходит к окну. Спина прямая, руки за спиной. — Ты мой сын. Ты носишь мою фамилию. И ты сделаешь все, что я скажу. Саша встает тоже, и теперь он нависает над отцом, но тот даже не оборачивается. — А если нет? — спрашивает он. Сергей Александрович медленно поворачивается, смотрит снизу вверх — и в этом взгляде столько стали, что Саша невольно делает шаг назад, будто он вновь тот маленький мальчишка, который принес со школы двойку. — Если нет, — голос тихий, спокойный, страшный, — я найду другой способ. У меня есть люди, ресурсы, чертовы связи в этом сраном Харькове. Я могу сделать так, что ее отец потеряет все. Бизнес, свободу, жизнь. И ее саму. Только я сделаю это грязно, больно и долго, Саш. Ты меня знаешь. Очень хорошо.  Саша сжимает кулаки. Разбитые костяшки ноют, напоминая о вчерашнем дне. — Ты не тронешь ее, — говорит он. — Не трону, — соглашается отец. — Если ты сделаешь то, что нужно. — Что именно? Скажи ты наконец!  Сергей Александрович подходит ближе. Теперь они стоят почти вплотную. Саша чувствует запах табака. Отцовский запах, который он помнит с детства.  — Влюби ее в себя, — говорит он. — Пусть она будет с тобой, пусть доверяет тебе самое сокровенное. А потом... потом мы посмотрим, как Вершинин заплачет, когда его дочь будет принадлежать мне через тебя. Саша молчит. В голове у него каша из всего произошедшего. Ее лицо, ее губы, ее черные глаза. И этот холодный, расчетливый голос отца, который превращает все в грязь. — Ты понял? — Сергей Александрович смотрит на него в упор. — Понял, — выдавливает из себя Саша так, словно его тошнит. — Хорошо, — отец отворачивается, садится обратно за стол. — Свободен. Саша идет к двери. Руки трясутся. Он прячет их в карманы, чтобы отец не видел. — И Саша, — оклик сзади. — Будь осторожен. Она опасна. Если она узнает, что ты... ну, сам понимаешь. Такие, как мы, им не нравятся. Саша замирает у двери, не оборачивается. — Что ты имеешь в виду? — Твою мать, — голос отца спокойный, будничный. — Ее происхождение. Если Вершинина узнает, что ты сын шлюхи, которая сдохла от СПИДа... она, конечно, девушка воспитанная. Но презрение — оно всегда заметно. Саша чувствует, как кровь приливает к лицу, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, то, что он носил в себе всю жизнь. — Не смей, — говорит он тихо. — Не смей про нее говорить при мне. — Это правда, — отец пожимает плечами. — Ты сам говорил, что знаешь. Или ты стыдишься? Саша разворачивается. Смотрит на отца — маленького, лысеющего, сидящего за огромным столом. Смотрит и понимает: он ненавидит этого человека. Ненавидит так же сильно, как хочет Лизу. — Я не стыжусь, — говорит он ровно. — Я просто не хочу, чтобы ты использовал ее память для своих игр. Моя мать была тем, кем была, но она умерла. Оставь ее в покое уже наконец. Отец смотрит на него долго, а потом усмехается. — Ты в нее влюблен, — говорит он. — Уже. Черт, как быстро. — Ни в кого я не влюблен, — резко огрызается Саша. — Врешь, — Сергей Александрович качает головой. — И это хорошо. Значит, тебе будет легче. И ей будет больнее. Он берет со стола бумаги, начинает читать, показывая, что разговор окончен и он не намерен больше что-то говорить. Саша стоит, смотрит на отца. Хочется подойти, перевернуть этот дурацкий стол, схватить его за горло и... Он разворачивается и выходит. Хлопает дверью так, что картины на стенах качаются. В коридоре останавливается. Прислоняется лбом к стене. Закрывает глаза. Влюби. Используй. Сделай больно. Саша представляет ее лицо. Ее улыбку — ту, редкую, когда она не злится. Ее голос — низкий, с хрипотцой. Ее руки, которые сжимали его горло, но могли бы просто обнимать. Он не сможет. Он знает, что не сможет. Но если не сделает он, то сделает отец. По-своему. Грязно. Безжалостно. Саша открывает глаза, смотрит на свою руку. Разбитые костяшки, чья-то кровь. Он уже не помнит, чья. — Прости, — шепчет он в пустоту. Он не знает, у кого просит прощения. У нее. У себя. Того мальчика, который когда-то верил, что можно быть хорошим. Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера: 

«Ты знаешь, кто я. Встретимся в зале завтра, но без зрителей. Не бойся, убивать не буду. Пока что, Костенко»

Саша смотрит на экран, криво, горько улыбается. — Пока что, — повторяет он. И понимает, что завтрашняя встреча изменит все. Он должен сделать выбор. Или будет делать то, что сказал отец. Или найдет другой способ. Или... Саша не знает. Он вообще ничего не знает. Кроме одного: завтра он снова увидит ее. И это единственное, что имеет значение.