Охотник за разумом

      Мотель в Арканзасе ничем не отличался от десятка других, где Арчи ночевал за последние недели. Тот же продавленный матрас, тот же гул кондиционера, та же лампа с выцветшим абажуром. Но был один нюанс: телевизор не работал.       Арчи нажимал кнопку включения раз пять. Экран оставался чёрным. В другое время он бы позвонил на ресепшен, попросил другой номер или просто плюнул. Но сегодня он почувствовал в этом какую-то мрачную иронию.       Телевизор сдох. Телевизионный монстр остался в Вашингтоне. А здесь, на юге, правили радиоволн       Он лежал на кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове утренний разговор с начальником отдела. Тот сказал: "Его называют Радиодемон. Семь лет убивал. Как только в овраге нашли белого банкира — сразу подняли шум. Теперь вся страна в курсе. Теперь это сенсация".       Семь лет.       Семь лет монстр вещал из старой радиовышки, пытал людей в прямом эфире (никто не слушал, конечно, кто слушает радио в ночи?), и никто не обращал внимания.       Арчи закрыл глаза. В голове крутились обрывки досье, которое он изучил ещё в самолете. Аластор Ютэрас. Тридцать семь лет. Мать — креолка, отец — белый. Бедный район. Пьяные побои. Слова, которые режут сильнее ножа: "черномазая", "грязная кровь", "отродье". И маленький мальчик, который смотрит на это и впитывает ненависть, как губка.       Утром Арчи позавтракал овсянкой из пакетика, заварил растворимый кофе и выехал. Граница штата встретила его влажной жарой и запахом болот. Дорога вилась между кипарисами, увешанными испанским мхом — седыми бородами, которые делали пейзаж потусторонним, будто мир застыл на грани реальности и кошмара.       Тюрьма в Арканзасе оказалась даже не тюрьмой в полном смысле слова — так, окружной изолятор, переполненный, обшарпанный, с выцветшим флагом над входом. Здесь не ждали звёздных заключённых. Аластора Ютэраса держали в одиночке, подальше от общей массы — не из уважения, а из страха, что другие заключённые либо сделабт из него героя, либо разорвут его за то, что он сделал.       Ирония, от которой у Арчи свело скулы.       Комната для допросов напоминала чулан. Голые бетонные стены, лампа без плафона, стол, привинченный к полу, два стула — один целый, второй с отломанной спинкой. Арчи сел на целый, разложил папку, включил диктофон. Продиктовал стандартное вступление.       Когда дверь открылась, он понял: этот будет улыбаться.       Аластор Ютэрас вошел бесшумно, как тень. Среднего роста, смуглый, с чёрными волосами, падающими на лоб небрежными волнами. Но главное были глаза. Большие, тёмные, цепкие — глаза оленя, если бы олень вдруг стал высшим хищником. В них горел огонь. Не безумный огонь Мендеса, не холодный расчёт Уиттмана. Другой. Древний. Тот, что зажигается в душе, когда боль переплавляется в ненависть, а ненависть — в миссию.       — Агент, — голос оказался низким, с легким южным акцентом, почти музыкальным. — Не ожидал, что ФБР заинтересуется лично. Думал, пришлют психолога из местных.       — Я специальный агент Гвелински, — Арчи кивнул на стул. — Присаживайтесь, мистер Ютэрас.       Аластор сел. Не развалился, как Мендес, не принял театральную позу, как Уиттман. Сел прямо, положил руки на стол, сцепил пальцы. И смотрел. Просто смотрел в глаза Арчи, не отводя взгляда. В этом взгляде не было вызова. Было изучение.       — Вы не американец, — сказал он наконец. — Из тех, кто приехал недавно. Акцент есть, но слабый. Держитесь молодцом.       — Я здесь, чтобы поговорить о вашей работе, — Арчи открыл папку. Фотографии легли на стол. Восемь лиц. Белые, мужчины и женщины. Но Арчи специально разложил их не по порядку, смешал.       Аластор скользнул взглядом по снимкам. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Мои гости, — сказал он спокойно. — Мои слушатели.       — Вы их пытали. В прямом эфире.       — Я давал им возможность высказаться, — поправил Аластор, и в уголках его губ появилось подобие улыбки. — Знаете, в чём проблема этого мира, агент? Люди не слышат друг друга. Они кричат, спорят, доказывают, но никто не слушает. А у меня была аудитория. Правда, небольшая. Крестьяне, дальнобойщики, одинокие женщины, которые не спят по ночам. И они слышали. Они слышали голоса тех, кто обычно молчит.       — Тех, кого вы убили.       — Тех, кто убивал других, — жёстко ответил Аластор. В глазах вспыхнуло и погасло. — Вы смотрели моё досье, агент. Вы знаете, кого я выбирал. Банкиров, которые отнимали последнее у бедняков. Риелторов, выселявших семьи на улицу. Полицейских, которые закрывали глаза на убийства в чёрных кварталах. Я не трогал случайных людей. Я трогал тех, кто заслужил.       — Вы брали на себя роль судьи.       — Кто-то должен был, — Аластор подался вперед. — Скажите, агент, сколько дел об убийствах чёрнокожих женщин в Луизиане за последние десять лет раскрыто? Я жду. Вы же умный, вы знаете статистику.       Арчи молчал. Он знал статистику. Она была чудовищной.       — Вот именно, — кивнул Аластор. — Никто не искал. Никто не плакал в эфире. Никто не собирал пожертвования семьям. Проститутка? Да кому она нужна, кроме сутенёра. Чёрный парень с окраины? Сам виноват, связался не с теми. А как только белый воротничок исчез — сразу шум, сразу ФБР, сразу "Радиодемон терроризирует страну".       Он произнёс это без злобы. Скорее с усталостью человека, который давно всё понял и просто констатирует факты.       — Расскажите о себе, — тихо сказал Арчи. — О вашем детстве.       Аластор откинулся на спинку стула. Впервые за весь разговор он отвёл взгляд — посмотрел куда-то в угол, на облупившуюся краску.       — Детство, — повторил он. — Хотите копаться в грязном белье, агент? Хотите найти ту самую травму, которая сломала меня? Пожалуйста. Мать — креолка. Красивая, гордая, с кожей цвета кофе с молоком. Отец — белый мусор и пьяница Он бил её. Каждый день, когда возвращался с работы. Иногда просто так, иногда с поводом. "Шлюха", "чёрная", "отродье". Это были самые ласковые слова. Мне тоже доставалось. За то, что похож на нее. За то, что "не такой, как он".       Голос его оставался ровным, но Арчи видел, как побелели костяшки пальцев на сцепленных руках.       — Я любил мать, — продолжал Аластор. — Она пела мне песни, рассказывала сказки про духов болот, учила, что мир больше, чем этот вонючий район. А он учил меня другому. Он учил, что сила — это единственное, что работает. Что доброта — слабость. Что если ты не бьешь первым — будут бить тебя.       — Вы хотели его убить. Тишина. Аластор посмотрел на Арчи долгим взглядом.       — Каждый день, — сказал он просто. — Каждую ночь, когда он засыпал пьяный, я стоял над ним с ножом. И не мог. Не потому что боялся. Потому что хотел, чтобы он увидел. Чтобы он понял, кого вырастил. Чтобы перед смертью в его глазах был ужас от осознания: этот монстр — его рук дело.       — Он жив?       — Помер, к сожалению. Сердце. Пять лет назад. Тихо, во сне. Без мучений, без осознания. Просто перестал дышать. Самая несправедливая смерть, которую можно представить.       В голосе Аластора впервые прозвучала эмоция. Горечь. Огромная, черная горечь.       — И тогда вы начали убивать других.       — Тогда я понял, — поправил Аластор, — что справедливости в этом мире нет. Её нужно создавать самому. Что те, кто обижают слабых, умирают в своих постелях, окруженные заботой. А те, кого они обижают, гниют в канавах, и никому нет дела. И я решил, что буду тем, кто восстановит баланс. Хотя бы маленький. Хотя бы на своей волне. — Расскажите про радио. Лицо Аластора изменилось. Впервые в глазах появился блеск — не безумный, а почти творческий, гордый.       — Старая вышка, — сказал он. — Заброшенная, ещё с пятидесятых. Я нашел её случайно, когда прятался от отца в лесу. Восстановил передатчик. Настроил частоту. Никто не слушал FM-диапазон в тех краях, все сидели на AM. А я вещал. Тихо, по ночам. Сначала просто музыку, сказки, стихи. Потом... потом я понял, что могу говорить. И меня слышат. Пусть несколько человек, но слышат.       — А потом вы привели туда первого.       Аластор кивнул.       — Банкир. Тот самый, который отнял дом у моей тёти. Выселил её с детьми на улицу за долги, которые она не брала. Я привёл его в студию. Посадил перед микрофоном. И мы поговорили. По душам. Я спрашивал, он отвечал. А потом... — он сделал паузу, — потом я включил микрофон на запись и пустил в эфир. Не знаю, слушал ли кто. Но я знал: его голос улетел в ночь. Его признания, его смех, его крики. Все это осталось в эфире навсегда.       — Вы наслаждались этим.       — Я делал работу, — жестко ответил Аластор. — Которую никто не хотел делать. И да, я наслаждался. Не болью. Справедливостью. Когда человек, который считал себя богом, вдруг понимает, что он просто мясо. Это... это очищает.       Арчи смотрел на него и видел то, чего не видел ни в Мендесе, ни в Уиттмане. Аластор Ютэрас был чудовищем. Он пытал и убивал людей. Но в его глазах горел не просто огонь безумия — там горела правда, которую общество отказывалось замечать. Правда о том, что одни жертвы важнее других. Что жизнь белого банкира стоит расследования ФБР, а жизнь чёрной проститутки — нет.       — Вы знаете Винсента Уиттмана? — спросил Арчи, меняя тему.       Аластор нахмурился.       — Это кто? Актёр какой-то?       — Телеведущий. Тоже убивал. Сейчас сидит в Вашингтоне.       — Телевизор, — Аластор скривился, будто попробовал что-то кислое. — Я не смотрю телевизор. Там одна ложь. Красивые лица, правильные слова, а за ними — пустота. Он точно убивал из-за мелочей.       — Вы убивали из-за принципов?       — Я убивал, потому что устал смотреть, как мир плюет на тех, кого я люблю, — поправил Аластор. — Это разные вещи.       Он замолчал. Арчи тоже молчал. Тишина заполнила комнату, густая, как болотный воздух за окнами тюрьмы.       — У вас есть раскаяние? — спросил Арчи наконец.       Аластор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.       — А у вас есть раскаяние за то, что вы часть системы, которая позволяет одним умирать незаметно, а других делает героями новостей? — ответил он вопросом на вопрос. — Нет, агент. У меня нет раскаяния. У меня есть сожаление, что я не успел сделать больше. Что меня поймали, когда в эфире осталось еще столько голосов, которые никто не хотел слышать.       Он поднялся. Охранник у двери дёрнулся, но Аластор просто стоял, глядя на Арчи сверху вниз. — Знаете, что самое смешное? — сказал он. — Меня называют Радиодемоном. Демоном. А я просто давал шанс тем, у кого его отняли. Я был их последним микрофоном. И ни один телеканал, ни одна газета, ни один "уважаемый журналист" не сделал для них столько, сколько сделал я — монстр из болот.       Он направился к двери, но остановился.       — Агент, — сказал он, не оборачиваясь. — У вас глаза человека, который ищет ответы. Я желаю вам их найти. Только будьте осторожны. Иногда ответы оказываются хуже, чем вы думаете.       Дверь закрылась.       Арчи сидел неподвижно. Диктофон всё ещё крутил пленку, записывая тишину. На столе лежали восемь фотографий — восемь лиц, которые ничего не значат для прессы, но значат всё для одного человека, который решил стать Богом на болотах Луизианы.       Он выключил запись. Собрал бумаги. Выходя, остановился у двери и посмотрел на стул, где только что сидел Аластор Ютэрас.       В блокноте он запишет: "Субъект демонстрирует черты организованного психопата-миссионера, чей модус операнди сформирован на почве глубокой детской травмы, связанной с расовым насилием и социальной несправедливостью. В отличие от Уиттмана, его мотив — не зависть и не жажда славы, а искаженное стремление к восстановлению справедливости. Субъект обладает высоким интеллектом, развитой рефлексией и полным отсутствием эмпатии к жертвам. Ключевая особенность: его преступления обнажают системные проблемы американского правосудия, что делает его фигуру неоднозначной в глазах общественности. Вопрос о раскаянии нерелевантен — субъект считает свою миссию выполненной и не испытывает сожалений".       Но сейчас, садясь в машину, Арчи думал не о записях. Он думал о том, что Аластор Ютэрас был прав в одном: мир несправедлив. И иногда монстры рождаются не из тьмы, а из света, который никто не хочет замечать.       Он завел двигатель. Выехал на трассу. Впереди была дорога. И следующий монстр.       А в голове крутились слова: "Иногда ответы оказываются хуже. Намного хуже".