Двое на краю света

На следующий день она пришла раньше. Солнце еще не село, но уже клонилось к горизонту, разливая по небу бледные, жемчужные оттенки. Море, сегодня смиренное, лениво накатывало на берег. Волна, словно вздох, подкатывала, разбивалась о песок, оставляя пенные узоры, и беззвучно отступала. Ника сидела на их скамейке, кутаясь в пальто. Ветер, шаловливый, теребил её локоны, но она, казалось, не замечала ни холода, ни ласкового дыхания моря. Взгляд её был устремлен к маяку – старому, красному, с облупившейся краской, хранящему, казалось, века морской истории. — Ты рано. Она обернулась. Юра стоял в нескольких шагах. В этот раз на нем была теплая куртка и шарф, укутывающий почти до самого носа, словно он прятался от мороза. — Замёрз? — спросила она, её голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Руки, — отрезал он, показывая ладони. — Они хуже слушаются, когда холодно. Она всмотрелась в его руки. Они слегка дрожали, словно птичьи крылья, не готовые к полету. — Может, не пойдём гулять? — предложила она. — Есть же место, где можно посидеть в тепле? — Есть одно кафе, — сказал он. — Маленькое, у самого маяка. Там греют. И кормят. — Тогда веди. Кафе называлось «Старый маяк». Тесное, но до того уютное, что казалось сшитым на заказ. Деревянные столы, клетчатые скатерти, а в углу – настоящий камин, где плясал живой огонь, отбрасывая трепетные тени. Пахло кофе, свежей выпечкой и дымом. Они сели у окна, где мир за стеклом казался приглушенным. Юра заказал два кофе и тарелку с пышными булочками. — Я не голодна, — сказала Ника. — Неважно, — ответил он. — Булочки здесь волшебные. Если не съешь, я доем. А кофе просто согреет. Она улыбнулась, и в её глазах словно зажглись искорки. — Ты всегда такой заботливый? — Нет, — ответил он честно. — Только когда страшно. — Страшно? Он помолчал, устремив взгляд в окно, на мерцающее море. — Я вчера, когда вернулся домой, долго не мог уснуть, — сказал он тихо. — Думал о тебе. О том, что если бы я не подошёл в тот вечер, мы бы так и сидели каждый сам по себе. И это… это страшно. — Что именно? — Что случайность. Что мы могли пройти мимо. Что… Он замолчал, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. — Что? — повторила она, чувствуя, как сердце сжимается. — Что времени так мало, — выдохнул он наконец. — И у меня, и у тебя. И я не знаю, сколько его осталось. И это… это страшно. Принесли кофе. Ника обхватила чашку руками, вдыхая аромат, пытаясь согреть ладони и душу. — Ты говорил, что считаешь, — сказала она, её голос дрогнул. — Сколько тебе осталось? Он пожал плечами. — Врачи сказали полгода. Может, чуть больше. У меня БАС. Знаешь, что это? — Боковой амиотрофический склероз, — сказала она. — Медленно отказывают мышцы. Сначала руки, потом ноги, потом речь, потом дыхание. В конце ты полностью парализован, но всё понимаешь. И не можешь даже попросить о помощи. Он посмотрел на нее с удивлением – в его глазах мелькнул испуг. — Откуда ты… — Я много читала, — перебила она, стараясь говорить ровно. — Когда узнала свой диагноз, стала читать всё подряд. И про другие болезни тоже. Чтобы понимать, что бывает хуже. — И что? Бывает хуже? — Не знаю, — честно ответила она, отпивая горьковатый кофе. — Я думаю, хуже всего – когда ты один. А ты один? Он покачал головой. — Родные есть. Но они далеко. Я не хочу, чтобы они смотрели, как я… как это будет. — Понимаю. — А ты? — спросил он, его взгляд стал более пристальным. — Чем ты больна? Ника отпила кофе, собираясь с мыслями, словно готовилась к прыжку в бездну. — Рак, — сказала она просто. — Кровь. Лейкоз. В терминальной стадии. Мне сказали, что лечение уже не поможет. Врачи сказали — полгода. Может, год, если очень повезет. Он смотрел на неё долго, словно пытаясь разглядеть в ней ту, которой она была до диагноза. Потом протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. — Руки ещё слушаются? — спросила она тихо, чувствуя тепло его пальцев. — Пока да. — Это хорошо. — Что? — То, что ты можешь держать меня за руку. Он чуть заметно улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки. — Я буду держать столько, сколько смогу. Они сидели молча, глядя друг на друга. Пальцы его слегка дрожали, но сжимали её ладонь крепко, словно цепляясь за последнюю надежду. — Страшно? — спросила она, её голос был тихим, как шепот ветра. — Очень, — ответил он. — А тебе? — Тоже. Но сейчас, рядом с тобой… чуть-чуть меньше. — Это называется обманывать себя, — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь. — Мы оба знаем, что ничего не изменится. Мы оба умрём. Скоро. — Знаю, — кивнула она, прижимая его руку. — Но пока мы ещё живы. И можем сидеть в кафе, пить кофе и держаться за руки. Он долго смотрел на неё, в её глазах, которые, казалось, видели намного больше, чем окружающая действительность. Потом покачал головой. — Ты необычная, Ника. — Такая же, как все, — возразила она. — Просто у меня нет времени на враньё. Они допили кофе. Булочки так и остались нетронутыми, словно немые свидетели их хрупкого момента. — Хочешь, провожу? — спросил он, когда они вышли из кафе. — Хочу. Вечер был холодным, но ветер стих, словно прислушиваясь к их шагам. — Завтра? — спросил он, когда они подошли к её калитке. — Завтра, — ответила она, чувствуя, как время замирает. Он не уходил. Стоял под тусклым светом фонаря и смотрел на нее, словно пытаясь запомнить каждую черточку её лица. — Юра? — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — сказал он тихо. — Потому что каждый такой вечер может быть последним. И я не знаю, сколько их ещё будет. Она подошла ближе, почувствовав его уязвимость. Встала на цыпочки и мягко поцеловала его в щеку. — Теперь будет ещё один, — сказала она, её голос был полон нежности. — Завтра. И ушла, не оглядываясь, оставив его стоять под фонарем. Он прижал пальцы к щеке, где остались следы её поцелуя, и впервые за долгое время чувствовал себя живым, ощущая тепло её губ на своей коже.