Сладкий яд

На следующий день Саша врывается в спортзал с таким чувством, будто за ним гонится вся его прошлая жизнь. Вчерашний разговор с отцом сидит под кожей, зудит, не отпускает. Он не спал почти всю ночь — лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове один и тот же выбор: сделать, как сказал отец, или послать всё к черту. Ни один вариант не казался правильным. Он залетает в мужскую раздевалку, на ходу стягивая футболку. Сегодня он в черном — черная майка, черные шорты для борьбы, перчатки без пальцев, которые позволяют чувствовать захват. Черный цвет — как броня. Как предупреждение. Не подходи. — Эй, Костенко, — окликает его кто-то из своих, но Саша не отвечает. Быстро натягивает майку, завязывает шорты, проверяет, как сидят наколенники. — Ты какой-то дерганый сегодня. Случилось что? — Не лезь, — бросает Саша и выходит в коридор. В зале гул. Много народу — сегодня какая-то открытая тренировка, тренер разрешил посмотреть новичкам. Саша ненавидит, когда на него смотрят, но сейчас ему плевать. Ему нужно увидеть её. Он толкает дверь и замирает. На ринге она. Лиза. В черном топе, в таких же черных шортах, волосы собраны в тугой пучок, лицо сосредоточенное, холодное. Та самая, от которой у него внутри всё переворачивается. Против неё — какой-то дохляк. Саша его узнаёт — местный мажорик, Коля или Дима, сынок какого-то строительного магната. Приходит сюда не тренироваться, а девок кадрить. В прошлый раз приставал к новенькой, пока тренер не выставил его. Сегодня, видимо, решил показать, какой он крутой. Или просто не понял, с кем связался. Лиза двигается плавно, экономно. Она не тратит силы зря — ждет, пока мажорик раскроется. Тот бьет широко, с замахами, думает, что сила решает всё. Саша усмехается про себя. Глупый. Совсем глупый. — Давай, крошка, — цедит мажорик, делая очередной выпад. — Покажи, на что способна. Лиза не отвечает. Она уходит от удара, скользит в сторону, и в следующую секунду делает подсечку — чисто, быстро, безжалостно. Мажорик летит на мат, не успев даже сгруппироваться. Зал выдыхает. Кто-то свистит. Саша не сводит с неё глаз. Как она двигается, как дышит, как поправляет выбившуюся прядь. Она даже не запыхалась. Смотрит на поверженного противника сверху вниз, и в её взгляде — холодная, спокойная уверенность. — Вставай, — говорит она. — Или хватит? Мажорик встает. Лицо красное, в глазах — злость пополам со стыдом. Он не привык проигрывать. Тем более девкам. — Я просто разогревался, — цедит он. — Сейчас начнется. — Ну давай, — Лиза отступает на шаг, принимает стойку. — Разогревайся дальше. Второй раунд длится еще минуту. Лиза снова уходит от ударов, снова дразнит, не даёт схватить себя. Она играет с ним, как кошка с мышкой, и Саша видит это. Видит, как ей нравится его унижать. Как ей нравится быть сильнее. И от этого у него внутри всё закипает. Подсечка. Бросок. Захват. Мажорик снова на лопатках, и Лиза нависает над ним, прижимая плечо к мату. — Сдавайся, — говорит она спокойно. — Пошла ты... Она усиливает давление. Парень шипит, стучит ладонью по мату — сдаётся. Лиза отпускает его. Встаёт, отряхивает колени, даже не глядя на поверженного противника. Идет к скамейке, где лежат её полотенце и бутылка с водой. Зал гудит. Кто-то аплодирует, кто-то перешептывается. Саша стоит у входа, сжимая кулаки, и чувствует, как внутри поднимается что-то темное. Она берет полотенце, вытирает лицо. Тянется за бутылкой. И в этот момент мажорик, которого она только что уложила, поднимается с мата. Лицо перекошено от злости, в глазах — то самое бешенство, которое бывает у тех, кто не умеет проигрывать. Он бросается на неё со спины. Без правил. Без предупреждения. Без всего. — Сука! — орет он, хватая её за плечи, пытаясь повалить. Лиза не ожидает. Она расслаблена, только что закончила бой, только что выиграла. И эта секунда расслабленности стоит ей равновесия — она не успевает сгруппироваться, не успевает уйти. Мажорик валит её на пол, нависает сверху, пытается заломить руку. Зал взрывается криками. Кто-то бежит к рингу, кто-то орет «разнимите», кто-то просто смотрит, раскрыв рот. Саша не думает. Он просто движется. Перепрыгивает через ограждение, скидывает на ходу перчатки, влетает на ринг за секунду. Схватить мажорика за шкирку, оторвать от Лизы, развернуть к себе. — Ты охренел? — рычит Саша, и голос его звучит так, что даже те, кто в первом ряду, отшатываются. Мажорик смотрит на него округлившимися глазами. Пытается что-то сказать, но Саша не дает. Он бьет. Один раз — в челюсть, чисто, профессионально, с вывертом. Мажорик улетает в угол ринга, падает, не встает. Саша даже не смотрит на него. Он поворачивается к Лизе. Она уже на ногах. Стоит на четвереньках, тяжело дышит, в глазах — ярость пополам с чем-то ещё. На локте — ссадина, кровь капает на мат. Она смотрит на него снизу вверх, и в этом взгляде — всё. Ненависть, удивление, благодарность и тот самый огонь, от которого у него внутри всё переворачивается. — Не трогай меня, — выдыхает она. — Не собирался, — отвечает Саша, протягивая руку. — Вставай. Она смотрит на его ладонь. Секунду. Две. Потом поднимается сама, игнорируя его руку. Пошатывается, но удерживает равновесие. — Я сама, — говорит она. — Вижу. Они стоят друг напротив друга. Весь зал смотрит на них, но они не видят никого. Только друг друга. — Зачем ты это сделал? — спрашивает Лиза тихо. — Не люблю, когда бьют со спины, — Саша пожимает плечами. — Даже если это ты. Она усмехается. Криво, зло, но в глазах что-то меняется. Становится теплее. — А если бы я напала на него со спины? — Тогда бы я смотрел, — Саша не отводит взгляда. — И наслаждался. Лиза фыркает. Проводит рукой по разбитому локтю, морщится. — Тебе надо обработать, — говорит Саша. — Обойдусь. — Не обойдешься. Пойдем. Он берет её за руку — выше локтя, осторожно, чтобы не сделать больно. Лиза дергается, но не вырывается. Смотрит на его пальцы, на свои синяки, на него. — Костенко, — говорит она тихо. — Ты странный. — Знаю, — он усмехается. — Пойдем, принцесса. Медпункт там, я провожу. Они идут к выходу с ринга. Саша чувствует её тепло через ткань, чувствует, как бьется её пульс под пальцами. И знает — это неправильно. Он должен использовать её. Должен делать то, что сказал отец. Но сейчас, глядя на её разбитый локоть, на её гордую спину, на то, как она держится, хотя ей больно, он понимает — не сможет. Не сможет сделать ей больно. Даже если отец убьет его за это. — Костенко, — она останавливается, оборачивается. Смотрит ему в глаза в упор. — Ты чего такой сегодня? Мрачный. Как будто хоронить кого-то собрался. — Может, и собрался, — отвечает он. Она смотрит на него долго. Потом вдруг улыбается — той улыбкой, которую он видел всего раз. Теплой. Настоящей. — Не вздумай, — говорит она. — Я сама тебя закопаю. Когда придет время. Саша смотрит на неё и понимает — он пропал. Окончательно. Бесповоротно. — Договорились, — отвечает он. — Идем, обработаем твой локоть. Они выходят из зала, оставляя за спиной гул голосов и поверженного мажорика. А в голове у Саши крутится только одно: как же он вляпался. И как же ему не хочется из этого вылезать. Они заходят в медпункт — маленькую комнатушку в конце коридора, где пахнет перекисью, йодом и почему-то ванилью. Саша закрывает дверь, достает из шкафчика вату, бинт, антисептик. — Садись, — кивает на кушетку. Лиза садится. Смотрит, как он открывает бутылку с перекисью, как пропитывает вату, как его руки — большие, сильные, в ссадинах — двигаются уверенно, привычно. — Часто приходится себя лечить? — спрашивает она. — Бывает, — он не поднимает глаз. — Дай руку. Она протягивает руку. Он берет ее осторожно, чуть выше запястья, и начинает обрабатывать ссадину на локте. Перекись шипит, пузырится, Лиза морщится, но молчит. — Терпишь? — усмехается Саша. — А ты как думал? — она смотрит на его склоненную голову, на темные волосы, на то, как напряжены его плечи. — Я не из тех, кто орет от царапины. — Знаю, — он поднимает глаза. В них — что-то темное, тяжелое, то самое, что было сегодня с самого начала. — Ты вообще не из тех, кто орет. Она смотрит на него в ответ. И чувствует — он что-то не договаривает. Что-то важное. Что-то, что давит на него, как та самая штанга, которую он, наверное, жмет сотнями. — Костенко, — говорит она тихо. — Ты чего сегодня? Правда. Ты как будто... — Как будто что? — Не знаю. Как будто прощаешься. Он замирает. Смотрит на её руку, на ссадину, которая уже почти перестала кровоточить. — Может, и прощаюсь, — тихо говорит он. — С собой старым. Лиза молчит. Смотрит на его пальцы — они лежат на её запястье, и она чувствует, как бьется его пульс. Часто. Неровно. — Отпусти, — говорит она. Он убирает руку. Отступает на шаг, давая ей пространство. Лиза смотрит на свой локоть. Ссадина краснеет, сочится сукровицей, но уже не так страшно. Она могла бы просто замотать бинтом и забыть. Но что-то внутри подсказывает — сейчас можно. Сейчас самое время. Она закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Чувствует, как Зона откликается — не агрессивно, как вчера, а спокойно, тепло, будто знает, что от нее хотят. Тепло разливается по руке, концентрируется в локте, там, где порвана кожа. Лиза чувствует, как клетки начинают двигаться, как края раны стягиваются, как исчезает боль. — Что ты... — слышит она голос Саши. Открывает глаза. Локоть чист. Ни ссадины, ни крови, ни шрама. Только гладкая, розовая кожа, будто ничего и не было. Она смотрит на свою руку, потом на него. Саша стоит, не двигаясь, и смотрит на её локоть с выражением, которое она не может прочитать. Удивление? Страх? Восторг? — Это... — начинает он. — Это Зона, — перебивает Лиза. — То, что во мне. То, что передалось от отца. Я могу не только убивать. Могу и лечить. Если захочу. Саша молчит. Долго. Потом медленно подходит, берет её руку, разглядывает локоть. Водит пальцем по гладкой коже, будто проверяя, не привиделось ли. — Чисто, — выдыхает он. — Как не было. — Не было, — Лиза не отнимает руку. Смотрит на его пальцы, на то, как осторожно он касается. — Костенко, ты боишься? — Нет, — он поднимает глаза. — Я... я не знаю, что я чувствую. Но не страх. — А что? Он не отвечает. Просто смотрит на неё, и в этом взгляде — всё. Вся его мрачность, вся тяжесть, весь тот груз, который он тащит на себе. — Расскажи, — вдруг говорит он. — Про них. Про тех, кто был в Чернобыле. Про отца твоего и... остальных. Лиза смотрит на него пристально. Проверяет — искренне или нет. В его глазах нет подвоха. Только... что-то похожее на голод. Не физический. Жажду понять. — Зачем тебе? — спрашивает она. — Хочу знать, — он садится рядом на кушетку, не отпуская её руку. — С кем имею дело. Кто они. Кто ты. Лиза молчит. Внутри Зона шевелится, но не предупреждает об опасности. Наоборот — будто подталкивает, разрешает. — Их пятеро было, — начинает она. — Папа, дядя Леша, дядя Гоша, мама и Настя — жена дяди Леши. — Все в Чернобыль поехали? — Все. В 2004-м. За каким-то подкастером, который украл у папы деньги. Восемь миллионов. — Лиза усмехается. — Сейчас это кажется смешным. Деньги, какие-то деньги. А тогда... тогда это была целая жизнь. Саша слушает, не перебивая. Его пальцы все еще лежат на её запястье, и она не убирает руку. — Они нашли прибор, — продолжает Лиза. — Тот самый, который переносит во времени. И попали в прошлое. В 1986-й. За день до аварии. — И что они там делали? — Дурили, — Лиза криво улыбается. — Сначала не знали, куда попали. А когда поняли... напакостили. Не специально. Просто... не подумали. А Зона... Зона не прощает. — И твой отец... — Мой отец вернулся другим, — перебивает Лиза. — С этим. — она показывает на свою руку, на локоть, где только что затянулась рана. — И с чувством вины. На всю жизнь. Она замолкает. Смотрит в стену, но видит прошлое — то, о чем рассказывал отец, о чем шепталась мама с Настей, когда думали, что дети не слышат. — А дядя Леша, — говорит она тихо. — Ты его спросил. Он... он самый отчаянный из всех. Самый смелый. И самый... неправильный. — В каком смысле? — Он всегда лез туда, куда не надо, — Лиза улыбается воспоминаниям. — В Чернобыле он чуть не погиб раз сто. Папа говорит, что без него они бы, может, и не вляпались так сильно. Но и без него бы не выжили. Она поднимает глаза на Сашу. — Он сегодня приехал. Дядя Леша. Увидел мои синяки, чуть не убил папу за то, что не смотрит за мной. — А ты? — Саша смотрит внимательно. — Ты рассказала ему про меня? — Рассказала, — Лиза не отводит взгляда. — Сказала, что есть один Костенко. Который меня бесит. — И что он? — Сказал, что если тронешь — убьет, — Лиза усмехается. — А потом добавил, что я, видимо, сама справлюсь. Синяки-то вон какие. Саша проводит пальцем по её запястью — там, где вчера были следы от его хватки. Сегодня они уже почти сошли, только желтоватые разводы. — А он... он тоже может? — тихо спрашивает Саша. — Как ты? — Нет, — Лиза качает головой. — Зона выбрала только папу. И меня. Дядя Леша — обычный человек. Но это не делает его слабее. Он прошел Чернобыль, прошел прошлое, прошел всё, что можно. И остался человеком. — А я? — Саша смотрит ей в глаза. — Я для тебя кто? Лиза молчит. Смотрит на его лицо — красивое, злое, уставшее. На его руки, которые держат её запястье, не сжимая, не отпуская. На его глаза — темно-зеленые, как у отца, но в них нет льда. В них есть что-то другое. Что-то, что она видит в зеркале, когда остается одна. — Ты — Костенко, — говорит она наконец. — Сын того, кто сломал жизнь моему отцу. И тот, кто... — она замолкает. — Кто? — он наклоняется ближе. — Кто почему-то не дает мне спать по ночам, — выдыхает Лиза. Саша замирает. В его глазах — вспышка. Та самая, что была вчера в раздевалке. Та, от которой у неё внутри всё переворачивается. — Знаешь, — говорит он тихо. — Мой отец... он хочет, чтобы я использовал тебя. Чтобы влюбил, а потом сделал больно. Чтобы отомстил твоему отцу через тебя. Лиза смотрит на него. Не отстраняется. Ждет. — И что ты? — спрашивает она. — Я не знаю, — честно отвечает Саша. — Я не знаю, что я делаю. Я не знаю, зачем я здесь. Я не знаю, почему ты смотришь на меня так, будто я не чудовище. Я не знаю... — Ты не чудовище, — перебивает Лиза. — Откуда ты знаешь? — Потому что чудовища не спрашивают, — она освобождает руку, но не отстраняется. — Они просто делают. А ты стоишь и спрашиваешь. Значит, есть надежда. Она поднимает руку и касается его щеки. Легко, почти невесомо. Проводит пальцами по скуле, по шраму, который она заметила еще в первый день. Саша замирает, не дышит. — И потом, — шепчет она. — Я сама могу за себя постоять. Если ты решишь быть плохим. Он накрывает её ладонь своей. Прижимает к щеке, закрывает глаза. — Ты даже не представляешь, — говорит он хрипло. — Как мне хочется быть хорошим. Ради тебя. Лиза чувствует, как Зона внутри затихает. Не предупреждает. Не защищает. Просто наблюдает. И одобряет. — Костенко, — шепчет она. — Ты меня пугаешь. — Чем? — Тем, что я перестаю тебя бояться. Он открывает глаза. Смотрит на неё в упор, и в этом взгляде — обещание. Или угроза. Она не разбирает. — Это правильно, — говорит он. — Потому что я тебя тоже. — Расскажи еще, — вдруг после небольшой паузы просит Саша. — Про дядю Лешу. Какой он? Лиза улыбается — той улыбкой, которую он видит впервые. Теплой. Открытой. Настоящей. — Он невыносимый, — говорит она. — Вечно лезет, куда не надо, вечно всех спасает, вечно попадает в переделки. Но он... он научил меня не сдаваться. Он сказал сегодня: "Ты дочь своего отца. И моя племянница. А мы умеем выживать там, где другие дохнут". — Умный мужик, — усмехается Саша. — Самый умный из всех дураков, — Лиза кивает. — Он бы тебе понравился. Вы с ним похожи. — Чем? — Тем, что оба лезете, куда не надо, и оба не умеете проигрывать. Саша смотрит на нее и понимает — он влюблен. По-настоящему. Впервые в жизни. И это страшнее, чем отец, чем долги, чем прошлое. — Вершинина, — говорит он тихо. — Ты мне нравишься. — Знаю, — она усмехается. — Я вообще многим нравлюсь. — Наглая. — Учусь у тебя. За окном медпункта темнеет. Пора расходиться. Но никто не двигается. Тогда Саша поддается вперед, хватает ее за подбородок и, прежде чем Лиза успевает что-то сказать или сделать, он накрывает ее губы своими. Горячие, теплые, с привкусом ее пота, которой возбуждает его еще сильнее. Языком он раздвигает ее губы, проникает внутрь, очерчивая ее зубки и Лиза податливо выгибается, подается ближе, хватая его за затылок одной рукой.  Саша тянет ее к себе еще ближе, буквально впечатывая в свое тело, которое уже и так на взводе. Он стонет ей в рот, чувствуя как другая ее рука ложится на его майку, комкая ткань и притягивает к себе.  Он кусает ее нижнюю губу, сдавленно рычит, и его рука сама собой касается ее оголенной талии, пальцами он очерчивает край ее топа, чуть-чуть поддевает и тянет, но тут Лиза резко отстраняется. А в следующую секунду его щека горит огнем от резкой пощечины.  — Сволочь ты, Костенко. — шипит она, отстраняясь от него, прижимая руку к груди, поджав губы, которые все еще помнят его. — Ты просто хочешь мною воспользоваться. А потом как шлюху отдать своему отцу, чтобы он шантажировал моего.  Ее голос срывается на последней ноте и Лиза резко кусает свою нижнюю губу, которая предательски дрожит.  Саша выдыхает. Скорее судорожно, чем облегченно.  — Лиз, это не… — Не так?! — взвизгивает она, и ее глаза медленно, очень медленно начинают темнеть. Зона внутри нее вновь довольно улыбается. — Костенко, ты… Скотина. Ты просто хочешь потешить свое мужское эго, а меня — сломать!  — Вершинина, а ты хоть раз в жизни кого-нибудь пускала к себе так близко? — Саша сжимает кулаки, делает шаг, нависая над ней.  — Хватает. — бросает она, прежде чем бесцеремонно выйти из медпункта, громко хлопнув дверью. Ее шаги — быстрые, четкие, нетерпеливые.  Саша со всей дури ударяет кулаком по стене рядом с маленьким стеклянным шкафчиком с медикаментами. Те жалобно затряслись на своих местах.  — Твою ж мать… Лиза…  Он упирается руками в колени, зажмуривается. Что ж она с ним делает? Почему стоит ему подойти ближе, как она вдруг отталкивает его?