Иней на ресницах

      ***       Флешбек. 11 лет назад.       Лето в пригороде Мустафу было душным и липким. Воздух дрожал над раскалённым асфальтом, цикады заливались неумолчной трелью, а маленький Кацуки сидел на корточках посреди своего двора и смотрел на руки.       Ему было четыре года.       Ладони вспотели от жары и волнения. Он хмурил бровки, сжимал и разжимал кулачки, пытаясь поймать то странное чувство, которое появлялось внутри, когда он злился. Когда этот прилипала Деку подходил слишком близко. Когда мать кричала на отца. Когда просто хотелось, чтобы что-то произошло.       — Ну давай, — шептал он себе. — Давай, чёрт возьми.       И вдруг — щёлк.       Маленькая искра вылетела из пальца и тут же погасла. Кацуки отдёрнул руку, уставившись на неё круглыми глазами. Сердце забилось быстрее.       — Мама! — заорал он на весь двор. — МАМА!!!       Мицуки выскочила из дома, готовая к бою.       — Что? Что случилось? Кто обидел?       — Смотри! — Кацуки вытянул перед собой дрожащие ладошки. — Смотри, мама!       Он сосредоточился изо всех сил. Представил, как Деку трогает его игрушки. Как кто-то смеётся над ним. Как мир несправедлив. И...       БАХ!       Из ладони вырвался настоящий взрыв — маленький, но самый настоящий. Искры брызнули в разные стороны, опалив траву. Кацуки взвизгнул и отпрыгнул, но тут же замер, глядя на дымящиеся пальцы с таким восторгом, будто увидел чудо.       — Получилось! — завопил он. — МАМА, ПОЛУЧИЛОСЬ!       Мицуки, забыв про все на свете, сгребла сына в объятия.       — Мой мальчик! — она тискала его так, что у Кацуки захрустели кости. — Ты герой, Кацуки! Ты будешь величайшим героем!       — Пусти! — брыкался Кацуки, но в голосе не было злости. Он светился изнутри.       В этот момент калитка скрипнула, и во двор вошёл высокий мужчина с белыми волосами. Юрий держал за руку маленькую девочку с такими же белыми волосами и огромными синими глазами. Рил было почти столько же, сколько Кацуки — около четырёх лет. Она вертела головой, разглядывая всё вокруг с любопытством, и крепко сжимала отцовский палец.       — Мы услышали шум, — прогудел Юрий с сильным русским акцентом. — Всё в порядке?       — В порядке? — Мицуки вскочила, сияя. — Юра, ты не поверишь! Кацуки только что создал взрыв! Сам!       Юрий опустил взгляд на малыша, который пыхтел и пытался придать себе важный вид. В холодных голубых глазах российского героя мелькнуло что-то тёплое.       — Покажи, — коротко сказал он.       Кацуки насупился. Он не любил, когда ему приказывали. Но этот дядька был высоким, сильным и пахло от него морозом и лесом. И почему-то хотелось ему все показать.       — Смотри, дядя! — Кацуки выставил ладони и бабахнул.       Взрыв вышел мощнее предыдущего. Юрий даже не моргнул. А вот маленькая Рил, которая до этого момента просто наблюдала, захлопала в ладоши.       — Ух ты! — Воскликнула она. — С огоньком! Кацу, ты теперь не хлопушка, а настоящий фейерверк!       Она хихикнула, и её синие глаза заблестели от восторга.       Кацуки дёрнулся, как от удара. Он не привык, чтобы его хвалили вот так — просто, без криков и подколов. Тем более от этой девчонки, которая вечно была где-то поблизости и вечно дразнила его.       — Глупая Снежка! — Буркнул он, отворачиваясь.       Но сам не сдержался и заулыбался. Широко, по-детски, довольно. Рил заметила эту улыбку и засмеялась ещё звонче.       Юрий наблюдал за этой сценой с лёгким прищуром. Потом присел на корточки, оказавшись на одном уровне с детьми.       — Хороший взрыв, — сказал он Кацуки. — Но сыро. Не контролируешь мощность.       — Я контролирую! — Тут же ощетинился Кацуки.       — Нет. — Юрий покачал головой. — Смотри.       Он протянул руку, и на ладони мгновенно вырос крошечный ледяной клинок — точёный, красивый, переливающийся на солнце. Кацуки замер, открыв рот. Рил тоже затихла, глядя на творение отца с благоговением.       — Хочешь научиться контролировать свою силу? — спросил Юрий. — Я могу показать.       — ...Хочу, — выдохнул Кацуки, не сводя глаз с ледяного клинка.       — Тогда слушай. — Юрий убрал клинок. — Взрыв — это не просто сила. Это тепло, давление, направление. Если не контролировать — поранишь себя или других. Понял?       Кацуки кивнул, сжав кулачки.       — Начнём с дыхания. Сядь.       И они сели прямо на траву — огромный Морозный вепрь и маленький японский мальчишка, который только сегодня осознал свою силу. Рил осталась стоять рядом, не зная, что делать. Она посмотрела на свои руки, потом на отца, потом на Кацуки.       И вдруг протянула ладошку вперёд, пытаясь повторить то, что делал папа. Ничего не вышло. Она нахмурилась, сосредоточилась — и на кончиках пальцев появилась тонкая корочка инея.       — Папа! — Позвала она, показывая замороженные пальчики. — Смотри!       Юрий обернулся и улыбнулся — редкостное зрелище.       — И у тебя получается, Снежинка. Молодец. — Он потрепал дочь по голове. — Садись. Тебе тоже будет полезно послушать.       Рил кивнула и послушно уселась на коленки на траву рядом с Кацуки. И краем глаза всё равно следила за мальчиком с взлохмаченными волосами. Как он сидит с прямой спиной, как повторяет дыхание за Юрием, как злится, когда не получается, но не сдаётся.       Так начались их тренировки. Каждую неделю Юрий приходил во двор Бакуго, садился на траву и учил маленького Кацуки дышать, концентрироваться, направлять гнев в русло. Он не был мягким — он был строгим, требовательным, но справедливым.       — Злость — это топливо, — говорил он. — Но плохой водитель сожжёт мотор. Хороший — выиграет гонку. Понял?       — Понял! — Кричал Кацуки и взрывал очередную банку из-под газировки, поставленную на забор.       Рил всегда сидела рядом. Сначала просто смотрела, а потом начала пробовать сама. Её лёд рос медленно, но верно.       Однажды, Когда Кацуки разозлился на неудачу, взрыв вышел слишком мощным и на его ладошке появился ожог. Рил подошла к нему.       — Больно? — Спрашивала она серьёзно.       — Не больно! — Рычал Кацуки сквозь предательские слёзы. — Отстань, Снежка!       Рил причудой сделала небольшой комок снега и вложила его в обоженную руку Кацуки. Кацуки уставился на нее, но зажал снег в руке. ***       Рил сидела на скамейке на тренировочной площадке Юэй, перематывая голеностоп после сегодняшней тренировки. Вокруг никого — солнце уже село, и площадка погрузилась в сумерки, освещаемые лишь дежурными фонарями.       — Снежка.       Раздался знакомый рычащий голос, который вырвал её из воспоминаний. Она подняла голову. Кацуки стоял в паре метров, в тренировочном костюме, с растрёпанными волосами и знакомым выражением лица — упрямым и чуть смущённым одновременно.       — Кацуки? Ты чего здесь? Уже поздно.              — Знаю. — Он подошёл ближе, но не сел. — Потренируйся со мной.       Рил моргнула.       — Сейчас?       — Да. Вдвоём.       Она смотрела на него и видела не того Кацуки, который весь день рычал на одноклассников и взрывал всё вокруг. Она видела того мальчишку, который в четыре года учился контролировать взрывы под руководством её отца. Который злился, когда что-то не получалось, но никогда не сдавался.       — Что случилось? — тихо спросила она.       Кацуки дёрнулся.       — Ничего. Просто... — он замолчал, подбирая слова. — Сегодняшний бой с Деку. Я выиграл. Но это дерьмово. Я чувствую себя дерьмово.       — Потому что ты понял, что он не просто слабак, которого можно задавить?       Кацуки вспыхнул, но тут же погасил искры.       — ...Может быть.       Рил встала, завязав бинт. Подошла к нему вплотную.       — Помнишь, чему тебя учил Морозный Вепрь? — Спросила она. — «Злость — это топливо. Но плохой водитель сожжёт мотор».       Кацуки скрипнул зубами.       — Помню.       — Тогда давай. — Рил отошла на несколько шагов и приняла боевую стойку. — Покажи, какой ты водитель. Только без фанатизма. Я не хочу в медпункт сегодня.       Уголки губ Кацуки дрогнули в намёке на усмешку. Он рванул вперёд, и вечернюю тишину разорвал звук взрыва.       Они тренировались дотемна. Кацуки атаковал, Рил защищалась, создавая ледяные стены и уворачиваясь. Они не использовали полную силу — это была не битва, а танец, отточенный годами совместных тренировок. Кацуки бил — Рил уходила. Рил контратаковала — Кацуки взрывал лёд в крошево.       Когда оба выдохлись, они рухнули на траву рядом. Небо над ними было усыпано звёздами.       — Помнишь, как мы в детстве тренировались во дворе? — Спросила Рил, глядя в небо.       — Ага, — выдохнул Кацуки. — Твой старик тогда сказал, что у меня дерьмовый контроль.       — А ты разозлился и взорвал его любимый куст.       — ...Он не ругался.       — Он никогда не ругался на тебя. — Рил повернула голову и посмотрела на него. — Он верил в тебя. С самого начала.       Кацуки молчал долго. Потом повернулся к ней.       — А ты?       — Что — я?       — Ты веришь?       Рил улыбнулась. Легко, тепло, по-особенному.       — Я всегда верила, Кацуки. С того самого дня, когда ты в четыре года обжёг ладонь, а я сказала, что ты не хлопушка, а фейерверк.       Кацуки дёрнулся.       — Ты это помнишь?       — Я помню всё, что касается тебя, — просто сказала она.       Он отвернулся, но Рил видела, как предательский румянец появился на его щеках.       — Дура, — буркнул он. — ...Снежка.       — М?       — Спасибо, что согласилась на тренировку.       Рил села и потянулась.       — Всегда пожалуйста. А теперь пошли домой. Завтра рано вставать, а ты ещё эссе для Айзавы не сделал.       Кацуки фыркнул, но поднялся следом.       Они пошли к выходу с площадки — уставшие, потные, но удивительно спокойные. Кацуки больше не рычал, не взрывал воздух. Он просто шёл рядом, плечом к плечу, как шёл всю жизнь.       У ворот Рил остановилась.       — Кацуки.       — М?       — Ты станешь великим героем. Я знаю.       Он посмотрел на неё долгим взглядом.       — Ты тоже, Снежка. Только прекрати эти цирковые прыжки в бою. Айзава прав — ты себя угробишь.       — Постараюсь, — улыбнулась она.       — Постарайся, — буркнул он и пошёл вперёд. — А если нет — я тебя сам взорву.       — Я тоже забочусь о тебе, — тихо сказала Рил ему в спину.       Кацуки споткнулся на ровном месте и ускорил шаг. А Рил рассмеялась и побежала догонять.       Ночь укрыла Мустафу звёздным одеялом, а двое подростков — взрывной мальчишка и ледяная девушка — шли домой, как ходили всю свою жизнь. Вместе.