Вкус одуванчика

      Пробуждение не было возвращением к жизни. Скорее, это было медленное всплытие на поверхность из холодного, серого «ничто». ​      Первое, что почувствовал Изуку — это абсолютная, звенящая пустота. Она не была в мыслях, она была в самих костях. Причуда Чиё-сан выпила его досуха, забрав те крохи энергии, которые ещё теплились в нём после приступа в библиотеке. Казалось, из него выкачали не только силы, но и саму массу — он чувствовал себя невесомым, бумажным листком, который удерживает на кровати только тяжёлое одеяло.       ​Изуку не открывал глаза. Слишком дорого.       ​Он лежал неподвижно, прислушиваясь к странному ощущению в грудной клетке. Там, где раньше пульсировала живая, жадная боль, теперь была лишь тупая, онемевшая тяжесть. Словно корни внутри него тоже впали в анабиоз, истощенные вместе с хозяином. ​       Вдох. Короткий, неглубокий. Лёгкие расправлялись с трудом, словно склеенные изнутри сукровицей и пыльцой.       ​Выдох. Свистящий звук в тишине палаты показался ему оглушительным. ​      Мидория всё же заставил веки дрогнуть. Мир вокруг был стерильно-белым, размытым по краям. Зрение возвращалось неохотно, кадрами: край капельницы, тонкая пластиковая трубка, уходящая к его вене, металлический поручень кровати.       ​В голове не было ни одной чёткой мысли — только вязкий туман. В памяти зияла огромная чёрная дыра, заполненная лишь запахом жжёных озоновых искр и горьким привкусом одуванчикового сока.

«​Я жив?»

​      Этот вопрос всплыл на поверхность сознания лениво, без страха или облегчения. Ему было всё равно. Сейчас даже простое осознание собственного существования требовало усилий, на которые он не был способен. ​      Где-то сбоку послышался сухой шелест бумаги. Изуку не повернул голову — шея казалась чужой, окостеневшей. Он только скосил глаза. ​      На стуле рядом сидела Чиё-сан. В неверном утреннем свете она выглядела постаревшей на десяток лет. Её взгляд был прикован к экрану монитора, где тонкая зелёная нить его пульса едва заметно дрожала.

​Тук... тук... тук...

      ​Медленно. Слишком медленно для живого человека. ​      Изуку попытался разомкнуть губы. Они слиплись, покрытые сухой коркой, и это мимолетное движение отозвалось резкой судорогой в горле. ​— П-пить... — прохрипел он. Голос не узнал бы даже он сам. Это был звук трения сухого пергамента о камень. ​      Чиё-сан вздрогнула и тут же оказалась рядом. Её маленькая рука, прохладная и сухая, легла ему на лоб, проверяя температуру. ​— Тише, Изуку-кун. Не пытайся говорить. Твоё тело сейчас — пустая оболочка.       ​Она поднесла к его губам стакан с трубочкой. Глоток был похож на спасение, но даже он вызвал приступ дурноты. Изуку снова закрыл глаза, проваливаясь в подушки.       ​Когда Изуку открыл глаза во второй раз, мир вокруг него был наполнен звуками. Это не была стерильная тишина — лазарет гудел. Хлопали двери, слышались приглушённые голоса одноклассников, вскрики боли и ворчание Чиё-сан. Видимо, тренировка на полигоне прошла не совсем гладко, и теперь несколько учеников сидели за ширмами с ушибами и растяжениями.       ​Изуку лежал неподвижно, оглушённый этим шумом. Солнце стояло в самом зените, пробиваясь сквозь щели в жалюзи и чертя на белом одеяле яркие, слепящие полосы.       ​В горле было так сухо, словно он наглотался песка. Пить хотелось невыносимо. Он скосил глаза — на тумбочке стоял стакан с водой, но дотянуться до него казалось задачей уровня штурма крепости.       ​«Все заняты... — вяло пронеслось в голове. — Я сам. Нужно просто... немного подвинуться.» ​      Он попытался опереться на локоть, чтобы приподняться, но тело предало его мгновенно. Мышцы, превратившиеся в вату, просто отказались сокращаться. Рука подогнулась, и Изуку тяжело рухнул обратно, задев плечом металлическое ограждение кровати. Звук вышел негромким, но в чутком ухе Чиё-сан он отозвался набатом. ​— А ну лежать! — её голос прорезал общий гул. Старушка тут же оказалась рядом, отодвигая ширму. — Куда ты собрался, неугомонный? ​— Я... просто... пить... — прохрипел Изуку. Голос был неузнаваемым, надтреснутым. — Почему... так плохо, Чиё-сан? Почему я... не могу шевелиться?       ​Он смотрел на неё снизу вверх, и в его зеленых глазах читался настоящий, детский испуг перед собственным бессилием. ​— Потому что ты был на грани, Изуку-кун, — она смягчилась, поднося стакан к его губам и помогая сделать глоток. — Твои показатели упали до критических отметок. Корни начали душить тебя изнутри, вызывая системный шок. Мне пришлось применить причуду в полную силу, чтобы форсировать регенерацию и остановить рост. Твой организм сейчас пуст. Ты отдал всё, что у тебя было, чтобы просто дышать.       ​Изуку жадно глотал воду, чувствуя, как она обжигает ледяным холодом пересохшее горло. Слова Чиё-сан доходили до него как сквозь слой ваты. «В полную силу». Значит, он действительно почти умер.       ​Старушка поправила подушку и снова накрыла его одеялом, отрезая от остального мира. — Спи. Тебе нужно накопить хоть немного энергии, прежде чем мы продолжим. ​      Она ушла к другим пострадавшим, а Изуку остался один. Теперь, когда жажда притупилась, на смену ей пришла память. ​      Она не началась с образов — сначала проснулось тело. Изуку лежал неподвижно, чувствуя странный, фантомный зуд на запястье. Там, где кожа была особенно бледной, всё ещё теплилось чужое, обжигающее давление. Контраст, который невозможно забыть: его собственный ледяной озноб и это невозможное, живое тепло, которое, казалось, впиталось в его пульс.       «​Это уже было... — пронеслось в голове. — Или мне снова просто хочется, чтобы это было правдой?»       ​Перед глазами вспыхнули рваные, пересвеченные солнцем кадры. Хватка на бортах пиджака, встряска, от которой зубы клацнули друг о друга. Лицо Каччана так близко, что Изуку видел каждую искру в его расширенных зрачках.

​ «Пей, Деку!»

      Этот сорванный приказ до сих пор вибрировал в ушах.       ​Изуку вспомнил ощущение этого «спасения», которое больше походило на насилие. Кацуки не выбирал слова, он не искал подхода — он просто выламывал двери, затыкая Изуку рот горькой химией. Близость в тот момент не дарила тепла. Она давила, вытесняла воздух.       «​Я опять перегнул, — Изуку прикрыл глаза, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлый ком вины. — Опять вывалил на него то, к чему он не был готов. Я сорвался, а ему пришлось разгребать.»       ​Он вспомнил ту страшную тишину Кацуки в ответ на его «Тебя». И страх. Он действительно увидел испуг в чужих глазах. Бакуго не ответил. Он просто спрятался за ролью... «стабилизатора». Потому что так проще. Потому что иначе пришлось бы отвечать — а отвечать, скорее всего, было нечего.

«​Он не хочет этого разговора. Он сделал всё, чтобы его избежать.»

      ​Изуку обвёл взглядом пустую палату. Тишина лазарета теперь казалась не случайностью, а приговором.

«​Конечно. Он и не должен был здесь быть.»

      ​Эта мысль полоснула по сердцу, но Изуку лишь плотнее сжал губы. Логика, отравленная страхом, выстроила идеальную схему: Каччан остался, пока ситуация была критической. Он тащил его на себе, пока Изуку задыхался, он караулил у дверей, пока жизнь висела на волоске.

«​Он остался, пока это было опасно. А когда стало безопасно... Наверное просто ушёл.»

​      Для Кацуки это был ещё один успешно завершённый бой. Опасность миновала, «объект» стабилизирован — миссия выполнена. Зачем оставаться там, где придётся смотреть в глаза человеку, который сказал то, после чего назад уже не вернёшься? ​      Изуку снова посмотрел на свое запястье, где до сих пор мерещилось тепло чужой ладони. ​«Нет... — он слабо сжал руку в кулак, почти физически выталкивая это ощущение. — Это уже было. Тогда, после первого приступа, мне тоже показалось... Снова бредил.»       ​Верить в реальность этого касания было страшно. Считать это галлюцинацией, побочным эффектом таблеток или бредом — куда спокойнее. Так хотя бы не будет больно, когда он снова проснётся и поймёт, что в палате по-прежнему никого нет. ​      Лучше считать это всё затянувшимся кошмаром.       Третье пробуждение было самым осознанным и от того самым тяжёлым.       ​В лазарете воцарился вечерний покой. Суматоха улеглась, большинство учеников давно разошлись. За окном сгущались синие сумерки, а в палате горела лишь одна лампа над столом Чиё-сан. Старушка была занята у соседней койки — кто-то всё же остался на ночь, и она мерно проверяла показатели, изредка поглядывая на монитор Изуку.       ​Мидория лежал неподвижно, глядя на то, как тени от капельницы медленно ползут по потолку. Его мозг, окончательно очистившийся от тумана причуды, работал как отлаженный часовой механизм.

«​Он ведь не придёт. В этом нет смысла... наверное.»

      Изуку выстроил эту стену из «наверное» так прочно, что она казалась незыблемой. Каччан просто спас его, Каччан выполнил долг героя и... ушёл. Это было логично. Это было по-бакуговски. Зачем ему возвращаться в палату к человеку, чьи слова стали для него ударом под дых?       ​В этот момент в тишине коридора послышались шаги. Ритмичные, спокойные и сердце Изуку предательски пропустило удар.       Монитор за спиной мгновенно отозвался коротким, учащённым пип-пип-пип.       Несмотря на всю свою логику, несмотря на все доводы разума, какая-то крохотная, глупая часть его души всё ещё ждала. Ждала знакомого запаха карамели и резкого «Ну что, задрот, очнулся?».       ​Дверь тихо скрипнула.       ​Изуку задержал дыхание, чувствуя, как корни под рёбрами натянулись в предвкушении.       ​В проёме показалась фигура. Но это был не Кацуки. ​​      Двухцветные волосы, спокойный, чуть отстранённый взгляд и стопка тетрадей в руках. Шото вошёл в палату бесшумно, как тень, и на мгновение замер, встретившись взглядом с Изуку. ​— Очнулся, — негромко произнёс парень. Это было утверждение, а не вопрос. — Чиё-сан сказала, что тебе уже лучше. ​      Изуку почувствовал, как внутри что-то с грохотом обвалилось. Это не была обида на Тодороки — Шото был его другом, и его визит был проявлением искренней заботы.

«​Конечно... Кто бы ещё это мог быть, как не Тодороки.»

​— Привет, Тодороки-кун, — голос Изуку был тихим и бесцветным. — Да... мне намного лучше. Спасибо, что заглянул.       ​Шото подошёл ближе ​и сел на край стула. Изуку невольно посмотрел на это место. Там, где он в своих галлюцинациях видел Кацуки, теперь сидел Тодороки. Реальный. Спокойный. Безопасный. ​— Ты выглядишь бледным, Мидория, — Шото слегка нахмурился, вглядываясь в его лицо. — Что-то болит? ​— Нет, — Изуку заставил себя улыбнуться, хотя эта улыбка больше походила на гримасу. — Просто... ещё не совсем пришёл в себя. ​      Он смотрел на Тодороки, но видел только пустоту за его плечом. Злость на самого себя за тот несвоевременный зов в библиотеке вспыхнула с новой силой. Он оттолкнул Кацуки. Он напугал его своей «прямолинейностью». И теперь он получает то, что заслужил — вежливую заботу друзей и оглушительную тишину от того, кто ему действительно был нужен. — Я принёс тебе кое-какие записи с уроков. Каминари хотел пойти со мной, но Старушка разрешила только одному. Сказала, тебе нельзя волноваться. ​​— Спасибо, Шото, — голос Изуку был тихим и бесцветным.       ​Тодороки положил тетради на край тумбочки и на мгновение задержался, вглядываясь в бледное лицо Мидории. Гетерохромные глаза, видевшие столько боли на поле боя, сейчас сканировали Изуку с пугающей точностью. ​— Выглядишь расстроенным. Ждал кого-то другого? — прямо сказал Шото. ​— Я... — Изуку судорожно сглотнул. — Я просто не думал, что вообще кого-то пустят. ​— Чиё-сан действительно не хотела никого впускать. Но все обеспокоены тем, что вы так внезапно пропали прямо посреди дня, что ей пришлось впустить хоть кого-то, чтобы мы перестали дежурить в коридоре. ​— «Вы»? — Изуку зацепился только за это слово, будто игнорируя саму суть сказанного. Корни под рёбрами предостерегающе шевельнулись. — Каччан что... он не был на занятиях? ​— Он вернулся на физкультуру, — Шото слегка нахмурился, вспоминая. — Появился в самом конце, с двумя сумками. Они с Аизавой-сенсеем о чём-то поговорили в стороне, после чего Бакуго просто ушёл. С тех пор его никто не видел. В общежитии он не появлялся, на уроки сегодня тоже не пришёл. Эйджиро пытался до него дозвониться, но он просто не берёт трубку.       ​Мир внутри Изуку окончательно пошёл трещинами. ​      С двумя сумками.       Каччан вернулся в библиотеку. Он собирал вещи Изуку, складывал его тетради... Спокойно поговорил с Аизавой. И просто... исчез. Не берёт трубку. Не заходит к друзьям. Он будто спрятался.       ​Для Изуку это казалось очевидным ответом. Кацуки Бакуго, человек дисциплины, прогуливает занятия и игнорирует звонки. Значит, то, что произошло в библиотеке, выбило его из колеи настолько, что он просто не может заставить себя вернуться к нормальной жизни.

«​Он не берёт трубку, потому что не хочет никого слышать. Он не в общежитии, потому что не хочет никого видеть или отвечать на вопросы о том, что случилось. Он ушёл, потому что я стал для него невыносимым.»

​      Изуку даже не рассматривал другой вариант.       Что он не спал больше суток, копаясь в архивах, а потом на своих плечах снова тащил Изуку в лазарет, и сейчас просто провалился в тяжёлый, беспробудный сон где-нибудь в тихом углу.       Изуку видел в этом только одно: бегство. ​— Наверное, он просто занят чем-то важным, — тихо произнёс Изуку, глядя в стену. — Прости, Шото. Я очень устал.       ​Тодороки постоял ещё секунду, чувствуя, как атмосфера в палате становится ледяной. Он кивнул и молча вышел.       ​Когда дверь закрылась, Изуку натянул одеяло до самого подбородка.

«Он не придёт. В этом нет смысла.»