Охотник за разумом

      Арчи не ел уже восемь часов.       Самолет из Арканзаса в Орегон дал ему время подремать, но еда в кафе у аэропорта вызывала тошноту только от одного вида. Он пил чёрный кофе и листал досье, стараясь не смотреть на фотографии, которые держал в руках. Потому что если бы он посмотрел на них во время еды, его вывернуло бы прямо на стол.       Розалинда "Рози" Дюпон. Сорок два года. Повар в ресторане французской кухни "Пти-Шато" в Портленде, штат Орегон. Три звезды от местных критиков. Специализация — мясные блюда. Особо отмечали трюфельное рагу и "филе, которое тает во рту".       Четырнадцать жертв. Все пропали без вести за последние шесть лет. Бродяги, туристы-автостопщики, один почтальон, одна пожилая соседка. Никакой системы, никакой логики — просто люди, которые имели несчастье попасться на глаза милой женщине с фарфоровой кожей и огромными чёрными глазами.       Их нашли в морозильной камере её загородного дома. Частями. Аккуратно упакованными, подписанными, с датами. Рядом лежали кулинарные книги с пометками на полях: "посолить больше", "мариновать двое суток", "подавать с красным вином".       Арчи закрыл досье и посмотрел в иллюминатор. Облака плыли где-то внизу, белые, пушистые, невинные. Ему захотелось вымыть руки. Прямо сейчас, в самолёте, хотя он даже не прикасался ни к чему, кроме пластикового стаканчика.       Орегон встретил его дождём. Холодным, мелким, настырным. Арчи взял такси до тюрьмы, глядя на мокрые улицы и людей, спешащих по делам. Нормальные люди. Которые не знают, что в этом городе женщина кормила посетителей человечиной, а они нахваливали и просили добавки.       Тюрьма строгого режима в Сейлеме оказалась новой, чистой, почти стерильной. Белые стены, белый пол, белый свет. Арчи прошёл регистрацию, сдал вещи, получил пропуск. Его провели в комнату для интервью — просторную, с большим окном (зарешёченным, но всё же окном), с нормальным столом и даже парой растений в кадках на подоконнике.       Он сел, разложил бумаги. Включил диктофон. Продиктовал дату, место, имя. Розалинда Дюпон. Сорок два года. Четырнадцать доказанных эпизодов. Каннибализм. Убийства первой степени.       Дверь открылась.       Она вошла, и Арчи на секунду забыл, как дышать.       Потому что она была... милой.       Высокая, чуть выше среднего, с фигурой женщины, которая любит готовить и есть то, что готовит, но следит за собой. Кожа — белая, почти прозрачная, фарфоровая, с лёгким румянцем на щеках. Короткие светлые волосы, уложенные аккуратно, сзади видна заколка-крабик. Глаза — огромные, чёрные, влажные, как у кошки. И руки. Умелые руки с коротко остриженными ногтями, покрытые мелкими шрамами и ожогами — профессиональная деформация повара.       На ней была тюремная роба, но она носила ее как домашний халат — удобно, расслабленно. И она улыбалась. Тепло, приветливо, будто встретила старого друга.       — Агент Гвелински, — голос у нее оказался мягкий, с легким французским акцентом, который делал каждое слово почти лаской. — Как приятно, что вы приехали. Мне сказали, из ФБР будет гость. Я так волновалась. Хотите кофе? Здесь, к сожалению, не сварить настоящего, но я попросила для вас горячую воду, у меня есть пакетик хорошего чая. Лично я предпочитаю чай, кофе слишком... возбуждает.       Она говорила, усаживаясь напротив, и в её движениях была та особая плавность, которая бывает у людей, привыкших много времени проводить на кухне — точные, экономные, красивые жесты.       — Спасибо, мэм, не нужно, — Арчи сглотнул. Во рту пересохло. — Я хотел бы поговорить о...       — О моих гостях, да, я знаю, — она кивнула, и глаза её наполнились чем-то похожим на печаль. — Бедняжки. Знаете, я никогда не хотела им зла. Честно. Я просто... я просто хотела, чтобы они остались со мной. Навсегда. А это единственный способ, чтобы человек остался с тобой навсегда, правда?       Она произнесла это с такой искренней грустью, что Арчи на секунду поймал себя на мысли: она правда так думает. Она не притворяется. Для неё это логично.       — Расскажите, как вы с ними знакомились, — сказал он, открыв блокнот для заметок.       Рози улыбнулась, сложив руки на столе.       — По-разному. Иногда они сами приходили. Я живу в лесу, знаете, маленький домик, сад, огород. Люди иногда теряются, ищут дорогу, просят воды или позвонить. Я всегда пускала. Я вообще люблю гостей. А иногда я ездила в город и приглашала кого-то, кто казался одиноким. Бродяги, туристы, один старичок с почты — он всегда носил мне письма и говорил, как вкусно пахнет из моей кухни. Я сказала: "Приходите в воскресенье, я приготовлю рагу". Он пришёл.       — И остался навсегда, — тихо сказал Арчи.       — Да, — просто ответила Рози. — Остался. Мы прекрасно поужинали. Он сказал, что это лучшее мясо в его жизни. Я так радовалась. Знаете, повар живёт похвалой. Когда тебя хвалят, ты чувствуешь, что живёшь не зря.       Арчи смотрел на её руки. Умелые, красивые руки. Которые резали, разделывали, мариновали. Которые держали нож так же легко, как ложку.       — Вы понимаете, что это было мясо человека?       Рози склонила голову, и в ее огромных глазах появилось недоумение.       — А какая разница? — спросила она искренне. — Вы едите говядину. Вы едите свинину. Вы едите курицу, индейку, рыбу. Они тоже живые. Они тоже чувствуют боль, когда их режут. Просто мы не видим их глаз, когда они лежат на тарелке. А тут — человек. Но изнутри мы все одинаковые. Мышцы, жир, соединительная ткань. Я професс-... я изучала анатомию, чтобы лучше готовить. Знаете, человеческое мясо очень похоже на свинину. Только нежнее. И жир немного иначе плавится. Но, если правильно приготовить, оно станет нежным, словно сделана из облака.       Она улыбнулась, довольная своей шуткой.       Арчи почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сделал глубокий вдох, заставил себя смотреть на неё, на это милое лицо, на эти невинные глаза.       — Вам нравилось их готовить?       — О да, — глаза Рози загорелись. — Понимаете, каждое тело — уникально. Один мужчина, турист, много ходил пешком — у него были очень плотные, сухие мышцы. Пришлось долго мариновать, чтобы размягчить. А одна девушка, молодая, совсем юная, — у нее мясо было такое мягкое, что таяло во рту. Я сделала из нее эскалопы с трюфельным соусом. Пальчики оближешь, честное слово.       — Где вы научились так готовить?       Рози на мгновение замерла. Взгляд её ушёл куда-то внутрь, стал мечтательным.       — Дома, — сказала она тихо. — В деревне. На юге Франции, недалеко от Марселя. Там все так готовили. Не постоянно, конечно. По особым случаям.       — По каким?       — Когда кто-то умирал, — просто ответила Рози. — Это была традиция. Очень старая. Ещё с тех времен, когда люди жили в пещерах и боялись духов. Считалось, что если съесть часть умершего, его душа останется с тобой. Не уйдет в темноту. Будет жить в тебе, помогать, советовать. Моя бабушка так делала. И её бабушка. И прабабушка.       — Вы съели своего дедушку, когда вам было шесть. Это правда?       Рози улыбнулась — тепло, по-детски.       — Мне дали маленький кусочек. От сердца. Бабушка сказала: "Это дедушка. Теперь он всегда будет с тобой". И знаете, она была права. Я до сих пор чувствую его. Иногда, когда мне грустно, он шепчет мне: "Держись, Рози. Ты сильная".       Она замолчала, и в комнате повисла тишина. Арчи слышал только гул лампы и собственное дыхание.       — Ваши родители... — начал он.       — Они были чудесные, — перебила Рози, и глаза её наполнились слезами. — Самые лучшие родители на свете. Они никогда не били меня, не ругали, всегда поддерживали. Мама учила меня готовить. Папа водил в лес за грибами. Мы были счастливы.       — И они тоже... участвовали?       — В традиции? Да, конечно. Это было частью нашей жизни. Не главной, нет. Просто... когда кто-то умирал, мы собирались все вместе, готовили, ели, вспоминали хорошее. И умерший оставался с нами. Это так... правильно. Так по-человечески.       Она посмотрела на Арчи с надеждой в глазах.       — Вы понимаете, да? Вы кажетесь умным. Это же не жестокость. Это любовь. Самая сильная любовь. Когда ты готов отдать себя, чтобы другие жили. И когда другие принимают тебя внутрь себя. Мы все едины. Мы все — одно.       Арчи молчал. Перед ним сидела женщина, которая искренне верила в то, что говорила. Для неё каннибализм был не извращением, а высшей формой единения с близкими. Её родители были любящими. Её детство было счастливым. И при этом она убила четырнадцать человек и скормила их ничего не подозревающим посетителям ресторана.       — А те, кого вы приглашали? — спросил он тихо. — Вы их тоже любили?       Рози задумалась.       — Не сразу, — сказала она честно. — Сначала они были просто... гости. Но когда они умирали, когда я готовила их, я начинала их чувствовать. Они становились частью меня. И я начинала их любить. По-настоящему. Как родных. Они теперь все со мной. Всегда.       Она коснулась рукой своего живота.       — Здесь они. Все четырнадцать. И мама, и папа, и бабушка, и дедушка. Я никогда не одна. Никогда.       В её глазах не было безумия. Не было той пустоты, что у Мендеса, не было холодного расчета, как у Уиттмана, не было горечи, как у Аластора. В них была... любовь. Искажённая, чудовищная, невозможная — но для неё абсолютно реальная.       — Вы говорили на допросе 07.02 числа, что слышите их голоса. Когда они с вами говорят? — спросил Арчи, вспомнив строчку из досье.       — Каждый день, — прошептала Рози, и лицо её осветилось счастьем. — Они советуют мне. Утешают. Говорят, что я всё делаю правильно. Мама говорит, что гордится мной. Папа говорит, что у меня руки мастера. А дедушка... дедушка рассказывает сказки. Те самые, из детства.       Она улыбнулась сквозь слёзы.       — Я так счастлива, агент. Даже здесь, в этой тюрьме. Потому что я не одна. Я никогда не буду одна.       Арчи смотрел на неё и понимал: это не лечится. Это даже не преступление в обычном смысле. Это другая реальность, другой мир, где любовь и каннибализм переплетены так тесно, что их невозможно разделить.       — Вам жаль? — спросил он. — Хоть кого-то из них?       Рози посмотрела на фотографии, которые лежали на столе. Четырнадцать лиц. Четырнадцать судеб.       — Мне жаль, что они умерли, — сказала она тихо. — Потому что смерть — это больно и страшно. Но мне не жаль, что они со мной. Они теперь в безопасности. Их никто не обидит. Они всегда будут в тепле.       Она подняла глаза на Арчи.       — Вы знаете, агент, — сказала она мягко, — вы выглядите очень одиноким. У вас усталые глаза. И вы так напряжены. Вам бы поесть чего-нибудь вкусного. Расслабиться. Я бы приготовила для вас. Правда. Вы бы попробовали и поняли. Это не страшно. Это вкусно. Это любовь.       Арчи отодвинулся на стуле, сам не заметив как.       — Спасибо, мэм. Я... я сыт.       Рози грустно улыбнулась.       — Как жаль. Вы бы понравились маме. У вас хорошие руки. Тонкие. Такие руки бывают у настоящих поваров. Или у хирургов. Вы мечтатель?       — Я просто задаю вопросы, — ответил Арчи.       — Нет, — покачала головой Рози. — Вы ищете. Я вижу. Вы ищете что-то, чего не можете найти. Что-то, что объяснило бы всё это. — Она обвела рукой стол, фотографии, себя. — Но объяснения нет, агент. Есть только мы. Такие, какие мы есть. И мы все хотим одного: чтобы нас любили.       Она поднялась. Охранник открыл дверь. У порога она обернулась.       — Приезжайте ещё, — сказала она ласково. — Я испеку печенье. Тут разрешают печь по праздникам. Оно очень вкусное. Обещаю, оно не из... не из тех ингредиентов. Просто овсяное. С изюмом. Мама учила меня печь такое.       Дверь закрылась.       Арчи сидел неподвижно. В комнате пахло чем-то цветочным, легким, совсем не тюремным. На столе лежали фотографии. Четырнадцать человек. Четырнадцать жизней, которые стали частью одной женщины, и она считает это любовью.       Он выключил диктофон. Руки дрожали.       В блокноте он запишет: "Субъект демонстрирует уникальный тип организованного визионера, чей модус операнди сформирован не травмой, а культурной традицией, воспринятой с раннего детства как норма. В отличие от предыдущих субъектов, у Розалинды Дюпон отсутствуют признаки нарциссизма, садизма или миссионерского комплекса в классическом понимании. Невминяема, как говорится в псиохологическом анализе. Её мотив — искажённая форма любви и стремление к единению с объектом привязанности. Субъект слышит голоса умерших родственников, которые не мучают, а утешают ее (шизотипическое расстройство подтверждено). Раскаяние отсутствует. Абсолютная неспособность отличить добро от зла в рамках общепринятой морали при сохранении полной социальной адаптации и высокого интеллекта".       Но сейчас, выходя под дождь, Арчи думал о другом. Он думал о том, что Рози предложила ему печенье. Простое овсяное печенье с изюмом. И на секунду ему захотелось согласиться. Просто чтобы почувствовать что-то нормальное, домашнее, человеческое.       Он сел в машину и долго сидел, глядя на мокрое стекло. Потом завёл двигатель и поехал в мотель.       В номере он включил душ и стоял под горячей водой, пока кожа не покраснела. Но ему все равно казалось, что он чувствует запах жареного мяса.       Тем вечером он не ужинал.