Вирус под названием «любовь»

Неделю спустя

После того вечера откровений жизнь непривычно сдвинулась на полшага ближе к своему концу. Стали чаще видеться цвета, отличные от белого: голубое небо за окном, жёлтый свет уличных фонарей, рыжие волосы Николь на белой подушке. Стали чаще слышаться мудрёные мотивы, складывающиеся из звуков улицы, работающих приборов и шагов в коридорах, которые потом напевались при повторении учебного материала. Появились короткие сны с непонятными красочными сюжетами и, конечно, непреодолимый страх перед Институтом Гармонии. В отличие от Николь, Мишель не привыкла к такому образу жизни. Вся новизна одновременно очень пугала девушку и манила своей необычностью. Она чувствовала себя человеком, который всю жизнь просидел в тёмной комнате, а теперь ему вдруг открыли дверь на улицу: глаза режет от света, страшно сделать шаг, и ужасно не хочется возвращаться обратно. Поэтому в дни небольших слабостей, когда страх перед будущим накатывал особенно сильно, соседка, теперь уже подруга, сидела рядом и ласково гладила по спине, приговаривая, что всё будет хорошо. Что она не бросит её, когда трудности всё-таки настигнут их. Они обе знали, чем скорее всего закончится их история. Знали, но вслух не признавались. В один из дней они пообещали друг другу, что отныне будут жить настоящим и радоваться последним дням свободной жизни. Тем вечером они лежали на одной кровати лицом к лицу и разглядывали каждую детальку во внешности друг друга. За несколько дней это успело войти в привычку. — У тебя такие красивые карие глаза, — сказала Николь. — Ты знала, что когда на них попадает солнце, они загораются оранжевым медовым цветом? — Правда? — спросила Мишель. — Не знала… А мне нравятся твои мелкие веснушки на носу. Издалека их почти не видно, зато когда подойдёшь поближе, можно пересчитывать их раз за разом, как звёзды на небе. Я видела, что ты это делала однажды в начале года. Кажется, я поняла смысл этого бессмысленного занятия. — Её губы растянулись в лёгкой улыбке. — Мишель. — Выражение лица Николь вдруг стало серьёзнее. — Пообещай, что не забудешь меня. — Не забуду, — ответила та. — И ты меня не забывай, хорошо? — Она вытянула мизинец и оставила руку чуть ниже лица. — Хорошо. — Николь тоже вытянула палец и переплела его с чужим. Они несколько раз потрясли «замочком» вверх и вниз и рассоединили руки. Жест был детским, почти глупым. Но в этой дурацкой серьёзности было больше правды, чем во всех лекциях Института Гармонии. Они больше всего любили проводить время друг с другом именно так: когда никого не было рядом и никто не мешал. Когда тёплое спокойствие обволакивало всю комнату целиком, погружая девушек словно в пузырь, отделяющий от общества, похожего на роботов, таких же белых, как и их мысли. — Раньше я боялась, что если попаду в Зону Б, то так и останусь никем не запомнятой и не понятой, — сказала Николь, вновь прерывая тишину. — Но теперь мне стало легче. — Не говори так, — серьёзно ответила Мишель. — Ещё не время. — Но ведь оно рано или поздно настанет, — грустно улыбнувшись, сказала девушка. — Мы не сможем прожить так до старости. Заражённые не живут долго в этой стране, ты сама знаешь. — Не живут, да. Но я устала бояться будущего. Поэтому давай, пока мы есть друг у друга и есть время, проживём все так, чтобы потом не жалеть. Они начали завтракать за одним столом, ловить взгляды друг друга на парах, когда сидели на лекциях, ходить вместе в библиотеку и замечать, как их браслеты мигают чаще, чем обычно. Но они не могли противиться своим эмоциям, не могли их отогнать, да и не хотели. Пока им было хорошо друг с другом, весь мир становился неважным. Утром в воскресенье перед началом зимних каникул Мишель выходила из общего душа на этаже, когда к ней подошла незнакомая женщина средних лет. Такую она ещё ни разу не видела из белых халатов. Тонкие губы накрашены тёмным оттенком помады, светлые волосы заколоты в плотный пучок, одежда как подобает с иголочки, а взгляд намного строже, чем у других проверяющих. Ощущение, что она ждала около двери, когда выйдет именно Мишель. Что подслушивала, не напевает ли она запрещённых мелодий, стоя под струями воды. Это не могло не напрячь девушку. — Гражданка Грегори? — спросила та, заглядывая в планшет. — Да, — ответила Мишель, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал волнения. — Ваш браслет показывал повышенную активность в ночное время последние несколько дней. Учащённый пульс, скачки давления. Вы не болеете? — Её тон внушал страх. Или это Мишель преувеличивает? — Нет, — Мишель сглотнула. — Наверное, снились сны. Экзамены же были. Волновалась. — Проговорила быстро девушка. Женщина посмотрела на неё долгим, изучающим, пронизывающим холодом взглядом. Мишель чувствовала, как браслет на руке нагревается, будто готовясь выдать её с головой. — Волноваться вредно, — сказала наконец женщина. — Эмоции — это вирус. — Напомнила она. — Если показатели не придут в норму, вам назначат профилактическую терапию. Мишель больно закусила щёку, мотнула головой в знак согласия и направилась в свою комнату. Эти слова предвещали начало конца всего, что у неё было. Всего, что у них было. Когда она вернулась, первым делом посмотрела на подругу. Николь сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на неё в ответ. — Что случилось? — спросила она, увидев лицо Мишель. — Халаты, — сказала Мишель, закрывая дверь. — Они видели мои ночные скачки. Сказали, если не успокоюсь, назначат терапию. Николь побледнела. — Профилактическую? — Да. Ни для кого не был секретом тот факт, что терапия выжигает память. Выжигает людей, воспоминания, приводя голову человека в норму и делая мысли снова белыми, как лист чистый бумаги. — Они сотрут тебя из моей памяти. И меня саму тоже сотрут. Я не хочу. Не хочу, чтобы наша история заканчивалась. Почему всё произошло так быстро? — Она опустилась на пол хватаясь рукой за лоб. Николь вскочила с кровати и подбежала к подруге. — Не сотрут. Мы постараемся быть осторожнее, ладно? — Ей самой тяжело давались слова, потому что она знала: не получится. Надежды мало. — Не будем лежать вечером вместе и смотреть друг другу в глаза так часто, как смотрели. Будем как раньше… Конечно, не будут. Но надолго ли их хватит? — Я не хочу как раньше, — Мишель не волновалась. Она была опустошена словами той женщины и не представляла, как выкрутиться из сложившейся ситуации. Предложение Николь хоть и казалось разумным, но было почти невыполнимым. — Не хочу снова ничего не чувствовать. — Я тоже не хочу, поверь, — она сжала руку Мишель. — Но это единственный вариант потянуть время ещё хоть чуть-чуть. Между ними были всего пара сантиметров, но ощущались они как целая пропасть. Николь встала первой. В её мыслях творился бардак, но пришлось действовать, чтобы хотя бы чуть-чуть продлить только что начавшуюся настоящую жизнь любимого человека. Она чувствовала огромную ответственность за Мишель, ведь это именно из-за нее она все осознала. Впервые за неделю между ними настало расстояние. И оно было страшнее любой Зоны Б. Николь начала избегать Мишель. Она первой просыпалась, первой засыпала или делала вид, что спит. Часами пропадала где-то на улице. И так прошло несколько дней. Мишель чувствовала себя разбитой. Ей не хотелось, чтобы они не общались. Уж лучше умереть, чем жить таким образом. Она хотела подойти, сказать, что всё это глупости, что она не боится терапии, не боится красного статуса, не боится ничего, если они будут вместе. Они обе не хотели всего этого. Они хотели, как неделю раньше. Как когда им было тепло. И Мишель всё-таки не выдержала. Николь снова делала вид, что спит, но на самом деле её мучила бессонница все эти дни. Мишель лежала на своей кровати и смотрела в серый из-за темноты потолок. Часы на столе показывали начало второго. В комнате было темно, но она знала, что Николь не спит. Её дыхание было слишком ровным, как у человека, который заставляет себя дышать спокойно. — Эй, — прозвучал голос, нарушая ночную тишину. — Я знаю, что ты тоже не спишь. — Ответа не последовало. — Можно, я лягу к тебе на кровать? — Всё ещё давящая тишина. Мишель подождала пару секунд, а потом встала и направилась к противоположной части комнаты. Она залезла под одеяло к Николь. Та не обернулась. — Я не хочу, чтобы они тебя трогали, — прошептала Николь, смотря в стену. — Не хочу, чтобы ты стала пустой. Как они. — Не стану. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты меня помнишь. Даже если я забуду… ты будешь помнить. И когда-нибудь расскажешь мне всё заново. Николь всхлипнула. Тихо, почти неслышно. — А если меня заберут раньше? — Она развернулась лицом к подруге. Мишель обняла её. Прижала к себе так крепко, как только могла. — Тогда я буду помнить. Всем назло. Всем их проводам и таблеткам. Я буду помнить твои веснушки и твои дурацкие стихи и то, как ты смотришь на снег со звёздами. Буду помнить, пока они меня не сломают. Николь уткнулась лицом ей в плечо. Слёзы были горячими, и Мишель чувствовала их даже сквозь ткань рубашки. — Когда ты научилась так красиво говорить? — спросила Николь, шмыгая носом. — Ты научила, — ответила Мишель, прикрыв глаза. — Твоим дневником. Твоими словами. Тобой. Вновь повисла тишина. — Я люблю тебя, Мишель, — почти шёпотом сказала Николь, будто боясь, что стены их услышат. Мишель замерла. Слова повисли в воздухе. Такие запретные, опасные и такие правильные. — Я тоже люблю тебя, Николь… Эта фраза далась им так легко, что теперь пульс переступает через красный порог, а браслеты на обеих руках сияют алым, словно кровь, цветом. Мишель взглянула на свою руку. — Теперь они точно увидят. Но Николь уже не слышала. Она мирно дышала подруге в плечо и спала. Наконец-то так же спокойно, как раньше.