Вирус под названием «любовь»

Мишель сидела за письменным столом, перечитывая нужные параграфы из учебников и прочей литературы, связанной с психологией, а затем достала общую тетрадь и стала переписывать каллиграфическим почерком полезную для экзаменов информацию. Ее память всегда лучше схватывала материал, если его выписать, поэтому этот раз не стал исключением. Николь сегодня не было в комнате. Еще утром она ушла в библиотеку. Сказала, что придет к вечеру. Мишель даже не обернулась, когда за ней закрылась дверь. Просто мотнула головой в немом согласии. Наконец, примерно через два часа она всё же оторвалась от монотонного, успокаивающего повторения и теперь просто сидела на стуле. День был таким же, как и предыдущие. Ничего нового не происходило, от слова совсем. Утром всё так же гремел звук гимна, на завтраке в большой, светлой, но такой холодной на вид столовой давали тепленькую кашу и два ломтика батона. По обычаю соседки не садились вместе. Мишель предпочитала есть в одиночестве, быстро, не поднимая глаз. За окном лениво танцевали снежинки, падали на асфальт и укрывали землю белым одеялом. Девушка поднялась из-за стола, чтобы посмотреть на них, как это обычно делала Николь. — И что в этом такого интересного? — озвучила свои мысли Мишель. Но что-то всё-таки легонько кольнуло в груди от вида на белые кружащиеся точки. Она быстро отогнала это странное ощущение. В комнате было тихо. Девушка вдруг поняла, что слышит, как тикают часы на её столе. Раньше она их не замечала. Они тикали ровно и настойчиво, будто отсчитывали момент до чего-то важного, а не обычные секунды. Это навело её на идею отыскать злополучную тетрадь соседки с шуршащими страницами и прочитать наконец таинственное содержимое. Она отошла от окна и посмотрела на кровать Николь. На смятое одеяло, на белую, как и большая часть вещей вокруг, подушку, на матрас — старый, с почти незаметной темной полоской сбоку. Мишель смотрела на эту полоску долго. Слишком долго. Она немного замялась, стоя перед кроватью Николь. Но рука всё же дрогнула, и она протянула её к прорехе. Пальцы коснулись края ткани, а внутренний голос искушал словами: «Возьми. Узнай наконец, какие скелеты хранит в себе эта тетрадь и её владелица». Пальцы нащупали шершавую бумагу, не похожую на гладкие страницы учебников. Она вытащила предмет. Обычная школьная тетрадь в клетку, потрепанная по углам, с засаленной обложкой. На ней ничего не написано: ни имени, ни даты. Только маленькая клякса в углу. Мишель села на кровать. Пружины скрипнули под тяжестью тела, и этот звук показался ей оглушительным. Часы всё еще громко тикали. Она открыла тетрадь. Первые страницы были сбивчивыми, рваными. Николь писала о школе, о родителях, о том, как ненавидит «белые халаты» и обязательные проверки. Потом шли стихи. Корявые, детские, но живые — "болезненные" . Потом снова записи. А потом Мишель увидела своё имя. «28 августа. Сегодня ко мне подселили соседку. Она назвалась именем Мишель. Такое интересное имя. Я заметила, что она чем-то отличается от людей, которых я встречала до этого момента. Пока не могу понять, чем конкретно. Я весь день за ней поглядывала мельком. Интересно, какой она окажется на самом деле». Корявенькая запись была сделана в первый день их знакомства. Девушка почему-то не представляла, что о ней могут писать в дневниках. Она даже хотела закрыть тетрадь, но рука замерла на полпути. Пальцы сжимали край обложки, а взгляд уже скользил дальше, выхватывая новые строчки. Часы на столе продолжали тикать, но Мишель снова перестала их слышать. Будто весь мир остановился. «1 сентября. Сегодня первый день в университете и, по совместительству, понедельник. Дурацкие проверки настигли меня даже здесь. Хотя, если подумать, это было ожидаемо. Сказали, что будут приходить каждую неделю. Я еще в первый день нашла подходящее место для дневника, так что найти не должны. Во всяком случае, не сразу. Мишель, видно, серьезно настроена на учебу. Вот бы мне ее желание… За несколько дней я заметила, как ее волосы красиво вьются после того, как она расплетает косу. Ей очень идут распущенные волосы. А еще ее взгляд… Вот что было ее отличительной чертой. Он не осуждающий и не постоянно строгий, как у других. Мне кажется, она тоже чувствует. Просто не осознает». У Мишель перехватило дыхание. Она перечитала абзац дважды. Слова плохо складывались в голове. Она провела пальцем по строчкам, будто пытаясь на ощупь понять написанное. Страницы задрожали в руках. Она читала дальше. Страницу за страницей. Записи о том, как Николь смотрит на неё по утрам. Как ждёт, когда она войдёт в комнату. Как записывает, что на ней надето, как убраны волосы, как она поправляет воротничок рубашки перед маленьким карманным зеркальцем. Некоторые заметки были короткими, в одну строчку, будто Николь боялась не успеть, боялась, что её прервут. Другие — длинными, сбивчивыми, с зачёркиваниями и правками, словно она искала нужные слова и не находила. «…Сегодня на ней была серая кофта. Обычная, как у всех. Но около горлышка она вышила маленький цветок белыми нитками. Почти незаметно. Я раньше тоже так делала, поэтому увидела. Интересно, кто ещё заметил? Интересно, она знает, что я вижу?..» Мишель почувствовала, как к горлу подкатывает что-то тёплое и колючее. Такого не было никогда. Это нельзя было назвать словами. Это просто было. Внутри, в груди, в висках, в кончиках пальцев. Она положила свободную руку себе на грудь — сердце билось часто-часто, будто пыталось выпрыгнуть. Браслет на запястье мигнул жёлтым, но она даже не взглянула на него. Разум будто помутнел. «17 января. Мне сказали, что у меня высокий риск заражения окружающих нестабильностью. Если рейтинг упадёт ещё сильнее, меня отправят в Зону Б. Я не боюсь смерти. Я боюсь, что уйду всё такой же не понятой никем». Страница с этой записью была помята сильнее других, будто Николь сжимала тетрадь в руках, когда выводила эти строки. Бумага в том месте пожелтела, впитав в себя что-то — может быть, пот с ладоней, а может, ту самую невысказанную боль, которая не умещалась в слова. Мишель закрыла тетрадь. Руки дрожали. Она сидела на чужой кровати, сжимая чужую тайну, и не знала, что делать дальше. Было ощущение, что только что ей открыли глаза на мир. Всего лишь мелкими записями в чужом дневнике. А ведь изначально она даже не рассчитывала прочитать такое. В коридоре послышались шаги. Мишель вздрогнула. Но они прошли мимо — кто-то направлялся в конец коридора, в туалет или к другим студентам. Она выдохнула. Мишель не могла понять, чего боится больше: что Николь войдёт сейчас и увидит её с этой тетрадью или что она, наоборот, не войдёт. Но одно она решила точно: они обязательно должны поговорить об этом. Забыть прочитанное и промолчать она не сможет. Она посмотрела на дверь. Прислушалась. Тишина. — Осознаю, — прошептала Мишель в пустоту, вспомнив строчку из записей. — Кажется, начинаю осознавать.

***

Прошло два часа. Или три. Мишель потеряла счёт времени и не могла найти себе места. Она то подходила к столу, то возвращалась к окну, около которого до этого читала дневник, расплетала и заплетала обратно в тугую косу свои волосы, а потом садилась и снова и снова делала дыхательные практики. Она ждала, когда же придёт Николь. Тетрадь девушка спрятала обратно в матрас. Аккуратно, как лежало до этого. Хотя какая разница если все равно придется о нем говорить. Снова отошла и через минуту вернулась. Вытащила, перечитала последние строчки. «Я боюсь, что уйду всё такой же не понятой никем». Захлопнула. Сунула обратно. Отошла. Она очень боялась, ведь до этого никогда не вела серьёзных разговоров. А вдруг Николь скажет, что девушка влезла туда, куда не следовало, и просто уйдёт из этой комнаты навсегда, оставив Мишель наедине с переживаниями, которые были ей в новинку? Возможно, так было бы даже лучше. Их обеих не будут преследовать тяготящие запретные мысли, если они закончат общение, которое особо и не начиналось. Если они разойдутся, каждая сможет забыть об этой ситуации. Верно ведь? На это можно было лишь надеяться. И снова Мишель села на кровать. Вдохнула, считая до четырёх, долго выдохнула. За стеной, со стороны коридора, послышался стук ботинок об кафель. Кто-то опять шёл. — На этот раз это не может быть никто иной, как она... — пронеслось в голове. Она вскочила с кровати, вставая посередине комнаты прямо перед дверью, затаив дыхание. Железная ручка дёрнулась, проверяя, не заперто ли. Оказалось нет. Дверь отворилась. За ней и правда стояла Николь. Она привычно зашла в светлую белую комнату, сначала не замечая, что на этот раз атмосфера была другой. Она сняла куртку и ботинки оставляя их как обычно в шкафчике около двери. А потом глянула на соседку, что стояла как по струнке ровно, не двигаясь, и нахмурила брови. — Что-то случилось? — поинтересовалась Николь. — Я... я всё знаю, — выпалила Мишель с лёгким надрывом. Резкий удар сердца. Дыхание замерло. Дрожь прошлась по всему телу, а голова потяжелела. На висках выступил холодный пот. — Знаю про то, что ты пишешь в дневнике. Знаю, что это про меня. — Мишель подбежала к Николь и схватила её за плечи. — Только не волнуйся, слышишь? Нам обеим не нужна шумиха. Посмотри на меня, ну же! Она слегка потрясла испуганную девушку, что смотрела помутневшим взглядом сквозь неё с приоткрытым ртом. Но после этих слов всё же отмерла. Разноцветные глаза поднялись на лицо Мишель. — Как ты... сколько ты прочитала? — Испуганно. — Всё. Я прочитала всё. — Мишель отпустила чужие плечи и сделала шаг назад. Руки предательски дрожали. Она спрятала их за спину, сцепила пальцы в замок и отвела взгляд, собираясь с мыслями. — Знаешь... я никогда не думала о том, что отличаюсь от других. — Начала она тихо. — Я никогда не думала о себе в принципе. У меня были цели на жизнь, которые я преследовала всё это время. И я... Я не считаю тебя больной из-за этого, не подумай. Ты просто... просто живая? А я кажется была всю жизнь слепая. — Она замолчала на секунду чтобы заново набрать воздух в легкие. — После твоих записей я поняла, что всё, чем наполнялась моя жизнь, было мне чужим. Мне никогда по-настоящему не хотелось поддерживать свой статус, стоять молча около могилы бабушки тогда в детстве, существовать как родители. Я кажется обманывала сама себя... Наверное. Вдобавок окружающие люди, загоняли меня в рамки правильной чистой жизни. А ты... Своим дневником ты наконец открыла мне глаза. Ты видела всё это время. Ты видела, что во мне есть чувства. Ты написала про цветок на воротнике, а я.. Я уже и забыла, что вышила его когда-то. Я не знаю, что чувствую сейчас, потому что никогда этого не умела, но... что-то в животе у меня ужасно крутится и, кажется, скоро разорвётся прямо внутри. Пожалуйста, скажи, что ты не уйдёшь сейчас навсегда из этой комнаты. Я так этого не хочу. Они стояли на одном месте ещё, казалось, пару минут. Или пять. Или десять... Николь, всё ещё находясь в лёгком ступоре, не могла осмыслить сказанное соседкой. У неё не укладывалось в голове, что наступил момент, когда Мишель всё узнала. Она, конечно, представляла его, но уж точно не так. Часы снова стали слышно тикать, пробиваясь сквозь эхо только что сказанных слов. А вдруг это все ложь? Вдруг Мишель сейчас лишь тянет время, а санитары уже бегут по темным коридорам чтобы забрать ее? Девушку все еще ощутимо потрясывало. И всё же она заговорила: — Ты... — Николь сглотнула и провела языком по пересохшим губам. — Ты правда не пойдёшь к халатам? — Нет. — Никогда? — Никогда. — А если они спросят? — Скажу, что ничего не знаю. Николь смотрела на неё и не верила. Слишком долго она жила в мире, где каждый был готов сдать каждого. Слишком часто она видела этот зелёный цвет на чужих браслетах. Цвет предательства и равнодушия Мишель вдруг всхлипнула. Сама не заметила, как это случилось. Она быстро провела ладонью по щеке. Та была мокрой. — Ты плачешь, — сказала тихо Николь. Мишель замерла. — Никогда не плакала, а тут... Николь смотрела на неё и чувствовала, как внутри отпускает. Если бы Мишель хотела её сдать, она бы не стояла тут вся в слезах. Она бы уже ушла. — Я никуда не уйду, Мишель. — Она подошла чуть ближе и протянула руки за спину своей соседки, смыкая их между собой. — Что ты делаешь? — спросила та, невольно пропуская грустную улыбку. — Не знаю. Но почему-то хочется именно так. — Николь прикрыла глаза и сжала чужое тело чуть сильнее. Мишель ответила тем же. Так они стояли довольно долго. Не проронив ни слова. Просто держались друг за друга крепко, будто если разойдутся, то кто-нибудь обязательно бесследно исчезнет. За окном уже давно стемнело. Даже снежинки не моросили перед окном. Повсюду царило спокойствие. Но теперь не холодное и строгое, а тёплое и нежное. И таким оно нравилось обеим девушкам намного больше. — Знаешь, я не понимаю, что чувствую, — тихо сказала Мишель. — У меня никогда такого не было. Я не знаю, как это называется. Но мне не страшно. И мне не противно. Мне... тепло. В этот момент из левого глаза Николь пробежала одинокая слеза. Кажется, один из признаков радости. Спустя столько лет её всё-таки поняли. И это ощущалось так хорошо. Так правильно. Так по-настоящему спокойно. — Это называется «жить», — сказала она тихо И они продолжили так стоять. Пока силы постепенно не начали их покидать. Пока ноги не затекли, а руки не устали обнимать. Обе не знали, сколько прошло времени. Часы на столе то ли остановились, то ли они снова перестали их слышать. От Николь пахло холодом, чем-то свежим и ещё чуть-чуть дешевыми духами. Мишель раньше морщилась от этого запаха, а сейчас вдруг показалось — родной. Первая отпустила Николь. Нехотя она отдалилась, ноги немного жгло из-за долгого пребывания в одной позе. — Я наверное спать лягу... Очень устала. Мишель молча кивнула и отошла к выключателю на стене, пока ее соседка ложилась на кровать, кутаясь в одеяло. А потом и сама легла. В комнате было тихо. И в этой тишине вдруг отчётливо стало слышно, как дышит Николь. Ровно. Спокойно. — Спокойной ночи, — донеслось из другого конца. — Спокойной ночи, — ответила Мишель.