Вкус одуванчика

      Дверь лазарета с тихим шипением закрылась за их спинами, отсекая стерильный запах лекарств и строгий взгляд Чиё-сан. В длинном школьном коридоре стояла непривычная тишина — уроки уже начались, и эхо шагов гулко отдавалось от пола.       Кацуки шёл впереди. Его походка всё ещё была непривычно мягкой, но спина была напряжена так, словно он ожидал нападения в любую секунду. Изуку следовал за ним, послушно отмеряя положенный метр. В кармане пиджака оранжевый флакон ощущался неестественно тяжёлым.       Пройдя половину пути до лестницы, Кацуки вдруг замедлил шаг. Он не обернулся, но чуть склонил голову, прислушиваясь к рваному дыханию за спиной. — Эй, — бросил он, и его голос даже в пустом пространстве прозвучал слишком глухо. — Чё там старуха втирала про дозировку?       Изуку запнулся на полушаге, стараясь не сокращать дистанцию. — Сказала, что это сильное успокоительное. Что-то в роде блокаторов. Таблетка под язык, когда... когда станет совсем трудно дышать. И сразу идти к ней в лазарет. Но не больше трёх в день.       Кацуки внезапно остановился и шагнул в сторону, пропуская Мидорию вперёд, не позволяя врезаться в свою спину. Изуку тут же замер на месте, сохраняя дистанцию.       Взгляд Кацуки был тяжёлым и колючим. Он смотрел не в глаза, а на карман пиджака, где лежали блокаторы. — Всё же решила... Только не жри их просто так, — отрезал он. — Если я увижу, что ты тянешься за ними просто потому, что тебе «показалось», — лично выкину этот пузырёк в окно.       Изуку невольно прижал ладонь к карману, защищая лекарство. — Я и не собирался! Чиё-сан объяснила, что это крайняя мера. — Так я тебе и поверил, — глухо бросил он, снова обходя Изуку, чтобы оказаться на шаг впереди. — Ты же у нас мастер крайностей. То решишь, что таблетка — это лишнее и будешь терпеть до последнего, то начнёшь закидываться ими при каждом чихе, лишь бы я не заметил, что тебе хреново.       Кацуки замолчал на мгновение, и следующий вопрос прозвучал тише, с какой-то скрытой, болезненной натянутостью: — А если три раза закончатся? Изуку, я серьезно. Если будет четвёртый? — Не думаю, что это случится, — тихо ответил Мидория, пытаясь придать голосу уверенности. — Не стоит так волноваться, Каччан.       Бакуго резко выдохнул через нос, и в этом звуке послышался скрежет зубов. — Говоришь так, будто это не у тебя внутри целая клумба, — Изуку показалось, что тяжесть тревоги в голосе Кацуки стала почти физической. — Оптимист хренов... Хотя ты прав. Четвёртого раза не будет.       Изуку чуть ускорил шаг, чтобы видеть его профиль, и позволил себе слабую, почти прозрачную улыбку. — Настолько во мне уверен?       Бакуго на секунду замер у самой двери кабинета. Он коротко обернулся, и в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто пугающе мрачное и решительное. — Нет. Я просто не выпущу тебя из лазарета, пока ты не угомонишься.       Изуку не нашёл что ответить. Эта прямолинейная, грубая забота отозвалась в груди новой волной тепла, которую он поспешил подавить, пока одуванчик не почувствовал слабину. Кацуки взялся за ручку двери. — Метр, Деку. Ни сантиметром меньше. Если кто-то полезет — стой за моей спиной и не высовывайся.       В классе стоял привычный утренний гул. Кто-то дописывал домашку, кто-то обсуждал вчерашние новости. Аизава, видимо, задерживался в учительской, и кабинет был предоставлен сам себе.       Дверь открылась почти бесшумно, но Кацуки вошёл так, что разговоры начали стихать волнами. В его движениях была только сухая, пружинистая готовность к защите. ​— Деку-кун! Ты вернулся! — Урарака радостно замахала рукой со своего места, едва не опрокинув пенал. — Ква, мы очень волновались, — добавила Тсую, внимательно оглядывая бледного Мидорию.       ​Изуку робко улыбнулся в ответ. Он чувствовал себя странно: с одной стороны — привычные стены и лица друзей, с другой — невидимый кокон из «метра дистанции» и тяжёлого присутствия Кацуки.       ​Киришима, сидевший на первой парте, резко обернулся. Его обычно весёлое лицо сейчас было серьёзным. ​— Бакуго! — он ударил кулаком по столу от избытка чувств. — Тебя-то где ночью носило? Мы всё общежитие на уши подняли! Ни тебя, ни Мидории. Аизава-сенсей сказал, что у Изуку «реабилитация», но про тебя — ни слова! ​— Мы уж думали, вы опять ушли на задний двор морды друг другу бить и где-то там с концами застряли, — хмыкнул Серо, хотя по его рукам было видно, как он нервно перебирает край тетради. Кацуки обвёл класс взглядом и, задержавшись на Киришиме, коротко выдохнул через нос. Напряжение в плечах чуть спало, сменяясь усталостью. ​— В лазарете я был, — произнёс он негромко, но чётко. — Старуха нагрузила поручениями. Раз я его напарник, то буду следить, чтобы ничего не случилось. ​      Он не стал говорить о бессонной ночи или о том, как у него самого дрожали руки, когда он приносил папки из библиотеки.       Он выставил это как повинность, но Киришима, знающий его лучше других, заметил, как Кацуки при этом непроизвольно проверил дистанцию до Изуку. ​— А... — Эйджиро чуть расслабился, лицо посветлело. — Понял. Ну, раз Чиё-сан так сказала... Главное, что оба целы. ​      В этот самый миг дверь за их спинами снова с грохотом распахнулась. В класс влетел запыхавшийся Каминари. Увидев Мидорию, он буквально просиял от восторга, не замечая ни странной тишины, ни напряжённой позы Бакуго. ​— О, Изуку! Ты здесь! — Денки на всех парах рванул к другу, сокращая дистанцию в два прыжка.       ​Он уже вскинул руку, чтобы с размаху хлопнуть Изуку по плечу. Кацуки услышал топот и радостный выкрик за спиной. В его сознании это отозвалось сигналом тревоги — кто-то вторгается в «безопасную зону», кто-то сейчас ударит, толкнёт, спровоцирует приступ. ​— НЕ СМЕЙ! — выкрикнул он прежде, чем успел сообразить.       ​Голос сорвался на высокой, почти болезненной ноте. Это не был приказ — это был чистый испуганный вскрик. Денки замер так резко, что едва не подавился вдохом, ладонь задрожала в паре сантиметров от спины Изуку.       ​В классе воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Все застыли, глядя на Бакуго. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — расширенными и дикими, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Он выглядел так, будто только что увидел, как Изуку падает с обрыва. ​      Прошло несколько мучительных секунд, прежде чем Кацуки моргнул и фокус зрения вернулся. Он понял кто перед ним. Осознал, где находится. ​— Чёрт... — он прикрыл рот ладонью, заглушая рваный выдох. Плечи мелко дрожали. — Прости. Я... просто не лезь к нему. Держись на расстоянии, ясно?       Весь класс смотрел на него с нескрываемым шоком. Кацуки, который не просто кричит, а извиняется с таким лицом, будто его только что вывернуло наизнанку, — это было пугающе. ​— Сказано же было: дистанция! — Джиро первой вышла из оцепенения. ​      Она быстро подошла к ошарашенному Денки и с размаху отвесила звонкий профилактический подзатыльник. ​— Ай! За что?! — Каминари схватился за затылок. ​— За тупость! — отрезала Кьёка, сердито глядя на него и за локоть оттаскивая назад. — Аизава-сенсей ещё вчера в общежитии говорил, что у Мидории истощение и ему нельзя лишних контактов. Ты чем слушал, балда? ​— А, точно... — Денки виновато потёр затылок, всё ещё косясь на бледного Кацуки. — Сорри, парни. Я просто на радостях...       Джиро, ворча что-то о «непробиваемой тупости», окончательно оттащила пришибленного Денки к его парте. Класс начал понемногу оживать, наполняясь шёпотом и скрипом отодвигаемых стульев, хотя взгляды, бросаемые на Мидорию, стали до крайности осторожными.       ​Изуку проводил Каминари виноватым взглядом, мысленно обещая себе извиниться перед ним позже. Он чувствовал себя неловко — из-за него Каччан сорвался на крик.       ​Мидория выдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах, и на автомате сделал шаг к своему месту. ​      Он опустился на стул и начал доставать из сумки тетрадь, как вдруг за спиной раздался тяжёлый, весомый стук. Кто-то бесцеремонно водрузил сумку на парту прямо позади него. ​      Он обернулся, ожидая увидеть кого угодно, но наткнулся на Бакуго, который уже сел и выкладывал на стол учебник. ​— Каччан? — Изуку озадаченно моргнул. — Ты... ты разве не там сидишь? — он указал на привычное место Бакуго в другом ряду, которое сейчас пустовало. ​      Кацуки даже не поднял головы. Он методично расправлял обложку тетради, хотя его пальцы ещё были напряжены после недавней вспышки. — Аизава меня пересадил.       ​Изуку нахмурился. Его аналитический мозг мгновенно выдал логическую ошибку. — Но... когда ты успел об этом узнать? Мы ведь всё утро были в лазарете.       Бакуго наконец соизволил поднять на него взгляд. В нём читалась гремучая смесь из раздражения, бессонной ночи и чего-то ещё, чему Изуку пока не мог подобрать название. ​— Столкнулся с ним сегодня, когда шёл из библиотеки, — отрезал Кацуки, глядя прямо перед собой, поверх кудрявой макушки.       В голове Мидории всплыл утренний разговор в лазарете и шуршание бумаги. ​— Из библиотеки... — прошептал он, и голос дрогнул. — Но, учитывая, что ты утром был в палате... Ты что, действительно приходил ночью?       Секундная стрелка на настенных часах словно споткнулась, а сердце в груди пропустило удар, прежде чем снова удариться о рёбра. ​— «Действительно»? — глаза Кацуки опасно сузились, а в глубине зрачков плеснула настоящая, оголённая паника. — Ты что... не спал?       Изуку моргнул, слегка опешив от такой острой реакции. Он видел, как на шее Кацуки вздулась жилка, и как тот буквально застыл, ожидая ответа. ​— Спал, — тихо ответил Мидория, качнув головой, словно пытаясь разогнать туман в мыслях. — Но мне снилось... что я слышал голоса. Чиё-сан с кем-то спорила. Я думал, это просто бред из-за лекарств, но теперь, когда ты сказал про библиотеку...       Кацуки шумно, со свистом выдохнул через нос. Оцепенение не ушло до конца, но по лицу пробежала тень дикого, почти болезненного облегчения.       Он резко открыл учебник, делая вид, что страница с текстом — единственное, что его сейчас волнует, хотя пальцы ещё заметно подрагивали. ​— Завязывай со своими теориями, Деку, — бросил он. Голос звучал хрипло, но в нём не было привычной злости — только странная, давящая серьёзность. — Старуха сказала: любой лишний стресс или... — он запнулся на секунду, подбирая слова, — или твоё вечное самокопание может всё испортить. Мы ещё не знаем, как эта дрянь внутри тебя реагирует на твои заскоки.       ​Он поднял взгляд на Изуку, и в его глазах промелькнуло нечто пугающе прямолинейное. — Хочешь снова задохнуться прямо здесь, потому что решил «поразмышлять»? Сядь прямо и не вертись. И выкинь всё из головы. Просто... просто не думай. ​      Изуку послушно отвернулся, выпрямляя спину. Он открыл тетрадь, но слова Кацуки эхом отдавались в сознании.

«Любой стресс... или твои заскоки».

      Он понимал: Каччан боится не того, что Изуку что-то узнает, а того, что он может загнать себя лишними мыслями.       Когда в класс вошёл Аизава, все заметно притихли, рассаживаясь на свои места.       Он выглядел ещё более помятым, чем обычно, и его сонный взгляд на долю секунды задержался на новой позиции Бакуго. Учитель едва заметно прищурился, явно вспоминая их утренний разговор о мерах безопасности, но лишь тяжело вздохнул и прошёл к столу. ​— Все на местах? — бесцветно спросил он. — Начинаем. ​      Урок тянулся монотонно. Слышен был только скрип мела по доске и шелест страниц.       Изуку старательно записывал лекцию, и поначалу его охватило странное, почти забытое чувство покоя. Он ловил себя на мысли, что чувствует себя на удивление «нормально». Дыхание было ровным, в груди не зудело, а тяжёлое, охраняющее присутствие Кацуки за спиной больше не давило. ​«Каччан прав, — подумал Изуку, выводя аккуратные иероглифы. — Нужно просто быть спокойным. Не накручивать себя. Пока я контролирую мысли, всё будет хорошо».       ​Он на мгновение замер, вспомнив, как Кацуки сорвался на крик из-за Денки. Как всю ночь провёл в архивах, пока Изуку спал...       В лёгких шевельнулось.       Он зажмурился, чувствуя, как в груди распускается тяжёлый, влажный цветок. Дофамин, вызванный мыслью о заботе, стал для паразита лучшим удобрением. Лепестки ужеподнимались, царапая гортань, и Изуку невольно согнулся к парте, прижимая ладонь к губам. ​— Кх-кх... — сухой, надсадный звук разрезал тишину кабинета. ​— Эй, — прозвучал хриплый, напряжённый шёпот. Бакуго подался вперёд, и Изуку кожей ощутил исходящую от него панику. — Дыши. Слышишь? Просто дыши, придурок. Не думай. Выкинь всё из башки!       Изуку впился пальцами в край парты, пытаясь подавить новый спазм. Он понимал, о чём говорит Кацуки, но в этом и заключалась ловушка: чем сильнее Кацуки пытался его спасти, тем больше благодарности и тепла поднималось в груди, подпитывая цветы. Это был замкнутый круг. Смертельная петля из преданности и страха. ​— Мидория? — Аизава замер у доски.       Он смотрел на согнувшегося ученика, и в его обычно безразличных глазах промелькнула тень тяжёлого предчувствия. ​Класс замер. ​— Я... я в порядке, сенсей, — выдавил Изуку сквозь сжатые зубы. — Просто... пыль.       ​Кацуки за его спиной издал звук, похожий на сдавленный рык. Он понимал, что его предупреждение не сработало — Изуку снова «размышлял».       Изуку закрыл глаза. Он буквально заставил себя сосредоточиться на холодном воздухе, проникающем в лёгкие. Раз. Два. Три. Медленный выдох. Ещё раз. И ещё, пока поток мыслей не прекратился.       ​Постепенно колючее шевеление в груди утихло. Лепестки, подпитанные дофамином, неохотно свернулись обратно, оставляя после себя лишь саднящее чувство в горле. У Изуку получилось сделать несколько глубоких вдохов и окончательно успокоиться.       ​Аизава ещё несколько секунд внимательно наблюдал за ним, словно взвешивая решение — отправить его в лазарет немедленно или позволить остаться. Наконец, он едва заметно кивнул и снова повернулся к доске. ​— Продолжаем. Записывайте: «Протокол эвакуации гражданских в зонах с ограниченной видимостью»...       ​Скрип мела возобновился. Класс начал понемногу отмирать, хотя Тодороки всё ещё сидел, напряжённо выпрямив спину и не сводя глаз с Изуку.       ​Мидория стряхнул с ладони золотистый след. Он чувствовал затылком тяжёлый, немигающий взгляд.       Бакуго не вернулся к учебнику. Он просто сидел, превратившись в одну большую натянутую жилу, готовый в любую секунду сорваться с места. ​      Изуку аккуратно вывел заголовок в тетради. Теперь он знал наверняка: чтобы выжить, ему придётся научиться самой сложной вещи на свете — перестать быть благодарным тому, кто ради него готов пойти на всё. ​      Где-то в глубине коридора прозвенел звонок, возвещая о конце первого урока. Но для них двоих эта битва только начиналась.