Вкус одуванчика

      Дверь лазарета распахнулась с таким грохотом, что Исцеляющая Девочка подпрыгнула на месте, едва не выронив планшет. Кацуки ввалился в кабинет, почти волоча на себе Изуку.       В тот момент, когда колени Деку окончательно подогнулись, Бакуго подхватил его обмякшее тело, не дав столкнуться с кафельным полом, и резким, лихорадочным движением закинул на ближайшую свободную койку. ​​— Он в отключке! — выдохнул Кацуки. Его голос сорвался, превратившись в сиплый хрип. — Принял блокатор в библиотеке. Его накрыло прямо там, за столом.       Чиё-сан среагировала мгновенно, отбрасывая привычную старческую медлительность. — Живо, помоги мне с формой! Нужно подключить датчики! ​      Кацуки замер на долю секунды, но тут же начал помогать. Когда они расстегнули пиджак и задрали рубашку, даже видавшая виды врач ахнула.       ​То, что открылось под тканью, было ожившим кошмаром.       Грудь и живот Изуку были оплетены густой, пульсирующей сеткой корней. Они пробивались сквозь бледную кожу тонкими, угольно-чёрными нитями, которые жадно ветвились, уходя глубоко под рёбра. Это выглядело как жуткая живая татуировка, которая медленно сдавливала свою жертву изнутри. В некоторых местах кожа вокруг корней воспалилась, став багровой — тело Изуку пыталось отторгнуть паразита, но лишь сильнее истощало себя. ​​— Кортизоловый пик, — констатировала Чиё-сан, быстро устанавливая капельницу. — Блокатор замедлил процесс, но не остановил рост. Он не может дышать, Кацуки-кун. Корни сдавили лёгкие. ​      Изуку хрипел. Этот звук, похожий на треск сухих веток, заполнял стерильную тишину кабинета. Его лицо начало приобретать пугающий синюшный оттенок. Кацуки смотрел на это, и внутри него всё кричало от бессилия. Он видел, как монитор пульса заходится в истерике: 180... 195... 210. ​— Сделайте что-нибудь! — рявкнул он. Его било неуправляемой дрожью. — Причуда! Используйте причуду! Он же сейчас задохнётся! ​      Чиё-сан обернулась к нему, её лицо было суровым. — Это слишком опасно, Бакуго-кун! Его показатели на критическом минимуме. Причуда забирает жизненные силы самого пациента, а у него их почти не осталось! Я могу просто выжечь его изнутри этим исцелением! ​— А если вы этого не сделаете, он умрёт через минуту! — Кацуки снова сорвался на крик, нависая над врачом. — Делайте! Исцеляйте его, чёрт возьми! Я... я прослежу, чтобы он выкарабкался. Просто дайте ему дышать!       ​Старушка заколебалась лишь на секунду, глядя в полные отчаяния глаза, а затем решительно наклонилась над Изуку. Она прикоснулась губами к его холодному лбу, активируя свою силу. ​      Кацуки увидел, как тело Деку содрогнулось в конвульсии, словно через него пропустили высоковольтный разряд. Чёрная сетка корней на груди начала медленно бледнеть, становясь серой и менее выпуклой, словно растение неохотно отступало под натиском регенерации. Но цена была страшной: на глазах лицо Изуку осунулось ещё сильнее, скулы стали острыми, а под глазами залегли глубокие тени. Причуда выжала его до предела. ​      Наконец хрип сменился тяжёлым, но ровным вдохом. Пульс на мониторе начал падать, становясь гулким и редким. В лазарете воцарилась вязкая тишина. Изуку лежал неподвижно, пугающе хрупкий. ​      Чиё-сан опустилась на табурет. — Я сделала, что могла. Но он пуст. Совсем, — она бросила взгляд на показания монитора, затем на Кацуки. — Что происходило в библиотеке? — Этот идиот решил, что сейчас самое время для разговоров, — огрызнулся блондин. — И что ты ему сказал? — Вот именно, что ничего! — Бакуго сжал кулаки. — Он сам себя разогнал. Стал требовать ответы, сорвался... ​— Даже суток не прошло, а вы опять наломали дров! — Чиё-сан сердито поправила очки. — Стой здесь и следи, чтобы пульс был ровным. Если подскочит — поправь регулятор капельницы. Я сейчас вернусь, нужно принести укрепляющий раствор, иначе его сердце просто не выдержит этого истощения. ​— Но дистанция... — Он в отключке! — отрезала она. — А если и очнётся, то ничего не вспомнит под такой дозой седативов. Стой и следи. ​​      Чиё-сан вышла в соседнюю комнату, и Кацуки остался один на один с тишиной, которая казалась почти осязаемой. Он стоял у самого края кровати, боясь пошевелиться, и сверлил взглядом монитор. Зеленая ломаная линия пульса была единственным, что связывало его с реальностью.

Пик. Пауза. Пик.

​      Кацуки слушал этот ритм, и ему казалось, что он сам превратился в часть этого прибора. ​      Внезапно до его слуха донеслось слабое, едва различимое шуршание. Звук трения ткани был настолько тихим, что в любой другой ситуации Кацуки бы его не заметил, но сейчас он ударил по ушам оглушительным скрежетом. ​      Бакуго медленно, словно через силу, повернул голову.       ​Изуку шевелился. Мучительное, заторможенное движение. Его пальцы на одеяле едва заметно дрогнули, а голова тяжело перекатилась на подушке в сторону Кацуки.       ​Бакуго застыл, перестав дышать. В этот миг ему показалось, что перед ним оживает труп.       ​Веки Изуку дрогнули один раз, другой, и, наконец, медленно приоткрылись. Взгляд был мутным, подёрнутым пеленой лекарственного тумана. Он долго, почти бесконечно, пытался сфокусироваться на застывшем над ним силуэте. В этих расширенных зрачках не было узнавания — только бесконечная, выматывающая тоска, которая выплескивалась наружу вместе с бредом. ​​— Каччан... — прошелестел он. Звук был настолько слабым, что Кацуки скорее считал его по губам.       ​Сердце пропустило удар. Кацуки замер, затаив дыхание, боясь даже шелохнуться. — Это... глюк...? ​      Кацуки чувствовал, как его собственные пальцы впиваются в ладони, пытаясь удержать его на месте. В голове, перекрывая писк мониторов, завыл сигнал тревоги. Паника, которую он до этого успешно запихивал в самый дальний угол сознания, хлынула наружу ледяной волной.

​Молчи.

​      Ему казалось, что если он сейчас издаст хоть звук, вся эта стерильная тишина разлетится вдребезги, и осколки добьют Изуку.

​Молчи!

​      Он видел, как Мидория отчаянно пытается зацепиться за реальность, как его зрачки мечутся, не находя опоры. Это было похоже на то, как человек тонет в стоячей воде, а ты стоишь на берегу и тебе запрещено бросать спасательный круг.

​МОЛЧИ, ТВОЮ МАТЬ!

​      Но видеть эту тоску — серую, выпивающую жизнь из когда-то ярких глаз — было выше его сил. Это было физически больнее, чем любой перелом, чем любой ожог от собственной причуды. Кацуки чувствовал, как его хвалёная выдержка трещит по швам. Изуку искал его даже в бреду, и это жгло Кацуки сильнее, чем если бы он снова сражался с ВЗО. ​— Даже глюк... молчит... чёрт... — Изуку горько выдохнул, лицо исказилось от боли. — Прости... прости... ​      Он попытался зажмуриться. Пульс на мониторе снова начал опасно расти — 110, 120... Организм реагировал на внутреннее отчаяние.       ​Кацуки должен был потянуться к регулятору капельницы. Он обязан был добавить дозу препарата, чтобы снова погрузить Изуку в спасительную темноту. Но вместо этого его рука, словно обладая собственной волей, медленно поднялась и накрыла ладонь Изуку. ​Это движение было неосознанным, почти инстинктивным.       Кацуки вздрогнул от собственного ощущения — горячая, сухая кожа встретилась с обжигающе ледяными пальцами. ​      Он смотрел на свою ладонь, плотно прижатую к руке Изуку, и внутри всё похолодело от осознания: это был второй раз. ​      Первый случился ночью, в тишине этой же палаты, когда Изуку спал. Тогда Кацуки убеждал себя, что это больше не повторится. Он поклялся держать дистанцию, пока одуванчик не отступит. Он выстроил вокруг себя бетонную стену из «протоколов» и сухого анализа. ​      И вот он снова здесь. Снова касается. Снова нарушает всё: свою клятву, приказ врача, саму суть своей защиты. ​      Кацуки чувствовал себя грёбаным предателем. Он был тем, кто должен был держать Деку на расстоянии вытянутой руки, чтобы тот не сгорел от близости, но его собственное тело предавало его, стремясь к этому ледяному, измученному человеку. Эта жажда коснуться была сильнее здравого смысла, сильнее страха убить. ​      Писк монитора, секунду назад бывший истеричным и рваным, внезапно начал замедляться.

130... 115... 100... 85.

      ​Организм Изуку, который не брали самые мощные седативы и блокаторы, мгновенно заземлился об это простое, запретное тепло. Словно всё, что было нужно этому умирающему телу — это подтверждение, что Кацуки здесь. Не галлюцинация. Не бред. Реальность. ​      Кацуки смотрел на цифры монитора и чувствовал, как по спине пробегает мороз. Его присутствие было ядом, но его касание оказалось единственным тормозом, способным остановить сердцебиение на краю обрыва. Это был парадокс, который ломал всю его логику. ​​— И ты прости, — прошептал Кацуки, не сводя глаз со своей руки. Голос дрожал. — Я обязательно тебе всё скажу. Клянусь, задрот. Но сначала просто выживи. ​      Изуку не ответил. Его дыхание стало глубоким и ровным, а лицо наконец разгладилось. Пальцы едва ощутимо дёрнулись, пытаясь удержать это мимолетное тепло, прежде чем он окончательно провалился в тяжёлый, восстановительный сон.       Чиё-сан бесшумно вернулась в палату, сжимая в руках флаконы с укрепляющим раствором. Она замерла в дверях, и её взгляд тут же упал на кровать.       ​Кацуки не шелохнулся. Он застыл в той же позе, в которой она его оставила, но теперь его ладонь уверенно накрывала руку Изуку. Бакуго не отрывал взгляда от монитора, словно гипнотизировал бегущую зелёную линию, выверяя каждый удар сердца. ​— Всё в норме? — тихо спросила она, подходя ближе. ​— Да, — коротко бросил Кацуки. Его голос был хриплым. — Пульс ровный. Семьдесят два.       ​Чиё-сан перевела взгляд с экрана на их сцепленные руки. — Бакуго-кун, ты ведь обещал, что больше этого не сделаешь. Теория дофаминового скачка... ​— Ваша теория — дерьмо, — перебил её Кацуки, не оборачиваясь. Он медленно, почти неохотно убрал руку, пряча её в карман, словно обрывая невидимый ток. — Это помогло. ​— Помогло? — Чиё-сан нахмурилась, ставя флаконы на столик. ​— Он бредил, — Кацуки наконец посмотрел на неё, и в его взгляде была пугающая сосредоточенность. — Пульс летел к чертям, седатив его не держал. А когда я... когда я его коснулся, он затих. Посмотрите на цифры. Если бы близость его убивала, он бы сейчас задыхался от лепестков. Но он дышит. ​      Старушка замерла, вглядываясь в монитор. Линия пульса была идеально спокойной, без единого сбоя. Она подошла к Изуку и осторожно отогнула ворот его рубашки — сетка корней не изменилась, оставаясь бледной. ​— До чего же вы оба упрямые... — выдохнула она, протирая очки. — Но должна отдать должное — похоже мы сдвинулись с мёртвой точки. ​— О чём вы? — Кацуки нахмурился. ​— Возможно, мы ошиблись в расчётах «коктейля». Мы думали, что его убивает чистый дофамин от твоего присутствия. Но кажется, его убивает не близость, а... неопределенность.       ​Она начала быстро менять систему капельницы, голос стал профессионально-холодным, аналитическим. — Кортизол... В сочетании с влюбленностью он создает гремучую смесь. Возможно Мидория нервничает потому, что не знает, что ты чувствуешь, он не знает чего ждать — и этот страх подпитывает корни. Мы боялись дофамина, но, возможно, чистый дофамин и окситоцин — без примеси кортизола — подействуют иначе. ​      Кацуки сглотнул. Сердце в груди ухнуло вниз. — То есть... если я перестану играть в молчанку, ему станет легче? ​— Это лишь теория, — Чиё-сан посмотрела на него через плечо. — Но факты налицо: твоё прикосновение сейчас сработало лучше блокаторов. Похоже, недосказанность — это и есть то, что разгоняет рост цветов.       ​Она потянулась за планшетом и начала вводить новые данные, но в её взгляде больше не было укора — только холодный расчёт и тень надежды. ​​— Мне нужно время. Я должна перепроверить все записи, поднять архивы по гормональным взаимодействиям и провести новые расчёты. — Чиё-сан не оборачивалась, её пальцы быстро и сухо стучали по экрану планшета. — Если недосказанность и кортизоловый стресс действительно являются катализаторами роста, то нам нужно понять, какой объём информации его система сможет усвоить без риска детонации. Мы не имеем права на ошибку. ​— Я могу... — Кацуки запнулся. Голос звучал так, будто в горло насыпали битого стекла. — Я могу помочь. С записями. Или просто... посидеть здесь.       Он сделал неопределённый жест рукой, и в этом движении проскользнула несвойственная ему неуверенность. Кацуки был на пределе. Бессонная ночь, проведённая в судорожных поисках хоть какой-то информации, теперь навалилась на него свинцовой тяжестью. Перед глазами плыли цветные пятна, а конечности казались чужими, налитыми ртутью. ​— Посмотри на себя, — Чиё-сан наконец повернулась. В её взгляде была суровая медицинская оценка. — У тебя зрачки расширены от переутомления, а руки дрожат так, что ты не сможешь ровно держать даже стакан воды. Сколько ты спал за эти сутки? Те двадцать минут? ​— Неважно, — огрызнулся он, хотя веки предательски потяжелели. ​— Важно. Сейчас ты — самый нестабильный фактор в этой комнате. Если ты свалишься здесь от истощения или сорвёшься на Изуку, когда он очнётся — все наши расчёты полетят к чертям. Твоё состояние напрямую влияет на его пульс, Бакуго-кун. Ты это видел сам. ​      Она подошла к нему и почти силой подтолкнула к выходу. ​— Иди в общежитие. Иди и спи. Это не просьба, это часть протокола лечения. Мне нужен адекватный, способный соображать Бакуго. ​— Я не смогу... — начал он, но Чиё-сан перебила его, не терпя возражений: ​— Иди, пока ты не рухнул прямо в коридоре, — Чиё-сан сложила руки на груди, блокируя ему путь обратно к койке. ​      Кацуки открыл рот, чтобы огрызнуться, чтобы заявить, что он в порядке, что он выдержит ещё сутки, неделю, вечность — лишь бы не оставлять Мидорию одного с этими чёрными нитями под кожей. Но слова застряли в горле. Он чувствовал, как реальность вокруг него начинает неприятно вибрировать, а звуки приборов доносятся словно через слой ваты. ​— Бакуго-кун, не заставляй меня звать Аизаву, — добавила старушка, и в её голосе прорезались стальные нотки. — Он уже в курсе ситуации. И если он увидит тебя в таком состоянии, он не просто отправит тебя в общежитие — он отстранит тебя от посещений лазарета до полного восстановления. Ты этого хочешь?       Кацуки вздрогнул. Упоминание классного руководителя подействовало как ушат ледяной воды. Аизава не стал бы разводить дискуссии; он бы просто активировал причуду, связал его и лично отконвоировал в комнату, заперев дверь снаружи. А потерять доступ к Изуку сейчас было равносильно смерти. ​— Чёрт... — выдохнул он, опуская голову. Сопротивляться больше не было сил.       Он сделал всего шаг к выходу, когда мысль — холодная и острая — резанула сознание. ​​— Чиё-сан... — Кацуки поднял на неё тяжёлый, воспалённый взгляд. В нём больше не было недавней ярости, только тихая, пугающая пустота. — А что, если... если это всё-таки не стресс? Что, если я открою рот, и этим всё закончу?       ​Он на мгновение замолчал, подбирая слова, которые боялся произносить вслух. — Если мы ошиблись... — начал он, и голос его дрогнул на вдохе. ​— ...то это его добьёт, — закончила за него Чиё-сан.       ​Она посмотрела на Кацуки. В её глазах не было профессиональной уверенности — только отражение той же ответственности. — Если наше предположение неверно, и дофаминовый скачок от признания окажется сильнее, чем облегчение от правды — его лёгкие не выдержат. Мы либо выжжем эту заразу изнутри, либо окончательно разрушим его систему.       ​Кацуки сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холод. — Надеюсь мы не ошиблись.       ​Он сунул руки глубоко в карманы, сжимая их в кулаки, чтобы унять нарастающую дрожь. Последний взгляд на Изуку — тот спал, лицо выглядело спокойным, почти безмятежным под действием седативов и того самого «заземления», которое дал ему Кацуки. ​— Я вызову тебя, как только получу результаты расчётов, — Чиё-сан смягчилась, видя, как парень едва держится на ногах. — А сейчас иди спать.