Вкус одуванчика

      Остаток учебного дня тянулся для Изуку бесконечно долго. Время словно застыло в густом сиропе.       Три урока подряд он ощущал себя экспонатом на витрине: одноклассники то и дело бросали на него короткие взгляды, тут же отворачиваясь, стоило ему поднять голову. Но тяжелее всего было чувствовать спиной Кацуки. ​      Бакуго сидел за ним неподвижным изваянием. От него исходило почти физически ощутимое давление — холодное, контролирующее присутствие, которое выжигало любое желание заговорить. Он не огрызался на привычные подколки Каминари и не спорил с Иидой о дисциплине. Он просто был там, как грозовая туча, готовая испепелить любого, кто посмеет нарушить установленную им границу в один метр. ​      Когда прозвенел звонок на физкультуру, класс зашумел, предвкушая тренировку, но Аизава, дождавшись, пока кабинет почти опустеет, подозвал Изуку коротким жестом. ​— Мидория. — голос учителя звучал суше обычного, но в усталых глазах читалось нечто, похожее на глухое предостережение. — Я говорил с Чиё-сан. На поле тебе сегодня делать нечего. Твоя задача — библиотека. Подготовишь подробный аналитический разбор тактики захвата из вчерашней практической тренировки. Нужны схемы, тайминги и ошибки каждой группы. Сдашь к концу дня.       ​Изуку молча кивнул, чувствуя, как привычная тяжесть в груди отзывается глухим уколом при каждом вдохе — эффект от утренней капельниц уже прошёл.       Он начал медленно собирать вещи, когда краем глаза заметил, что Кацуки тоже не спешит в раздевалку. Бакуго, даже не удостоив учителя взглядом, одним резким движением закинул сумку на плечо. ​      Аизава перевел взгляд с одного на другого, на мгновение задержавшись на Кацуки. Между ними повисла тяжёлая пауза, полная невысказанных вопросов, но в итоге сенсей лишь едва заметно качнул головой и отвернулся к доске, позволяя им уйти вдвоём. ​      Библиотека встретила их оглушительной тишиной и запахом старой бумаги, смешанным с прохладой кондиционеров. В этот час здесь не было ни души. Изуку по привычке направился вглубь залов, к дальним столам, скрытым за лабиринтом высоких дубовых стеллажей. ​      Он уже почти скрылся за поворотом, когда почувствовал резкий рывок. Кто-то мертвой хваткой вцепился в ручку его сумки, заставляя остановиться. ​— Куда собрался? — Голос Кацуки прозвучал низко, отразившись от высоких потолков. ​      Изуку обернулся. Бакуго стоял, крепко сжимая ремень сумки, но при этом тщательно следя за тем, чтобы его пальцы не коснулись даже края рукава пиджака Мидории. ​— Нам нельзя туда, — Кацуки мотнул головой в сторону тёмных проходов между полками. — Там же никого нет. Тебя опять может накрыть. ​      На языке Изуку проступила травянистая горечь. Мозг, словно издеваясь, мгновенно подкинул воспоминание из раздевалки: паника, холодный пол и окровавленный бутон на ладони. В замкнутом пространстве, среди миллионов страниц, этот могло повториться. ​— Пожалуй... ты прав, — тихо выдохнул Изуку. — Пошли туда. — Кацуки кивнул в сторону открытой зоны с компьютерными мониторами. — Я за соседний стол сяду.       ​Они устроились за широким столом, разделённым низкой пластиковой перегородкой. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, подсвечивали пылинки, танцующие в воздухе. Изуку открыл ноутбук, чувствуя, как каждое движение отдаётся странным натяжением где-то в районе позвоночника. ​— Каччан, ты ведь тоже мог пойти на тренировку. Аизава-сенсей не заставлял тебя... — Изуку наблюдал, как Кацуки медленно, почти лениво достаёт тетради. — Заткнись и пиши свой доклад, Деку, — негромко отозвался он. Голос звучал глухо. — Мне плевать на тренировку, если ты решишь сдохнуть прямо здесь. — А ты что будешь делать? — Займусь домашкой, раз всё равно здесь.       Изуку уставился в монитор. Курсор на белом поле текстового редактора мерно мигал, словно отсчитывая секунды его жизни. Он напечатал заголовок, стёр, попытался вспомнить детали вчерашней тренировки, но мысли путались. Его внимание постоянно соскальзывало на Кацуки.       Он сидел напротив, подперев голову рукой, и в его взгляде, устремлённом в тетрадь, сквозила какая-то мрачная неудовлетворённость. Он что-то подчёркивал, и Изуку видел, как напряжены его плечи. В памяти всплывали обрывки утреннего разговора в лазарете, который он слышал.       Любопытство внутри смешивалось с тревогой. Он чувствовал, что за этой ночью, проведённой Кацуки в библиотеке, скрывается нечто пугающее. Прошло около получаса. Изуку так и не продвинулся дальше первого абзаца. Тишина библиотеки стала казаться ему слишком плотной, почти осязаемой. Наконец, не выдержав, он негромко позвал: ​— Каччан. — М? Чего тебе? — Кацуки поднял глаза. В них отчётливо виднелась красная сетка. — Уже закончил? ​— Нет. Я... спросить хотел. — Изуку слегка поморщился, чувствуя, как корень внутри словно делает осторожный оборот, пробуя ткани на прочность. — Я слышал сегодня утром, как ты что-то приносил Чиё-сан. И ты сам сказал, что был в библиотеке. Что именно ты искал?       Кацуки медленно отложил карандаш. Он долго смотрел на Изуку, словно взвешивая, стоит ли впускать его в тот мрак, который он раскопал в архивах. В его глазах мелькнула тень сомнения, но затем она сменилась привычной решимостью. Он тяжело вздохнул, и этот звук был полон досады на самого себя. — Записи. Старуха попросила найти похожие случаи или причуды, чтобы понять, что с тобой делать. — И как? ​​— Туго, — Кацуки поморщился, словно от внезапной зубной боли. — Таких случаев, как у тебя, в реестрах нет. Ты как всегда отличился, задрот. ​      Он откинулся на спинку стула, и в этом движении читалась не привычная вальяжность, а свинцовая усталость. ​— Но похожие причуды-паразиты встречались. Я нашёл далеко не всё, времени было мало. В архивах чёрт ногу сломит, — в его голосе сквозило раздражение на самого себя за то, что он не смог достать больше ответов. — Но всё, что нам удалось понять... это то, что твои лепестки — это ещё не самое худшее. Они есть постоянно, их можно откашлять. А вот корни... там всё сложнее.       Кацуки внезапно замолчал, уставившись в одну точку на полированной поверхности стола. Изуку не отрывал от него взгляда, чувствуя, как внутри, в такт затянувшейся паузе, что-то напряжённо ворочается под рёбрами. ​— Чего уставился? — наконец бросил Кацуки, заметив этот пристальный взгляд. — Почему ты замолчал? — тихо спросил Изуку. — Не уверен, что тебе нужно это знать сейчас. Наслушаешься и начнёшь себя накручивать, — Кацуки снова отвёл глаза. — Я имею право знать, что со мной происходит, — в голосе Изуку прорезалась неожиданная твёрдость.       ​Бакуго снова замолчал, сцепив челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Потом тяжёло, по-стариковски выдохнул. ​— Ладно. Но обещай, что будешь дышать ровно. Не разгоняй пульс. ​      Изуку кивнул. Кацуки медленно потянулся к своей сумке и вытащил учебник по анатомии. Его движения были вязкими, словно он двигался сквозь толщу воды. Перелистнув несколько страниц, он нашёл нужный разворот — детальное изображение кровеносной и нервной систем человека. ​— Мы уже выяснили, что стресс запустил рост корней. Если старуха действительно права, то оно и дальше питается кортизолом. Гормоном стресса, — Кацуки взял карандаш и, совершенно не заботясь о сохранности учебника, начал чертить прямо поверх глянцевых иллюстраций. Линии выходили резкими, агрессивными. — Каждый раз, когда ты накручиваешь себя или впадаешь в самокопание — ты буквально поливаешь эту дрянь удобрениями. ​      Он набросал схему, которую, видимо, заучил за ночь: мощный, узловатый корень, крепящийся к позвоночнику, и сеть тонких, как паутина, но прочных нитей, которые плотно охватывали вены, лёгкие и аорту. ​      Изуку завороженно, почти в трансе, смотрел на рисунок. Ему было сложно представить, что внутри него, в мягких тканях, разрослась такая жёсткая, чужеродная сеть, но глухое шевеление под кожей, сопровождающее каждое сильное волнение, доказывало правоту Кацуки лучше любого атласа. ​— В случае с лепестками есть возможность от них избавиться даже причудой старухи. Раз в первый раз прокатило, то сработает и ещё. Но вот эту дрянь вывести сложнее, — Кацуки постучал карандашом по нарисованному корню. — Но возможно? — голос Изуку едва заметно дрогнул. ​      Кацуки лишь неопределённо пожал плечами, и эта честность пугала сильнее, чем если бы он просто промолчал. ​— Я не нашёл упоминаний насчёт «угольков», поэтому Чиё-сан пока только предполагает. Но её главная теория: если исключить кортизол, система может начать отмирать. Ей просто не хватит энергии на поддержание такой махины. Но проверить это на практике... чертовски опасно. — Почему? ​      Кацуки не ответил сразу. Он внимательно, почти сканирующим взглядом посмотрел на Изуку, проверяя темп его дыхания и не начал ли тот мелко дрожать. Только убедившись, что Деку держится, он продолжил: ​​— Гормон невозможно перекрыть полностью. Блокаторы, которые она тебе дала — временные и опасные. И от них много побочек. Чёрт... — Кацуки с силой потёр переносицу, зажмурившись. — Я потратил столько времени, а толку практически нет.       Изуку слабо усмехнулся. В груди на мгновение стало теплее, вопреки всей жути ситуации. — Что смешного? — Кацуки открыл один глаз, подозрительно глядя на него. — Ничего. Просто... — Изуку отвел взгляд на свои ладони. — Мне снилось что-то похожее. Что-то про кортизол. Значит, я действительно не спал до конца и слышал ваш разговор.       Кацуки похолодел. Изуку даже показалось, что тот перестал дышать.       Бакуго медленно опустил взгляд в учебник, на изуродованную карандашом схему, словно пытаясь найти там подсказку — что именно мог слышать Деку. — Что-то запомнил? — голос Кацуки звучал неестественно ровно. — Не пойми неправильно. Я не пытаюсь что-то скрыть или типа того. Просто пытаюсь понять, могла ли это быть побочка — слуховая или ещё какая галлюцинация. Старуха просила за этим следить.       Он произнёс это быстро, выстраивая между ними баррикаду из «протоколов» и «наблюдений». Но Изуку чувствовал — за этой напускной деловитостью скрывается глухая оборона.       Кацуки знал, что Изуку к нему чувствует. Он слышал это от Чиё-сан, он видел это по цветам, но упорно делал вид, что они просто решают техническую задачу. Ни слова о чувствах, ни намёка на то, что он сам думает об этом признании, вырванном болезнью. Кацуки просто заперся в своей новой роли «стабилизатора», не давая Мидории ни единого шанса на честный разговор. — Только обрывки, — тихо ответил Изуку, стараясь, чтобы его голос звучал так же буднично. — Слышал тебя... Чиё-сан. Кажется вы как раз спорили об этом.       Изуку намеренно опустил всё остальное. Он не сказал, что в его памяти этот спор — лишь далёкий шум на фоне куда более яркого, обжигающего воспоминания.       Правая ладонь снова отозвалась знакомым, едва уловимым покалыванием. Весь день он раз за разом возвращался к этому ощущению, пытаясь понять, где заканчивается действие лекарств и начинается реальность.       Ощущение было настолько плотным и настоящим, что Изуку невольно сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Он до дрожи боялся позвонить себе поверить в реальность этого касания. Потому что если это была ложь, если его мозг просто выдумал этот жест, чтобы не сойти с ума, то поддаться этому «бреду» означало предать самого себя. Обнадёжить себя фальшивкой, впустить в сердце ядовитую надежду и в итоге захлебнуться цветами из-за собственной жажды взаимности — это было бы слишком жалко. Слишком унизительно. Он лучше признает это галлюцинацией, чем умрёт, обманутый собственной фантазией.       Кацуки медленно выдохнул. Его плечи, до этого напряжённые до предела, едва заметно расслабились. Он явно поверил в эту полуправду. — Мы спорили, потому что Старуха любит раздувать теоремы вместо того, чтобы давать чёткие инструкции, — буркнул Кацуки, снова утыкаясь в атлас. Он нарочно говорил пренебрежительно, уводя разговор в сторону от их личных отношений. — Ей бы только обследования проводить да консилиумы собирать, а мне нужно было знать, что делать прямо сейчас. В итоге пришлось согласиться на её методы, раз других вариантов нет. В общем, забей. Твоя задача сейчас — просто снизить фон и не подкидывать этой дряни еды.       Кацуки произнёс это обыденно, но Изуку видел, как тяжёло ему даётся это признание собственной ограниченности. Бакуго привык побеждать, а здесь ему приходилось играть по правилам биологии, которую нельзя было просто взорвать.       Он посмотрел на часы над дверью библиотеки, проверяя время. Кацуки снова взял карандаш, но Изуку видел, что тот больше не чертит схем. Бакуго просто смотрел в одну точку на странице, застыв в этой своей броне из сухих фактов.       Тишина библиотеки стала тяжёлой.       Кацуки медленно перевёл взгляд на Изуку и замер. Под холодным светом ламп кожа Мидории приобрела пугающий, почти восковой оттенок. Дыхание оставалось ровным, чересчур ровным, но Кацуки видел, как напряглась его шея, словно он изо всех сил удерживал что-то внутри себя. ​— Всё же нужно было молчать... — процедил Кацуки, и в его голосе прорезалась та самая глухая досада на самого себя. Он ненавидел ситуации, которые не мог контролировать силой или расчётом. — Что ты там уже себе напридумывал? Выкладывай. Иначе кортизол подскочит так, что до лазарета не дотянешь. ​«Выкладывать? Как же... — Изуку почувствовал, как пальцы под столом судорожно вцепились в ткань брюк. Жар на ладони окончательно сменился ледяным холодом. — Ты хоть представляешь, что у меня сейчас в голове? Лучше бы сам правду сказал. Хоть бы слово о том, что думаешь! Эта твоя тишина высасывает из меня воздух быстрее, чем цветы!». ​— Всё нормально, Каччан, — Изуку заставил себя разжать пальцы. Он судорожно пытался выровнять внутренний хаос. — Я просто спокоен. Помнишь? Мы же договорились. «Обычный разговор». ​— Не ври мне, — Кацуки подался вперёд, почти нарушая установленную им же границу. От него пахло кофе, библиотечной пылью и тем самым едва уловимым запахом гари, который всегда сопровождал его причуду. — У тебя зрачки расширены так, будто ты призрака увидел. Если тебе хреново от того, что я наговорил — так и скажи. Не смей запихивать это внутрь, слышишь?       ​Изуку посмотрел на него, и на мгновение ему захотелось рассмеяться от этой чудовищной иронии. Кацуки требовал правды, чтобы спасти его от корней, не понимая, что сама эта правда — и есть детонатор для лепестков. ​— Мне не хреново от твоих слов, — тихо произнёс он. Каждое слово давалось с трудом, словно оно проъодило сквозь слой мелкого гравия в горле. — Мне хреново от того... что я не понимаю.       ​Внутри всё кричало: «Замолчи!».       Изуку чувствовал, как колючее плетение корней под рёбрами предостерегающе пульсирует. Он знал, что ступает на зыбкую почву. Один неверный вопрос, один честный ответ — и всё, так или иначе, разлетится в щепки.       ​Изуку судорожно сглотнул, глядя на свои сцепленные пальцы. Стоит ли оно того? Кацуки предлагал ему безопасность в обмен на молчание о чувствах. И Изуку почти был готов принять эти условия. Но тишина между ними была такой плотной, что в ней стало физически невозможно дышать. ​— Чего ты не понимаешь? — Кацуки замер, впившись в него взглядом. Его голос был опасно тихим.       ​Изуку поднял на него глаза. В этом взгляде была вся его невысказанная боль и усталость. Он сомневался ещё секунду, чувствуя, как на задней стенке горла оседает горькая пыльца.

«Если я скажу — назад пути не будет».

​— Тебя, — наконец выдохнул Изуку и тут же до боли снова вцепился в ногу.       Кацуки словно окаменел. На мгновение в его глазах промелькнуло нечто, чего Изуку никогда раньше не видел: чистый, почти детский испуг.       Эта прямолинейность, лишённая привычных для Деку оправданий и хождений вокруг да около, ударила по Кацуки сильнее любого физического толчка. Он был готов к спорам о тактике, к нытью о боли, даже к кашлю лепестками — к чему угодно, что можно было классифицировать как «проблему». Но он оказался совершенно не готов к тому, что Изуку потребует его самого.       ​Бакуго дёрнулся, как от невидимого удара, и тут же с силой вцепился в края стола. Костяшки пальцев побелели. ​— Серьёзно? Сейчас?! — голос сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот. ​— Ты сам сказал мне не молчать! — Изуку почти выкрикнул это. Его уже несло, плотина рухнула, и сдерживаться больше не было сил.       ​Взгляд Кацуки метнулся к его шее, и в ту же секунду его зрачки сузились от ужаса — под воротником форменной рубашки что-то зашевелилось.       Сначала это казалось тенью, но через мгновение по бледной коже, прямо к челюсти, начали быстро ползти тонкие, ветвящиеся нити. Их было много — целая сеть живых, пульсирующих вен, которые жадно пробивались наружу, реагируя на каждое слово. ​— Жри таблетку! — Кацуки резко рванулся вперёд через стол, едва не опрокинув лампу. ​— Сначала ответь! — Изуку уже тяжело дышал, чувствуя, как корни стягивают гортань изнутри, превращая каждый вдох в свистящий хрип. Он инстинктивно прижал ладонь к карману пиджака, где лежал флакон, словно это было его единственное условие в этих торгах. ​— Жри, я сказал! — Кацуки не стал ждать. Он перемахнул через угол стола и мёртвой хваткой вцепился в борта пиджака Изуку, буквально вытряхивая его из одежды. — Иначе я сам её в твоё горло затолкаю, клянусь! Ты что, сдохнуть решил прямо на моих глазах?!       ​Он рванул руку Изуку в сторону и сам нырнул в его карман, выуживая пластиковый пузырёк. Пальцы дрожали так сильно, что крышка поддалась не сразу, с противным треском прокручиваясь в руках.       Изуку видел этот дикий, загнанный блеск в его глазах. Тот самый «Каччан», который всегда знал, что делать, сейчас выглядел так, будто у него самого вырывали сердце. ​— Пей, Деку! — Кацуки почти силой всунул открытый пузырёк ему в руки, нависая сверху так близко, что Изуку чувствовал его прерывистое, горячее дыхание на своем лице. — Пей, или я за себя не ручаюсь!       Изуку смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было ни тени того привычного обожания, которое обычно подпитывало цветы. Сейчас он чувствовал только жгучее, ядовитое возмущение. Кацуки был так близко, что можно было сосчитать искры в его зрачках, но эта близость не приносила облегчения. Она ощущалась как насилие — медицинское, холодное, расчетливое. ​«Ты просто затыкаешь мне рот, — пронеслось в голове у. — Снова. Сначала ты молчишь сам, а теперь заставляешь молчать меня». ​      Эта острая, пульсирующая боль от недосказанности была сильнее физической хватки корней. Изуку не кашлял — не потому, что ему стало легче, а потому, что внутри него всё выжгло этой новой, ледяной обидой. ​      Изуку выхватил пузырёк. Пластик жалобно хрустнул под его пальцами. Он не сводил взгляда с Кацуки, когда запрокинул голову и проглотил таблетку, даже не запивая её водой. Горький вкус лекарства смешался с привкусом одуванчика, создавая во рту отвратительную, вязкую смесь.       Он хотел что-то сказать — выплюнуть это накопившееся возмущение, спросить, долго ли тот собирается затыкать ему рот химией. Но Кацуки не дал ему и шанса. ​— Вставай, — скомандовал он, и в этом голосе уже не было испуга, только сухая, режущая сталь. — Живо. ​— Каччан, подожди, я... — начал было Изуку, чувствуя, как по венам начинает разливаться знакомая тяжесть.       Блокаторы действовали быстро: корни на шее перестали пульсировать, но вместе с этим в голове поплыл лёгкий туман. ​— Плевать я хотел на твои «подожди», — Кацуки мёртвой хваткой вцепился в локоть Изуку и буквально выдернул его со стула. — Чиё-сан сказала: как только принял — сразу в лазарет. ​— А сумки? Мы же... ​— К чёрту сумки! — рявкнул Бакуго, даже не обернувшись на разложенные атласы и тетради. Он почти волоком потащил его к выходу из библиотеки.       ​Изуку спотыкался, ноги становились ватными, а сознание медленно заволакивала сонная пелена — неизбежный побочный эффект ударной дозы. Он видел только широкую спину Кацуки и чувствовал его пальцы, сжимающие предплечье до боли. Кацуки тащил его по коридорам ЮЭЙ так, словно за ними гнались все злодеи мира сразу, и эта грубая, лихорадочная спешка была красноречивее любых слов.       ​Он не хотел ничего слышать. Ничего говорить. Он хотел только, чтобы Изуку продолжал дышать. Любой ценой. Даже ценой его воли. ​      Когда они дошли до дверей медпункта, Изуку уже едва держал голову прямо. Последнее, что он запомнил перед тем, как окончательно провалиться в медикаментозное забытье — это то, как побелели костяшки пальцев Кацуки, когда тот с грохотом распахнул дверь лазарета.