Сладкий яд

Саша заезжает в гараж особняка, глушит двигатель и несколько минут просто сидит в тишине. В голове — она. Ее запах, ее губы, ее шепот: «Не предавай меня». Он сжимает руль так, что кожа на костяшках натягивается до белизны. Потом выходит, хлопает дверью и идет в дом. Внутри тихо. Охрана не попадается на глаза, прислуга разошлась. Только часы тикают в коридоре, отсчитывая секунды до неизбежного. Саша проходит на кухню — огромную, стерильно чистую, пахнущую дорогой отделкой и чем-то чужим. Открывает бар, берет бутылку отцовского виски — тридцатилетний Macallan, который Сергей Александрович бережет для особых случаев. Наливает полстакана. Выпивает залпом. Жжет горло, растекается теплом по груди. Не помогает. Наливает второй. — Пьешь в одиночестве? Голос отца раздается со стороны входа. Саша не оборачивается. Стоит к нему спиной, сжимая стакан. — А ты хотел, чтобы я позвал? Сергей Александрович проходит на кухню, садится за стол. Маленький, лысеющий, в домашней рубашке, с вечным каменным лицом. Но глаза — живые. Опасные. — Где ты был? — спрашивает он. — Не твое дело. — Я тебя спрашиваю. Саша медленно поворачивается. Смотрит на отца сверху вниз. Взгляд тяжелый, мутный от виски, но злой. Очень злой. — В спортзале был. С девушкой. С Вершининой. Сергей Александрович не меняется в лице. Только пальцы на столешнице чуть заметно сжимаются. — И как успехи? — А тебе какая разница? — Саша усмехается, отпивает еще. — Ты же все равно следишь. У тебя везде глаза. — Ты мой сын. — Орудие, — поправляет Саша. — Ты хотел сказать — орудие. Сергей Александрович встает. Подходит к бару, берет вторую рюмку, наливает себе. Выпивает. Не чокаясь. — Я растил тебя. Я дал тебе имя. Я сделал из тебя человека, а не... — он замолкает, подбирая слова. — А не сына шлюхи? — Саша смотрит в глаза. — Договаривай. Ты же хотел это сказать. — Не дерзи. — А то что? — Саша делает шаг вперед. — Ударишь? Убьешь? Поцелуешь в лоб на ночь? — Саша... — Я видел её сегодня, — перебивает он. — Я сказал ей, что люблю. А она... она сказала, чтобы я не предавал её. Сергей Александрович замирает. — Ты что, идиот? — голос становится тише, опаснее. — Ты должен был влюбить её в себя, а самому — оставаться холодным. Ты должен был использовать её, а не... — А не что? — Саша сжимает стакан так, что тот трещит. — А не влюбиться в ответ? Поздно, отец. Я влюблен. По уши. И мне плевать, что ты думаешь. — Ты забываешься. — Я вообще ничего не забываю! — Саша бросает стакан в стену. Стекло разлетается вдребезги. — Я помню каждую больницу, куда ты меня таскал. Каждый укол. Каждый раз, когда ты смотрел на меня с таким лицом, будто я — ошибка, которую ты не можешь исправить! Сергей Александрович не двигается. Только смотрит. Холодно. Пусто. — И сейчас, — продолжает Саша, подходя ближе, — ты хочешь, чтобы я продолжил твою гребаную месть. Чтобы я сделал ей больно. Чтобы я... Он замолкает. В груди — ком. В горле — горечь. — Я не сделаю ей больно, — говорит он тихо. — Понял? Не сделаю. Даже если ты меня убьешь. Отец смотрит на него долго. Очень долго. Потом медленно подходит, останавливается в шаге. Разница в росте — почти двадцать пять сантиметров, но Саша чувствует себя маленьким. Как в детстве. — Ты — жалок, — говорит Сергей Александрович спокойно. — Ты — позор моей фамилии. Я растил тебя как воина, а ты... ты готов променять всё на какую-то девку. — Она не какая-то, — Саша сжимает кулаки. — Она — всё. — Она — дочь моего врага, — отец повышает голос. — Она — оружие, которое я хочу обратить против её же семьи. А ты... ты хочешь лечь с ней в постель и забыть обо всем? — Хочу, — Саша смотрит в глаза. — И буду. И ты мне не указ. Сергей Александрович бьет. Резко, с замаха, со всей силы, на которую способен его маленький, жилистый кулак. Подзатыльник — в висок, так, что у Саши темнеет в глазах, из ушей звенит, во рту — привкус крови. — Сволочь, — выдыхает отец. — Неблагодарная сволочь. Саша не отвечает. Стоит, пошатываясь, трет висок. Кровь сочится из рассеченной брови, заливает глаз. — Свободен, — говорит Сергей Александрович, отворачиваясь. — Собирай вещи и выметайся из моего дома. Саша смотрит на отца. На его спину, на лысеющую макушку, на руки, которые дрожат. Впервые в жизни он видит, что отец боится. Не его — того, что теряет контроль. — Уйду, — говорит Саша тихо. — Только знай... ты теряешь не сына. Ты теряешь единственного человека, который тебя еще хоть как-то терпел. — Вон, — цедит Сергей Александрович. Саша разворачивается и идет к выходу. Кровь капает на белоснежную плитку пола. Он не вытирает. На лестнице сталкивается с прислугой. Та ахает, но он проходит мимо, не замечая. В комнате хватает сумку, кидает в нее первое, что попадается под руку. Паспорт, ключи, телефон, зарядка, пара футболок. Больше ему здесь ничего не нужно. Последний раз смотрит на комнату, где прожил двадцать шесть лет. На стены, которые видели его слезы, его страх, его превращение из мальчика в мужчину. — Прощай, — говорит он пустоте. Спускается в гараж. Садится в машину. Заводит двигатель. В зеркале заднего вида — особняк, который никогда не был домом. Отец, который никогда не был отцом. Жизнь, которую он больше не хочет. Саша выезжает на трассу. В голове — она. Ее голос. Ее губы. Ее — «не предавай». Он улыбается сквозь кровь. — Не предам, — шепчет он в темноту. Машина растворяется в ночном городе. А в особняке, на кухне, Сергей Александрович Костенко стоит у разбитого стакана и смотрит на кровь на полу. Кровь сына. Которую он пролил сам. Лиза заходит в дом, едва волоча ноги. Каждый мускул ноет после сегодняшнего — после боя, после драки в раздевалке, после его поцелуев. После всего. Она хочет только одного — залезть под душ, смыть с себя этот день и забыть. Провалиться в сон и не видеть его лица. Но стоило ей переступить порог гостиной, как она поняла — не выйдет. Паша сидит в кресле, поджав губы, с каменным лицом. Рядом, у окна, стоит Леха — руки в карманах, взгляд тяжелый. Аня — на диване, бледная, с красными глазами, будто плакала. Все трое смотрят на неё. И тишина такая, что мурашки бегут по спине. — Что? — Лиза останавливается посередине комнаты. — Что случилось? — Садись, — голос отца не терпит возражений. Она садится. На край кресла, выпрямив спину, готовая к обороне. — К нам приходил Костенко, — говорит Аня тихо. — Сергей. Лизу накрывает холодом. — Зачем? — Хвастался, — Паша усмехается — криво, зло. — Рассказывал, как его сынок втирается тебе в доверие. Как вы вместе... тренируетесь. — Это не так, — Лиза сжимает кулаки. — Мы просто... — Что — просто? — Леха поворачивается от окна. Смотрит на неё в упор. — Просто спаррингуете? Просто целуетесь в раздевалке? Просто чуть не убиваешь его своей Зоной? Лиза замирает. — Откуда вы... — Я многое знаю, племянница, — Леха садится на подлокотник кресла напротив. — И я вижу тебя насквозь. Ты влюблена в этого парня. — Не смей, — Лиза вскакивает. — Не смей мне указывать, что я чувствую! — Лиз, — Аня встаёт, подходит к дочери, берёт за руки. — Мы не хотим тебя обидеть. Но этот парень... он опасен. Не потому, что он плохой. А потому, что его отец использует его. — Саша не такой, — вырывается у Лизы раньше, чем она успевает подумать. Паша усмехается. — Откуда ты знаешь? — Я... — она замолкает. Потому что не знает. Она чувствует. Но это не аргумент. — Лиза, — Паша встаёт, подходит к ней. — Твоя Зона... она реагирует на эмоции. На страх, на гнев, на... привязанность. Если ты позволишь себе влюбиться, если ты потеряешь контроль... — Я не потеряю. — Ты уже потеряла! — он почти кричит. — Ты чуть не убила его на ринге! А завтра можешь убить кого-то другого! Или себя! Лиза отшатывается. Смотрит на отца — в его глаза, в которых боль и страх. Не за себя. За неё. — Мы не можем рисковать, — говорит Аня тихо. — Ты — наша дочь. И мы не позволим, чтобы кто-то... чтобы какой-то Костенко... — Он не какой-то, — Лиза вырывает руки. — У него есть имя. И он... он не виноват в том, что сделал его отец. — Это не важно, — Паша качает головой. — Важно то, что его отец хочет использовать тебя, чтобы уничтожить нас. А твоя Зона... она делает тебя уязвимой. Если Костенко-старший узнает, как сильно ты привязана к его сыну... — Он уже знает, — тихо говорит Лиза. Тишина повисает в комнате. — Что? — Леха напрягается. — Он знает, что мы встречаемся. Он следит за нами. Саша... Саша говорил, что его отец хочет, чтобы он влюбил меня в себя. А потом... — А потом? — голос Паши становится ледяным. — А потом сделал больно, — Лиза смотрит в пол. — Чтобы отомстить вам через меня. — И ты после этого всё равно с ним? — Аня сжимает её плечи. — Лиза, очнись! — Я не могу! — Лиза вырывается, отступает на шаг. — Я не могу, понимаете? Я пыталась. Я хотела его ненавидеть. Я била его сегодня. Без правил. В мужской раздевалке. Я била, а он не сопротивлялся. Стоял и смотрел. И потом... потом он сказал, что любит меня. — Это часть плана, — Паша сжимает кулаки. — Нет, — Лиза качает головой. — Я видела его глаза. Он не врал. — Ты не можешь знать, — Аня почти плачет. — Ты слишком молода, ты... — Я знаю, мама! — Лиза повышает голос. — Я знаю так же, как знаю, что Зона внутри меня — не проклятие. Я знаю, что он не такой, как его отец. Я знаю, что он боится. Боится, что я узнаю про его мать и... и пошлю его. Аня замирает. — Что ты знаешь про его мать? Лиза молчит. Смотрит на мать, на отца, на дядю Лешу. И понимает — сейчас нельзя врать. Но и правду говорить страшно. — Она была... больна, — тихо говорит Лиза. — Она заразила его при родах. Он лежал в больнице в полтора года. С гонореей. А в шесть — с гепатитом. В комнате становится тихо. Очень тихо. — Откуда ты... — начинает Леха. — Я искала. Я копаю глубже, чем вы думаете. — Лиза, — Паша подходит, берет её за плечи. — Это не делает его лучше. Это делает его... сломанным. Такие люди опасны. Они не умеют любить. Они не умеют доверять. Они только ломают тех, кто рядом. — Ты не знаешь его! — Лиза вырывается. — Ты вообще его не знаешь! — А ты знаешь? — Леха смотрит на неё. — Ты знаешь, что у него в голове? Ты знаешь, что он сделает завтра, когда отец прикажет? Лиза молчит. Потому что не знает. — Мы запрещаем, — голос Паши твердый, как сталь. — Ты не будешь с ним встречаться. Ты не будешь с ним общаться. Ты забудешь его имя. Это приказ. — Ты не можешь мне приказывать, — шепчет Лиза. — Могу. Я твой отец. — А я — не маленькая девочка! — Тогда веди себя как взрослая! — Паша повышает голос. — Взрослые понимают, когда их используют. Взрослые думают головой, а не... — А не чем? — Лиза смотрит в глаза. — А не сердцем? А не тем, что внутри? Вы сами... вы сами пошли в Чернобыль, когда вам было по восемнадцать! Вы сами рисковали всем! А мне теперь запрещаете? — Это другое, — Аня берет её за руку. — Нет, мама. Это то же самое. Вы рисковали ради любви. А я... я тоже. И вы не имеете права мне запрещать. Она вырывает руку, разворачивается и идет к двери. — Лиза! — кричит Паша. — Я не буду с ним встречаться, — она останавливается, не оборачиваясь. — Но не потому, что вы запретили. А потому, что я сама так решила. Она выходит, хлопает дверью. В прихожей прислоняется к стене, закрывает глаза. Внутри Зона гудит — недовольно, тревожно, будто чувствует, что Лиза врет. Себе. Им. Всем. — Заткнись, — шепчет она Зоне. — Я знаю, что делаю. Но Зона не замолкает. Она помнит его запах. Его вкус. Его слова. «Не предам». А Лиза помнит, как он смотрел на неё. И не верит, что это было игрой. Но выбора нет. Она обещала. Себе. Отцу. Всем. — Прости, Саша, — шепчет она в пустоту. В гостиной Аня плачет на плече у Паши. Леха смотрит в окно, сжимая кулаки. Никто не знает, что будет завтра. А Лиза поднимается в свою комнату, закрывается, садится на кровать, обнимает колени. И плачет. Впервые за много лет. Потому что она выбрала семью. А сердце выбрало его. И это разрывает ее на части.