Вкус одуванчика

      Следующее утро в лазарете началось с мягкого шороха занавесок и запаха стерильных бинтов. Изуку открыл глаза, ощущая окончательное прояснение в голове, хотя тело всё ещё казалось набитым мокрым песком. Слабость была глубокой, тягучей, но тот удушающий страх, который терзал его накануне, немного притупился, превратившись в тихую, покорную печаль.       ​Чиё-сан стояла у кровати, изучая показатели на планшете. Заметив слабое движение, она, даже не поворачивая головы, коснулась его лба сухой, прохладной ладонью. ​— Ну, горе-герой, как самочувствие? Истощение у тебя сильное, но восстанавливаешься быстро. ​— Уже лучше, Чиё-сан, — тихо ответил Изуку, пытаясь пошевелить пальцами. — Только слабость... Будто я пробежал марафон через всю страну. И... — он замялся, отводя взгляд к окну, где утреннее солнце золотило верхушки деревьев. — Мне кажется, блокаторы снова дают побочный эффект.       ​Старушка подняла бровь, поправляя дужку очков. — Вот как? И в чём же он выражается? ​— Галлюцинации, — выдохнул Изуку, и на его губах появилась слабая, вымученная улыбка. — Это уже второй раз. — Это было сегодня? — Я не уверен... Я опять слышал голос. Вчера... или нет, раньше. Мне казалось, что это был Каччан. Наверное, мозг просто подставляет желаемое, чтобы я не так сильно паниковал?       ​Он посмотрел на Чиё-сан, ища в её глазах подтверждение своей «безопасной» теории. Ему отчаянно нужно было, чтобы это оказалось сном — так было проще защититься от боли. ​— А я и был, — раздался негромкий, хриплый голос со стороны двери.       Мир вокруг на мгновение застыл. Тело сковало оглушительное, парализующее замешательство.       ​Он не просто ошибся в расчётах о том, что Кацуки не придёт — он только что вслух признал, что Каччан для него является тем самым «желаемым», что приходит в спасительном бреду.       ​Изуку было страшно поднять глаза. Ему казалось, что если он посмотрит на Кацуки, то увидит там то самое выражение, которого боялся больше всего: смесь жалости и неловкости от того, что ему навязывают чувства, которые ему не нужны. «Очередной провал.» — мысленно констатировал он ожидая, что дверь захлопнется.       Чиё-сан наоборот — даже не вздрогнула. Она лишь медленно повернула голову к двери и поверх очков смерила вошедшего тяжёлым взглядом. В этом прищуре читалось красноречивое: «Явился наконец-то». ​— Или ты думал, что я тебя брошу? — тихий вопрос Кацуки заставил воздух в палате вязнуть.       ​Изуку не повернулся. Вместо этого он инстинктивно вжал голову в плечи, словно пытаясь стать как можно меньше. Этот жест — привычка прятаться от непоправимого — был красноречивее любых слов. ​— Погоди, — голос Кацуки вдруг изменился. В нём больше не было тихой хрипоты — в нём прорезалось искреннее, грубое возмущение, смешанное с шоком от того, что он только что увидел. — Ты реально думал, что я слинял?!       В палате повисла тяжёлая пауза. Изуку слышал, как Кацуки сделал шаг вперёд и медленно, почти через силу, приоткрыл глаза и повернул голову. Кацуки стоял у изножья кровати, упирая руки в бока. Он выглядел выспавшимся, собранным, но сейчас его брови были вздернуты вверх в абсолютном недоумении. ​— Ты серьёзно решил, что я выслушал всё это в библиотеке, а потом просто... что? Развернулся и ушёл, потому что мне стало... не знаю... «неудобно»? — Кацуки подался вперёд, и его взгляд впился в Изуку. — За кого ты меня, блять, принимаешь, Деку? ​— Но Шото сказал... — Изуку сглотнул, чувствуя, как его защитные барьеры начинают трещать. — Тебя не было. Весь день. Ни на уроках, ни в общежитии. Ты не брал трубку... ​— Да потому что я спал, идиот! — отрезал Кацуки, и это привычное «идиот» прозвучало сейчас как самая надёжная истина во вселенной. — Я не спал двое суток, пока возился с твоими записями в архивах и тащил тебя через полшколы. Стоило Старухе сказать, что ты не сдохнешь в ближайший час, я дополз до комнаты и вырубился. Какой, к чёрту, телефон? Какие занятия?       Изуку слушал его, но восприятие было странно заторможенным. Внутри него царила неестественная, стерильная тишина. Блокаторы Чиё-сан сделали свое дело: привычный зуд под рёбрами исчез, сменившись тяжёлым онемением. Корни, которые прежде пульсировали в такт каждому вдоху, теперь казались чужеродными, замершими объектами, глубоко запрятанными в грудную клетку. Даже само присутствие Кацуки — обычно вызывающее бешеный спектр эмоций — теперь ощущалось как через слой плотной ваты.       ​Это притупленное состояние пугало. Без привычной боли Изуку терял ориентиры. Он слышал правду Кацуки, но она не вызывала в нём эмоционального всплеска — только холодный, аналитический вывод.

​«Двое суток... тащил на себе... не спал... ты не сдохнешь...»

      ​В голове Изуку эта картина сложилась в ледяную геометрическую фигуру. Каччан не «хотел» остаться. Он не мог уйти. Он был привязан к этой палате, к этим архивам и к этому телу чувством долга, которое Изуку сам на него и обрушил. «​Он просто не может меня бросить, потому что я в любую секунду могу умереть, — эта мысль обожгла Изуку, но даже эта ментальная боль была какой-то дистанцированной, тупой. — Я стал для него заданием. Миссией. Он жертвует сном и уроками не потому, что я ему дорог, а потому что он Герой. Потому, что так правильно. А не потому что...» ​      Изуку оборвал мысль, будто запрещая даже представить иной расклад и попытался вздохнуть глубже. Лёгкие ощущались неповоротливыми, чужими. Одуванчик замер, заторможенный химией, и эта временная пауза в физических страданиях дала Изуку возможность окончательно утвердиться в своём заблуждении. Если болезнь спит, значит, и Кацуки здесь только в роли стража у спящего вулкана. ​— Прости, — прошептал Изуку. Его голос звучал приглушённо, словно он говорил из-под воды. — Прости, что из-за меня тебе пришлось... всё это делать. Ты не должен был пропускать занятия. Если Чиё-сан сказала, что я стабилен, ты мог пойти в класс. Я бы... я бы справился.       ​Кацуки замер. Он ожидал чего угодно, но не этого ровного, почти безэмоционального извинения. Он вглядывался в лицо Изуку, пытаясь найти там хоть каплю того живого, отчаянного Деку из библиотеки, но видел только бледную маску, за которой скрывался человек, убеждённый в собственной ненужности. ​— Ты серьёзно сейчас? — Кацуки едва заметно дёрнулся, будто его на секунду выбило из равновесия. — Ты извиняешься за то, что я решил выспаться? ​— Я извиняюсь за то, что у тебя не было выбора, — Изуку наконец поднял глаза. Из-за препаратов его взгляд был чуть расфокусированным, затуманенным. — Ты здесь, потому что боишься, что я задохнусь, если ты отвернёшься. Это не то, чего я хотел, Каччан. Я не хотел быть для тебя... обязательством.       ​Чиё-сан в углу тихо вздохнула, глядя на мониторы. Она видела, что физически Изуку стабилен — блокаторы держат одуванчик в узде. Но она также видела, как эта химическая «тишина» позволяет Мидории выстраивать вокруг себя самую опасную из всех стен — ту, через которую уже не пробиться ни словами, ни действиями. ​— Достаточно, — её голос прозвучал сухо и резко, разрезая натянутую, как струна, тишину палаты.       ​Она решительно подошла к кровати, вклиниваясь между застывшим в возмущении Кацуки и поникшим Изуку. Взгляд её маленьких глаз за стёклами очков был строгим и не терпящим возражений. ​— Бакуго-кун, отойди на шаг. Ты фонишь так, что у меня датчики зашкаливают. Мидория, прекрати извиняться за то, что ты дышишь. Это утомляет больше, чем твоя болезнь.       ​Кацуки шумно выдохнул через нос, но, вопреки обыкновению, не стал огрызаться и медленно отступил. Его бесило это «ватное» спокойствие Изуку, эта его готовность признать себя «обязательством», лишь бы не верить в то, что кто-то может добровольно хотеть быть рядом. ​— Чиё-сан, он несёт... — начал было Кацуки, но старушка предостерегающе подняла руку. ​— Я слышу, что он несёт. И слышу, как ты на это реагируешь. Вы оба сейчас — ходячие детонаторы, — она повернулась к Изуку и приложила ладонь к его шее, проверяя пульс по старинке. — Мидория, послушай меня внимательно. Твоё тело сейчас под завязку забито блокаторами. Твои суждения так же заторможены, как и твои корни. То, что ты сейчас принимаешь за «трезвую логику», — это просто страх, который нашёл лазейку в твоей пустой голове, пока одуванчик спит.       ​Изуку моргнул, глядя на неё затуманенным взглядом. — Но это ведь правда... Каччану нужно учиться. Он не должен... ​— Что он «должен» или «не должен» — решать ему, — отрезала Чиё-сан. — Он взрослый человек и без пяти минут лицензированный герой. Если он решил, что его место здесь, значит, у него есть на то причины, которые тебя сейчас не касаются. Твоя задача — не анализировать чужие мотивы, а восстановить водно-солевой баланс.       ​Она кивнула на поднос с завтраком, который уже давно остыл. ​— Бакуго-кун, сядь и следи, чтобы он всё съел. Молча. Если я услышу хоть один спор о «выборе» или «долге» — вы оба вылетите отсюда в общежитие под домашний арест к Аизаве. Я ясно выразилась?       ​Кацуки нахмурился, бросая на Изуку быстрый, колючий взгляд, в котором читалось: «Мы ещё не закончили». Его спокойствие вернулось, но теперь оно было ещё более тяжёлым и осязаемым. ​— Слышал Старуху? — бросил он Изуку, кивая на кашу. — Ешь. И не смей думать. Мозги тебе сейчас только мешают.       ​Изуку почувствовал, как в груди шевельнулось что-то, отдалённо похожее на смирение. Под давлением авторитета Чиё-сан и молчаливого присутствия Кацуки его ледяная теория об «обязательстве» отошла на второй план. Ему действительно не хватало сил бороться. ​      Он медленно, с трудом подчиняясь собственным ватным рукам, потянулся к ложке. Краем глаза он видел, как Кацуки внимательно следит за каждым его движением — слишком внимательно. Слишком лично. Но для Изуку, запертого в своем «ватном» мире, эта внимательность всё ещё выглядела как профессиональная настороженность спасателя.       Изуку неуверенно сжал ложку. Пальцы, лишённые привычного тонуса из-за блокаторов, едва слушались. Он зачерпнул немного каши, но рука предательски дрогнула, и содержимое выплеснулось обратно в тарелку. В этой стерильной тишине звук удара ложки о фарфор показался оглушительным.       ​Чиё-сан, наблюдавшая за этим со стороны, недовольно поджала губы. ​— Так ты до вечера ковыряться будешь, — сухо отрезала она. — А у нас график. Бакуго-кун, помоги ему.       ​Изуку вскинул голову так резко, что в глазах на мгновение потемнело. — Что?! Нет! Я... я сам могу! — его голос сорвался на хрип. — Чиё-сан, не нужно, правда. Каччан, не стоит...       ​Кацуки не ответил. Он лишь бросил на Мидорию долгий, скептический взгляд, в котором читалось всё: и знание того, насколько Деку слаб, и понимание их общей теории «присутствия». Он перевёл взгляд на Чиё-сан, получил от неё короткий, почти незаметный кивок — молчаливое подтверждение — и медленно поднялся со стула.       ​Изуку почувствовал, как внутри, в самой глубине грудной клетки, что-то туго и болезненно провернулось. ​Заторможенные блокаторами корни начали шевелиться. Это не было резким взрывом боли, скорее тяжёлым, вязким движением чего-то инородного в лёгких. Чем ближе подходил Кацуки, тем сильнее становилось это чувство — смесь животного страха перед удушьем и отчаянного, постыдного желания, чтобы Бакуго подошёл ещё ближе. Чтобы эта невыносимая «ватная» тишина наконец взорвалась.       ​На середине пути Кацуки замер. ​Изуку согнулся, прижимая ладонь к губам. Из груди вырвался глухой, надсадный кашель, и на белую простыню вылетело облачко золотистой пыльцы. Несколько мелких лепестков одуванчика прилипли к его пальцам.       ​Чиё-сан мгновенно напряглась. Монитор за спиной Изуку начал частить: пип-пип-пип-пип...       Кацуки бросил взгляд на золотистую пыльцу на простыне. Он задержался лишь на секунду. Секунду дольше, чем позволил бы себе тот, кто не боится.       Но вместо того чтобы отступить, как продиктовал бы любой здравый смысл, он проигнорировал этот предупредительный выстрел болезни и сделал оставшиеся шаги — быстро и решительно, пока не встал вплотную к кровати.       ​Изуку сжался, ожидая, что близость Кацуки сейчас вызовет новый, сокрушительный приступ, который разорвёт его лёгкие изнутри. Он зажмурился, чувствуя, как корни под рёбрами вязко, заторможенно шевельнулись в ответ на этот напор. ​— Посмотри на меня, — негромко произнёс Кацуки.       ​Изуку медленно поднял взгляд. Кацуки стоял вплотную, его тень полностью накрыла кровать, отсекая весь остальной мир лазарета. В его алых глазах была пугающая, холодная решимость. ​— Слушай сюда, — Кацуки подался чуть вперёд, понизив голос так, чтобы его слышал только Изуку. — Мне плевать, кем ты меня там в своей башке видишь. «Желаемым образом», «обязательством» или грёбаным призраком. Думай что хочешь, задрот. Но хотя бы не отрицай то, что прямо перед тобой. ​      Он сделал ещё полшага, почти касаясь коленом края матраса. ​— Я не ухожу. Я здесь, стою прямо перед твоей рожей. И я не сдвинусь, пока ты не начнёшь дышать как нормальный человек. Это — факт. Всё остальное — твои сраные догадки. ​      И в этот момент всё затихло. Как только Кацуки договорил, кашель, который уже готов был вырваться из груди Изуку, затих. Судорога в лёгких отступила, сменившись странным, вибрирующим теплом. Будто само присутствие Кацуки, его тяжёлый, уверенный голос и этот запах озона послужили физическим барьером для болезни.       ​Изуку замер, потрясенно глядя на него. Одуванчик внутри него словно... подчинился. Он не исчез, но замер, признав в Кацуки ту самую силу, против которой бесполезны любые шипы. ​— Дыши, — уже спокойнее повторил Бакуго.       ​Он потянулся к подносу, намереваясь забрать тарелку, как того требовала Чиё-сан, но Изуку резко, насколько позволяли затёкшие мышцы, дёрнулся назад, вжимаясь в подушки. Его пальцы судорожно вцепились в край одеяла. ​— Нет, — выдохнул он. Голос был хриплым, но в нём прорезалось упрямство. — Каччан, не надо. Я сам.       ​Кацуки замер, его рука остановилась в нескольких сантиметрах от фарфоровой миски. Он вскинул брови, и в его взгляде на мгновение вспыхнуло привычное раздражение, смешанное с чем-то похожим на тяжёлое понимание. ​— Чиё-сан сказала... — начал было Бакуго, но Изуку перебил его, качнув головой. ​— Я слышал, что она сказала. Но я не... я не беспомощный, — Изуку сглотнул, чувствуя, как под кожей на руках всё ещё бегает мелкая дрожь. — Просто посиди здесь. Пожалуйста. Мне этого... достаточно.       ​Это было болезненное признание. Ему было больно от осознания своей зависимости, но тепло, разлившееся в груди вместо привычного жжения корней, было слишком желанным, чтобы от него отказываться. Ему не нужно было, чтобы его кормили. Ему нужно было, чтобы Кацуки просто был.       ​Бакуго медленно убрал руку от тарелки, но не отошёл. Вместо этого он сел на край кровати — матрас ощутимо прогнулся, и это простое физическое действие окончательно «заземлило» Изуку. ​— Валяй, — буркнул Кацуки, скрещивая руки на груди и сверля Изуку выжидающим взглядом. — Посмотрим, как ты справишься, герой.       ​Изуку неуверенно потянулся к ложке. Пальцы едва слушались, металл казался непомерно тяжёлым, но присутствие Кацуки рядом — буквально в тридцати сантиметрах — создавало невидимую опору. Это было неправильно, но впервые за долгое время — не больно. И пусть он сам себе не признается, но Мидория точно не хотел, чтобы это закончилось. Не сейчас.       ​Чиё-сан у окна молча зафиксировала данные. Пульс Мидории выровнялся. Кислород в крови пополз вверх, как только Бакуго сократил дистанцию. Теория подтвердилась. Присутствие «объекта» работало как мощнейший стабилизатор, даже если физического контакта не было. Ошибки быть не могло.