Сладкий яд

Лиза открывает ноутбук на следующей паре, даже не глядя на преподавателя. Какая-то маркетинговая аналитика, плевать. Она делает вид, что открывает конспект, а сама вбивает в поиск знакомую фамилию. Костенко Александр Сергеевич. Вкладки открываются одна за другой. Она уже столько раз искала его, что браузер сам подсказывает запросы. Она знает его рост, вес, адреса автосалонов, марки машин, которые он водит. Знакомых, друзей, девушек — бывших, ни одной серьезной связи. Она знает, что он не любит публичность, что у него нет инстаграма, что он появляется на фото только тогда, когда не может отказать. Она знает о нем слишком много. И все равно слишком мало. Сегодня она решает копнуть глубже. Туда, куда не лезла раньше. В медицинские базы. У нее есть доступ — через знакомого хакера, который должен ей за одну услугу. Она долго не решалась. Казалось, это уже перебор. Но после вчерашнего поцелуя и сообщения от крестного ей плевать на этику. Она вбивает его данные в форму поиска. Нажимает Enter. Система думает несколько секунд. Потом выдает список. Выписки из больниц. Две. Первая — когда ему было полтора года. Вторая — когда ему было шесть. Лиза открывает первую. Диагноз: гонорея. Она уставилась на экран, не веря своим глазам. — Что за хрень? — шепчет она. Полтора года. Гонорея. У младенца. Лиза замирает, чувствуя, как внутри все холодеет. Она не врач, но кое-что знает о венерических заболеваниях. Гонорея передается половым путем. Или... от матери к ребенку при родах. — Боже, — выдыхает она. Закрывает вкладку. Открывает снова. Перечитывает. Диагноз не исчезает. Даты не меняются. В графе «лечение» стоят названия антибиотиков, которых она не знает. В графе «исход» — выздоровление. Лиза смотрит на экран, и в голове крутится только одно: его мать. Она знает, что мать Саши умерла. Знает, что он никогда о ней не говорит. Знает, что Сергей Александрович растил сына один. Но она не знала... она не думала... Гонорея в полтора года. Это значит, что его мать была больна. Что она заразила его при родах. Что он родился уже с этим. Что его проверяли, лечили, кололи уколы, когда он был еще младенцем. Лиза закрывает глаза. Перед ними встает картинка — маленький мальчик, которого таскают по больницам, который плачет от уколов, который не понимает, почему ему больно. Она вспоминает его слова. «Мой отец хотел, чтобы я родился здоровым. Он проверял меня каждый месяц». Она думала, это паранойя. А это была необходимость. Лиза открывает глаза, смотрит на вторую выписку. Шесть лет. Диагноз: хронический гепатит B. Тоже от матери. Тоже при родах. — Твою мать, — шепчет она. Закрывает ноутбук. Откидывается на спинку стула. Внутри Зона не гудит. Она молчит. И в этой тишине есть что-то тяжелое, давящее. Будто Зона знает что-то, что Лиза отказывается понимать. — Это ничего не меняет, — говорит она себе. Но голос дрожит. Она думает о нем — о Саше. О его наглой ухмылке, о его сильных руках, о том, как он смотрел на нее в медпункте. О его словах: «Ты смотришь на меня так, будто я не чудовище». Он знал. Он знал, что она рано или поздно найдет это. Или что-то в этом роде. — Ты поэтому спросил, что я узнаю про твою мать? — шепчет Лиза. — Ты поэтому боялся? Соседка слева косится на нее, но Лиза не обращает внимания. Она открывает ноутбук, закрывает все вкладки, удаляет историю. Не потому, что боится, что кто-то увидит. А потому, что не хочет больше смотреть на эту выписку. Не хочет представлять маленького Сашу, который не понимал, почему ему больно. — Я не буду тебя жалеть, — говорит она себе. — Ты враг. Ты сын моего врага. Ты — часть плана против моей семьи. Зона внутри шевелится. Не агрессивно. Грустно. — Заткнись, — мысленно приказывает ей Лиза. Зона замолкает. Но чувство остается. Тяжелое, липкое, непонятное. Лиза смотрит в окно. Дождь все еще идет. Капли стекают по стеклу, и ей кажется, что она видит в них его лицо. — Костенко, — шепчет она. — Что ты со мной делаешь? Ответа нет. Только тишина и капли дождя. Лекция заканчивается. Все начинают шевелиться, собираться. Лиза закрывает ноутбук, кладет его в рюкзак. Встает, поправляет сумку на плече. Завтра она придет в спортзал. Завтра она набьет ему морду. Но сейчас, стоя в коридоре университета, она не уверена в этом. Потому что теперь она знает о нем то, что он прятал. И это знание меняет всё. Или ничего не меняет. Она не понимает. И это бесит больше всего. Саша едет по городу, сжимая руль так, что костяшки белеют. Дождь хлещет по лобовому стеклу, дворники едва справляются, но он даже не замечает погоды. В голове — она. Её голос, её пощёчина, её слова. Он заезжает в неприметное здание на окраине, оставляет машину на парковке. Лаборатория Леньки находится в подвале — тихое место, где пахнет реактивами и стерилизацией. Лёнька — старый знакомый, ещё со времен универа, который Саша так и не закончил. Тот самый Лёнька, который всегда был немного чокнутым, но в хорошем смысле. Учёный-биолог, фанатик своего дела. — О, Костенко! — Лёнька выглядывает из-за стеллажа с пробирками. Весь в белом халате, очки в пол-лица, взгляд безумный. — Редкий гость. Что привело? — Скучал, — Саша пожимает плечами, садится на табурет у стены. — Давно не виделись. — Два года, — Лёнька кивает, доставая откуда-то чайник. — Будешь чай? — Давай. Лёнька возится с чашками, сыплет заварку, заливает кипятком. Саша смотрит на его руки — тонкие, быстрые, привыкшие работать с микроскопами и скальпелями. — Ты чего такой мрачный? — Лёнька ставит чашку перед ним. — Девушка бросила? Саша усмехается. — Девушка чуть не убила. — Это как? — Лёнька приподнимает бровь, садится напротив. — Долгая история, — Саша делает глоток. Чай обжигает, но он не чувствует. — Лёнь, а ты веришь в... аномалии? — В каком смысле? — В прямом. В места, где законы природы не работают. Где время течёт по-другому. Где люди получают... способности. Лёнька замирает. Смотрит на Сашу внимательно, изучающе. — Ты про Чернобыль? Саша кивает. — Серьёзно? — Лёнька отставляет чашку. — Костенко, ты чего, надышался чем-то? Чернобыль — это зона отчуждения, радиоактивное заражение, никаких «способностей». — А если я скажу тебе, что есть люди, которые ходили туда и вернулись другими? — Саша смотрит на друга в упор. — Не облучёнными. А именно другими. Лёнька молчит. Потом наклоняется ближе, понижает голос. — Ты про группу Вершинина? Саша внутренне напрягается, но виду не подаёт. — Что ты знаешь про группу Вершинина? — Не много, — Лёнька пожимает плечами. — Слухи. Байки. Что в 2004-м какие-то отморозки поехали в Чернобыль, нашли там что-то, и после этого у них всё пошло как по маслу. Бизнес, деньги, связи. Говорят, им помогло что-то... нечеловеческое. — А ты веришь в это? — Я учёный, — Лёнька усмехается. — Я верю в то, что можно доказать. А доказательств нет. — А если бы были? Лёнька смотрит на него долго. Потом встаёт, подходит к шкафу, достаёт какую-то папку. — У меня есть один знакомый, — говорит он, перелистывая страницы. — Он работал в институте ядерной физики. Рассказывал, что в конце 80-х были исследования... Зона реагирует на эмоции. На страх, на гнев, на отчаяние. Она как будто... живёт. — Живёт? — Саша приподнимает бровь. — Ну да, — Лёнька пожимает плечами. — Как организм. Который может влиять на людей. Или даже передаваться по наследству. Саша замирает. — По наследству? — Теоретически, — Лёнька закрывает папку, убирает обратно. — Если человек провёл в Зоне достаточно времени, если он впитал её энергию... Зона буквально может изменить его ДНК. И тогда дети... могут унаследовать эти изменения. Саша вздыхает.  — И что это за изменения? — спрашивает он. — Что могут эти дети? — Понятия не имею, — Лёнька садится обратно. — Теоретически — всё, что угодно. От ускоренной регенерации до телекинеза. От контроля над физическими процессами до... до влияния на других людей. — На других людей? — Ну да, — Лёнька кивает. — Представь, что человек может влиять на твои эмоции. Заставлять тебя бояться, или наоборот — доверять. Или даже... чувствовать что-то, чего ты не должен чувствовать. — А защита от этого есть? — Не знаю, — Лёнька смотрит на него с любопытством. — А ты боишься, что на тебя повлияют? — Я боюсь, что уже повлияли, — Саша грустно усмехается. — И не пойму, это мои чувства или... не мои. Лёнька молчит. Потом наклоняется ближе, смотрит в глаза. — Костенко, — говорит он тихо. — Ты влюбился, что ли? Саша не отвечает. Допивает чай, встаёт. — Спасибо за чай. — Саш, — Лёнька останавливает его. — Будь осторожен. Если эта девушка действительно связана с Зоной... то она опасна. Не для тебя. Для себя. Такие способности редко даются просто так. Обычно за них платят. — Чем платят? — Саша оборачивается. — Не знаю, — Лёнька пожимает плечами. — Здоровьем. Рассудком. Или... возможностью право быть свободным. Саша выходит из лаборатории, садится в машину. Дождь всё идёт. Он смотрит на капли на стекле и думает о ней. О том, что она, возможно, заплатила за свою силу уже в детстве. О том, что она скрывает. О том, что она боится. И о том, что он, кажется, влюблён в неё. По-настоящему. Впервые в жизни. Заводит двигатель. — Вершинина, — шепчет он. — Что ты со мной делаешь? Машина выезжает на трассу, растворяясь в серой пелене дождя. На следующий день Саша приходит в спортзал раньше всех. Он не спал почти всю ночь — ворочался, думал о ней, о её глазах, о пощёчине, о том, что она теперь знает. Наверняка знает. Она же копает. Она же ищет. Она найдёт всё, что можно найти. Он переодевается быстро, будто за ним гонятся. Чёрная майка, чёрные шорты для борьбы, чёрные перчатки без пальцев. Чёрный цвет сегодня — не броня. Чёрный цвет — траур по тому, кем он был раньше. До неё. В зале уже шумно. На трибунах сегодня много народа — какое-то любительское соревнование, тренеры собрали желающих. Саша выходит на ринг, чувствуя на себе взгляды. Он привык. Он всегда в центре внимания, когда здесь. Первый спарринг — с каким-то пацаном, новеньким, который хочет показать себя. Саша не напрягается. Он двигается плавно, экономно, не тратит силы зря. Пацан бьёт широко, с замахами, думает, что молодость и азарт решат всё. Саша ждёт. И когда тот раскрывается — делает подсечку. Чисто. Быстро. Пацан летит на мат, не успев даже сгруппироваться. — Вставай, — бросает Саша. Пацан встаёт. Снова бросается. Снова летит. Третий раз — и он уже не хочет продолжать. — Хватит, — выдыхает он, поднимая руку. Саша кивает, отходит к канатам. Пьёт воду, вытирает лицо полотенцем. Смотрит на дверь. Где она? Второй спарринг — с мужиком лет под тридцать, опытным, тяжёлым. Саша чувствует его вес, его силу. Но он быстрее. Гораздо быстрее. Он уходит от захватов, бьёт в корпус, заставляет мужика ошибаться. И когда тот теряет равновесие — добивает. Бросок, захват, лопатки касаются мата. Зал аплодирует. Саша не слышит. Он смотрит на дверь. И видит её. Лиза стоит на пороге. В чёрном топе, в чёрных леггинсах, волосы собраны в тугой пучок. Она смотрит на него — и в её взгляде всё. Ненависть, боль, что-то ещё, чего он не может прочитать. Она выходит на ринг. Толпа гудит — многие уже знают её, помнят прошлые бои. — Готова проиграть? — спрашивает он, когда они сходятся в центре. — Никогда, — отвечает она, и в голосе — сталь. Спарринг начинается с места в карьер. Они не разминаются, не пробуют — сразу врубаются на полную. Саша идёт вперёд, давит, пытается продавить весом. Лиза уходит, скользит, бьёт с неудобных рук. Она быстрее. Она техничнее. Но он тяжелее. — Ты знаешь, — шепчет она, когда они сцепляются в клинче. — Я всё знаю. — Что именно? — он упирается лбом в её лоб, смотрит в глаза. — Про больницу. Про твою мать. Про то, чем ты болел. Саша замирает на долю секунды. Этого достаточно, чтобы она выскользнула. — Я тоже кое-что знаю, — говорит он, догоняя, перехватывая её руку. — Про Зону. Про то, что она с тобой делает. Про то, что ты не контролируешь это так, как думаешь. Лиза дергается: — Откуда ты зна... — Я копал глубже, чем ты думаешь, — он наваливается, зажимает её в углу ринга. — Ты не единственная, кто умеет искать. Она смотрит на него снизу вверх. В глазах — ярость пополам со страхом. — Что ты знаешь? — Больше, чем ты готова услышать, — шепчет он. — Но не здесь. Не сейчас. Она вырывается. Бьёт — резко, зло, с подсечкой. Саша теряет равновесие, падает, но успевает перекатиться, уйти от добивания. Встаёт. Смотрит на неё. Она тяжело дышит, но не сдаётся. Они сходятся снова. Удары, захваты, броски. Зал гудит, кто-то кричит, кто-то свистит. Саша не слышит ничего, кроме её дыхания. Не видит никого, кроме неё. И в какой-то момент он ошибается. Лиза ловит его на ошибке — резкий захват, бросок через бедро, и он уже на лопатках, а она нависает сверху, прижимая плечо к мату. — Сдавайся, — выдыхает она. Он молчит. Смотрит в её глаза — чёрные, бездонные, с проблесками той самой Зоны. — Сдавайся, Костенко. Он не сдаётся. Он просто перестаёт сопротивляться. Рефери считает до трёх. Бой окончен. Лиза встаёт, отряхивает колени. Даже не смотрит на него. Подходит к канатам, перелезает через них. Толпа взрывается аплодисментами — кто-то свистит, кто-то кричит «Молодец, девка!». Двое мужиков жмут ей руку. Парень, который сегодня проиграл Саше, хлопает по плечу. Она улыбается — холодно, вежливо, как улыбаются, когда внутри всё горит. Саша вскакивает на ноги. Перчатки сжаты в кулаки, лицо красное, в глазах — бешенство. — Бой не закончен! — кричит он ей в спину. — Я не сдался! Ты слышишь?! Я не сдался! Она не оборачивается. Идёт к выходу, спиной чувствуя его взгляд. В раздевалке Лиза закрывается в кабинке, сползает по стенке на пол. Руки трясутся. В груди — пожар. В голове — его слова. «Я копал глубже, чем ты думаешь. Ты не единственная, кто умеет искать». Что он знает? Что он мог найти? И главное — почему она не хочет его добивать? Почему, когда он лежал на лопатках, она не вложилась в удар? Почему она отпустила? Лиза сжимает голову руками. Слёзы текут по щекам — от боли, от бессилия, от того, что она не может его ненавидеть. Должна. Обязана. Но не может. Зона внутри молчит. Не подсказывает. Не требует. Просто ждёт. А за стеной, в зале, Саша стоит у ринга, смотрит на дверь, за которой она скрылась, и чувствует, как внутри разрывается что-то важное. То, что он не знал, что у него есть. — Вершинина, — шепчет он в пустоту. Зал постепенно пустеет. Тренеры расходятся, зрители уходят. Саша остаётся один. Смотрит на свои руки — в чёрных перчатках, в ссадинах. На мат, где она только что держала его. И понимает: он не отпустит. Даже если она убьёт его. Даже если он убьёт её. Он уже не может остановиться. Лиза вылетает из женской раздевалки, даже не застегнув сумку. Внутри всё кипит — боль, ярость, унижение от того, что она не добила его. От того, что он смотрел на неё так, будто она сделала что-то не так. От того, что Зона молчит.  Лиза влетает в мужскую раздевалку, даже не задев дверь — та с грохотом бьется о стену. — Костенко! Голос рвет горло, в ушах звон, перед глазами — красная пелена. Она не видит никого — ни голых мужиков, которые шарахаются в стороны, ни тех, кто пытается схватить её за плечи, чтобы вытолкать вон. — Ты охренела, девка? — какой-то здоровяк преграждает путь. — Вали, — она бьет его локтем в челюсть, даже не глядя. Небрежно, со всей силы. Он оседает на скамейку, зажимая рот. — Сумасшедшая! — орут сзади. — Костенко! — кричит она снова, пробиваясь к дальним шкафчикам. — Выходи, тварь! Он стоит в конце прохода. В одних черных шортах, голый, с полотенцем через плечо. Татуировки на ребрах и плече блестят от пота — он только из душа. В руке телефон, на лице — усталость пополам с бешенством. Он смотрит на неё, и в глазах — ни капли удивления. Она подлетает к нему, разгоняется, бьет в грудь — так, что он ударяется спиной о шкафчики. Металл гремит, телефон летит на пол. — Что ты сказал? — шипит она, нависая. — Что ты знаешь? Откуда? — Лиз, — он поднимает руки, не защищаясь, а показывая — «я не трону». — Успокойся. — Не называй меня так! — она бьет его в плечо. Кулаком. Со всей дури. — Успокоилась уже, понял? Саша молчит. Смотрит, как она колотит его — по груди, по ключицам, по рукам, которые он не опускает. Не защищается. Просто стоит и принимает удары. — Ты почему не бьешь?! — орет она, замахиваясь снова. — Бей, Костенко! Или ты баба? — Лиз... — Я сказала — не называй! Она бьет в лицо — в скулу, разворачивается, бьет с другой руки — в челюсть. Саша сплевывает кровь на пол, но не двигается с места. Только смотрит. В глазах — не боль от ударов. Что-то другое. Темное. Голодное. — Ты жалкий, — выдыхает она. — Ты просто жалкий. Позволяешь себя бить, как тряпка. Какой же ты мужик после этого? — Хватит, — говорит он тихо. — Не хватит! Она замахивается снова, но он перехватывает её руку на полпути. Резко. Жестко. Пальцы смыкаются на запястье как стальные тиски. — Я сказал — хватит. — Отпусти! — Нет. Она пытается вырваться, бьет его коленом в пах, но он подставляет бедро, блокирует удар. Она плюется в него, пытается укусить, бьет свободной рукой, ногтями царапает грудь до крови. — Давай, — рычит он, сжимая её запястье так, что кости хрустят. — Давай, Вершинина. Покажи, какая ты злая. Покажи, что ты можешь без своей Зоны. — Пошел ты! Она бьет его головой в переносицу. Больно — себе и ему. По лицу течет кровь, но она не чувствует. Только ярость. Только жгучее, всепоглощающее желание сделать ему больно. Чтобы он почувствовал то же, что чувствует она. Саша рычит — зверино, глухо. Хватает её за вторую руку, разворачивает, прижимает спиной к шкафчикам. Его тело вжимается в неё — горячее, твердое, мокрое после душа. Она чувствует всё — каждую мышцу, каждое дыхание. И то, как он возбужден. Это упирается в её бедро, тяжелое, требовательное, и от этого внутри всё переворачивается. — Отпусти, — шепчет она, но голос уже не тот. В нем нет силы. Есть только дрожь. — Нет, — он наклоняется к её лицу, дышит в губы. Горячо. Сбивчиво. — Ты хотела боя? Ты его получила. Он впивается в её губы. Грубо. Жестко. До крови. Она не отвечает, пытаясь оттолкнуть, но он прижимает её запястья к шкафчику одной рукой, второй хватает за затылок, не дает отвернуться. Язык раздвигает её губы, врывается внутрь, властно, требовательно. Лиза чувствует его вкус — кровь, пот, металл. Чувствует, как тело предает её, как низ живота наливается жаром, как соски твердеют под тонкой тканью топа. Она ненавидит его. Ненавидит себя за то, что отвечает. Что её язык сплетается с его, что она прикусывает его губу, что она прижимается к нему, вжимается в его тело, в это проклятое возбуждение, которое она должна ненавидеть. — Саша... — вырывается из неё стоном. Он стонет в ответ, глухо, сдавленно, будто ему больно. Отрывается от её губ, смотрит в глаза. В его взгляде — голод. Настоящий, дикий, животный. И боль. Такая же, как у неё. — Чего ты боишься? — хрипит он. — Ничего, — врет она. Он сжимает её запястья сильнее. Вдавливает в металл так, что темнеет в глазах. — Врешь. Она молчит. Не может сказать. Не может признаться даже себе, что боится. Боится, что он просто играет. Что он использует её, чтобы отомстить отцу. Что завтра он будет смеяться над ней с друзьями — «представляешь, повелась, дура». А он смотрит и видит. Всё видит. Ее страх, её недоверие, её стены, которые она строит годами. — Ты думаешь, я хочу тебя использовать? — говорит он тихо. — Думаешь, я как отец? Она не отвечает. Потому что да. Потому что она не может думать иначе. Потому что она не умеет верить. — Дура, — выдыхает он. — Конченая дура. Он целует её снова — ещё жестче, ещё отчаяннее. Вжимается в неё всем телом, и она чувствует каждую его твердую мышцу, каждый удар сердца. Он хочет её. До безумия. До хруста в зубах. И она хочет его. Так же. До потери контроля. Но между ними — их отцы. Война, которая длится двадцать лет. Долги, которых никто не просил. И страх — его, о котором она не знает. Саша боится. Не того, что она его убьет. Не того, что Зона вырвется наружу. Он боится, что она узнает про его мать. Узнает, от кого он родился. Узнает, какой он на самом деле — сын шлюхи, которая сдохла от СПИДа. И тогда она посмотрит на него с презрением. Или с жалостью. Или, что хуже — с отвращением. Он не выдержит этого взгляда. Она не выдержит его предательства. И они оба молчат. Не говорят ни слова. Только смотрят друг на друга — с ненавистью, с болью, с голодом, который невозможно утолить. — Костенко, — шепчет она. — Отпусти. — Нет, — отвечает он. — Отпусти, пока я не... — Что? — он наклоняется ближе. — Не убила меня? — он усмехается, и в усмешке — горечь. — Убей. Мне без тебя всё равно не жить. Лиза смотрит на него. В его глаза — темно-зеленые, с золотыми искрами. На его губы — разбитые, в её крови. На его тело — сильное, красивое, которое она хочет до умопомрачения. И понимает — она не может. Не может ударить больше. Не может убежать. Не может ненавидеть. — Ты сломаешь меня, — шепчет она. — Уже, — отвечает он. Она тянется к нему сама. Целует — нежно, впервые за весь вечер. Он замирает, не веря. — Саша, — шепчет она в его губы. — Лиз... — Ничего не говори, — она касается его лица, проводит пальцами по скуле, по разбитой губе. — Просто... не предавай меня. Он закрывает глаза. Прижимается лбом к её лбу. — Не предам, — шепчет он. — Клянусь. Они стоят, прижавшись друг к другу, в пустой мужской раздевалке, под гудящими лампами. Вокруг — чужие шкафчики, чужие вещи, чужая жизнь. А у них — только этот момент. И страх, который не уходит. Но сейчас они оба делают вид, что его нет.