Вкус одуванчика

      Изуку наконец удалось зачерпнуть первую порцию овсянки. Под тяжёлым, пристальным взглядом Кацуки он поднёс ложку к губам и проглотил кашу.       Первый глоток прошёл почти незаметно, притупленный общим оцепенением. Но когда Изуку зачерпнул вторую и проглотил её, он не выдержал. Стоило массе коснуться языка, как он невольно скривился, лицо исказила гримаса такого глубокого отвращения, что тот на мгновение замер, не в силах сделать следующий вдох. ​— Кривишься так, будто это помои, а не овсянка, — негромко, почти лениво бросил Кацуки. Он не сводил с него глаз, фиксируя каждое микродвижение. — Ты и на первой ложке морду воротил. Думал, я не замечу?       Изуку с трудом сглотнул, чувствуя, как полынный привкус пропитывает всё нёбо. ​— Оно горькое, — выдохнул он, глядя в тарелку с таким отчаянием, будто она была наполнена пеплом. — Раньше тоже было... но не так сильно. ​— Думаю это из-за приступа, — подала голос Чиё-сан, подходя к монитору и поправляя настройки капельницы. Она бросила быстрый взгляд на данные кислорода. — Реакция была слишком сильной и сок растения мог попасть в ткани. Из-за критического состояния растения горечь могла стать выразительнее. Возможно для тебя теперь всё будет иметь вкус полыни.       Изуку кивнул, не поднимая глаз. Слова Чиё-сан прозвучали как приговор, но чувство голода и осознание того, что он не ел двое суток, заставляли его продолжать. Он снова зачерпнул овсянку. Рука дрожала сильнее, ложка тихо звякнула о край фарфора.       ​Третий глоток был преодолён через силу. Четвёртый — едва не закончился кашлем. Каждая порция каши теперь ощущалась как вязкий, горький ком, который застревал в горле. Изуку зажмурился, пытаясь подавить рвотный рефлекс и убедить свой мозг, что это жизненно необходимая энергия, а не яд. ​      Кацуки всё это время не двигался. Он стоял у самого края кровати, нависая над Изуку тяжёлой тенью. Его взгляд, обычно яростный, сейчас был непривычно сосредоточенным. Он видел, как тот судорожно сглатывает, борясь с рвотным рефлексом. ​— Хватит, — негромко, но твердо произнёс он.       Изуку замер с поднесённой ко рту ложкой. Он медленно опустил руку. Кацуки протянул ладонь к тарелке и уверенным движением забрал её с колен Мидории. ​— Каччан… я должен… — слабо запротестовал Изуку, растерянно глядя на свои пустые ладони. ​— Ни черта ты не должен, если тебя вывернет через минуту, — Кацуки выпрямился. Хотя в его голосе всё ещё слышалось глухое раздражение, оно было направлено скорее на этот проклятый одуванчик, чем на самого Мидорию. — Смотреть тошно, как ты давишься. Толку от такой еды ноль, только силы зря тратишь.       ​Он отошёл на шаг и поставил тарелку на самый край тумбочки, к остальным вещам. Затем обернулся к Чиё-сан. ​— Старуха, он впихнул в себя пару ложек. Этого достаточно, чтобы он не грохнулся в обморок?       Чиё-сан вздохнула, оценивая состояние пациента. Она видела, что физически Мидория стал стабильнее просто от того, что Бакуго стоит рядом, а эта «пытка горечью» только лишний раз разгоняла пульс. ​— Для первого раза — вполне, — ответила она. — Желудок отвык, а эта реакция на сок провоцирует спазмы. Пусть лучше отдохнёт от еды.       ​Кацуки шумно выдохнул через нос. Он окинул взглядом тумбочку и заметил тетради. ​— Это что? — буркнул он, кивнув на стопку. ​— А? — Изуку перевёл взгляд на тетради. — Шото вчера принёс. Я не смотрел, что там, но думаю, это лекции, которые я пропустил. ​— Мы пропустили, задрот, — отрезал Кацуки. Он взял верхнюю тетрадь и быстро пролистал записи, оценивая объём. — Как-то дофига... ​— Решил домашку сделать прямо здесь? — слабо улыбнулся Изуку, удивленный его напором. ​— А кто сказал, что я сам буду её писать? Нам нужно закрыть этот долг, пока ты окончательно не выпал из программы. ​— Но как я буду... — Изуку недоуменно посмотрел на свои дрожащие пальцы. ​— Не нуди. И так понятно, что ты даже прямую линию не проведёшь, так что ты будешь диктовать, а я — записывать. Выбирай, с чего начнём?       ​​Изуку удивленно моргнул. Он ожидал чего угодно, но не того, что Кацуки предложит ему самому выбрать «поле боя». Это было так... нормально. Так по-студенчески. ​— Давай... давай с английского? — тихо предложил Изуку, пытаясь унять дрожь в пальцах. ​— Английский так английский, — Кацуки открыл чистую страницу и приготовил ручку, найденную там же, среди вещей. — Только не думай слишком много. У нас ещё много работы.       Следующие три часа палата превратилась в штаб. Кацуки методично заполнял тетради, иногда прерываясь, чтобы оспорить тезисы Мидории. Это была идеальная терапия — привычный ритм совместной работы вытеснял из сознания Изуку страх. В эти моменты он не был «пациентом», он был просто Мидорией, который спорит с просто Бакуго. ​— Всё. На сегодня хватит. Твой мозг больше не выдаст ничего путного.       Кацуки захлопнул последнюю тетрадь с характерным сухим стуком. Изуку вздрогнул от этого звука и откинулся на подушки, чувствуя, как его наполняет приятная усталость.       Он молча наблюдал за тем, как Бакуго методично собирает разбросанные по кровати принадлежности. Каждое его движение было уверенным и точным: он складывал тетради в аккуратную стопку, закрывал колпачки ручек, поправлял край одеяла, который Изуку случайно скомкал во время спора. ​      В палате стало непривычно тихо. Писк мониторов, который Изуку перестал замечать за разговорами, снова начал давить на уши. ​— Значит... до завтра? — негромко спросил Изуку.       ​В его голове уже выстроился привычный сценарий: рабочий день закончен, Каччан выполнил «норму» и теперь уйдет в общежитие к остальным. Полынная горечь тут же напомнила о себе, стоило Изуку об этом подумать.       ​Кацуки замер у края кровати. Он медленно повернул голову и посмотрел на Изуку так, будто тот только что сморозил несусветную глупость. ​— А? Ты что, меня выгоняешь? — грубовато спросил он. ​— Разве ты не собрался уходить? — растерянно пробормотал Изуку, моргая от неожиданности.       ​Кацуки шумно выдохнул через нос и поправил лямку рюкзака, в который убрал часть вещей. Перед тем как ответить, он бросил быстрый, тяжёлый взгляд на тумбочку, где всё ещё стояла нетронутая, застывшая овсянка. Внутри что-то неприятно заворочалось. ​— Собирался, — отрезал он, снова переводя взгляд на Мидорию. — Но с чего ты взял, что я не вернусь? Опять себя накручиваешь? ​— Нет, — быстро ответил Изуку, но его пальцы непроизвольно сжали край простыни. ​— Ты же понимаешь, что я тебе не верю? — Кацуки сузил глаза, глядя на него с явным подозрением. Он слишком хорошо знал эту манеру Деку уходить в себя. — Пойду отдам тетради и, может быть, поем.       ​Он дошёл до двери, но остановился в проёме, на мгновение обернувшись через плечо. ​— Не думай лишнего. Лучше отдохни. Чтобы когда я вернулся, ты не выглядел как ходячий труп. Понял меня?       Дверь за ним тихо закрылась. Изуку остался один, но слова «когда я вернусь» эхом отдавались в голове, согревая лучше любого одеяла. Он послушно прикрыл глаза, стараясь не думать о горечи, которая теперь казалась чуть менее невыносимой.

***

      Дверь общежития 1-А распахнулась, впуская внутрь прохладный вечерний воздух. В гостиной в этот момент кипела привычная жизнь: Каминари и Минета азартно спорили над игровой приставкой, Ашидо пыталась уговорить Джиро примерить новые наушники, а Иида, как всегда, призывал всех к порядку.       Бакуго вошёл молча. Его шаги — чёткие и тяжёлые— мгновенно изменили атмосферу. Спор у телевизора затих, когда Кацуки подошёл к дивану, где сидел Тодороки. Он достал из стопки тетрадей те самые конспекты, которые тот принёс в лазарет, и положил их прямо перед ним на журнальный столик. — Тетради, что ты приносил Деку. Мы всё разобрали, — произнёс Кацуки негромко. Он на секунду задержал взгляд на Шото и коротко, без привычного вызова, кивнул ему. — Спасибо, Половинчатый.       Шото слегка приподнял брови, явно не ожидая прямой благодарности за возвращённые записи, но Кацуки уже отвернулся. Он бросил свою сумку с личными вещами на край дивана и, не сбавляя шага, направился прямиком на кухню.       Ребята в гостиной переглянулись в полной тишине. От Бакуго веяло такой непривычной, вымороженной сосредоточенностью, что даже Минета не рискнул отпустить шуточку.       На кухне Кацуки первым делом распахнул верхний шкаф. Тихий звон стекла о стекло заполнил пространство. Взгляд медленно, почти гипнотически сканировал ряды баночек. В голове всплывало лицо Изуку, искажённое отвращением от серой овсянки.       Пальцы Кацуки уверенно перебирали ёмкости: паприка, чесночный порошок, тёмный чили, бадьян. Он открывал крышки, вдыхал ароматы, прикидывая дозировку. — Так, — негромко пробормотал он, выставляя перед собой батарею специй. — Нужна плотная база. Что-то, что заставит рецепторы включиться... — Ого, Бакуго, ты чего там химичишь? — Каминари и Серо осторожно заглянули на кухню, надеясь раздобыть печенье. Они ожидали встретить привычное раздражение, но Кацуки даже не вздрогнул.       Он как раз изучал этикетку на копчёной паприке, прикидывая концентрацию капсаицина. Его мысли были полностью поглощены расчетами. — Обед для Деку, — ответил он автоматически, погружённый в процесс. — Ему нужно что-то, что перебьёт эту чёртову полынь...       На кухне воцарилась такая тишина, что стало слышно гудение холодильника.       Кацуки замер с зажатой в руке баночкой, осознав, что только что произнёс это вслух. Он медленно закрыл глаза, на секунду поджал губы, но не стал оборачиваться и оправдываться. — Понял, — тихо отозвался Денки.       Кацуки услышал, как шаги парней удаляются. Он мысленно выдохнул, надеясь, что Каминари просто решил не лезть под горячую руку. Особо об этом он больше не думал — перед ним стояла проблема посерьёзнее. Он окинул взглядом пустую столешницу. Специи были, но продуктов для полноценного блюда не хватало.       Он вышел с кухни, подхватил с дивана куртку и уже направился к выходу из общежития, на ходу проверяя кошелёк. Он планировал обернуться максимально быстро. — Стоять, Бакуго! — голос Киришимы заставил его замереть у самой двери.       Кацуки резко обернулся. В гостиной его ждала целая делегация. Ребята больше не занимались своими делами: приставка была выключена, учебники отложены. Они стояли полукругом, и вид у них был непривычно серьёзный. — Какого... Что вам надо? — Кацуки нахмурился, нервно одёргивая куртку. — Денки сказал, ты собрался готовить, — Урарака сделала шаг вперёд, сложив руки на груди. — Это правда для Деку? Ты идёшь в магазин за продуктами для него? — Не ваше дело, — отрезал Кацуки, но в его голосе не было привычного яда, скорее глухое раздражение от того, что его задерживают. — Не отойдём, — спокойно подала голос Момо, преграждая путь к выходу. — Бакуго, пока ты дойдёшь до магазина и обратно, пройдёт слишком много времени. Скажи лучше, что именно тебе нужно? Мы всё соберём. У нас огромные общие запасы. — Мы тоже хотим помочь, — добавил Сато. — Просто скажи состав. Мы притащим лучшее, что есть.       Кацуки обвёл толпу взглядом. Его гордость на мгновение вспыхнула и он уже готов был рявкнуть, что справится сам, но посмотрел на часы над дверью. Каждая минута промедления — это лишняя минута, которую Изуку проведёт в лазарете, пытаясь проглотить еду, похожую на пепел. — Ладно, — он медленно выдохнул и бросил куртку обратно на диван. В его глазах вспыхнул тот самый фанатичный блеск. — Ваша взяла. Мне нужно что-то, что поможет перебить горечь... — он на секунду запнулся, осознавая, что правду лучше не говорить. — Лекарств... Они выжгли ему рецепторы. Он не может чувствовать нормальный вкус, а только полынь. Если у кого есть что-то мощное — тащите на кухню.       Ребята не заставили себя ждать. Кухня мгновенно превратилась в слаженный механизм. Кацуки едва успел занять место у плиты, как его начали «снабжать боеприпасами». — У меня осталась подкопченная соль, которую мать присылала, — отозвался Киришима. — Тащи. — Понял, бро! Сейчас будет! — Эйджиро метнулся к своим запасам, сияя от того, что его вклад важен. — Если хочешь убрать горечь, нужен уксус, — Момо появилась в дверях с бутылкой в руках. — У него высокая кислотность, он блокирует горькие рецепторы лучше сахара. Возьми этот, рисовый, он мягче и не перебьёт аромат самого блюда. — Давай, — Кацуки забрал бутылку, даже не глядя на Яойорозу. Его взгляд был прикован к разделочной доске. — Кислота пойдет на гарнир, острота — в мясо. Жир свяжет сок этой дряни... Мне нужно кунжутное масло! У кого есть? — У меня! — Сато уже выкладывал на стол увесистый, идеально розовый отруб. — И возьми мою говядину, Бакуго. Она лучше местной. Жир обволакивает язык, соус ляжет плотнее. И вот, возьми ещё коричневый сахар — он даст карамелизацию. — Хорошо. Пойдёт, — коротко бросил Кацуки. — Возьми ещё моё мисо, — Шото молча поставил упаковку рядом, отвечая делом на недавнюю благодарность Кацуки за конспекты. — У него сложная соль. Она поможет заблокировать привкус на задней стенке горла.       Кацуки принимал ингредиенты молчаливым, отрывистым кивком. Он работал как одержимый. На одной сковороде шкварчала говядина в мощном маринаде из чили, чеснока и копчёной соли — лобовая атака на рецепторы. В сотейнике томились овощи в кисло-сладком соусе с тем самым уксусом Момо — это был «фланговый манёвр», призванный освежить восприятие. — Ого, ну и запах, — Каминари прикрыл нос воротником футболки. — От этого даже у Всемогущего бы искры из глаз посыпались. Ты уверен, что Мидория это съест? — Съест и добавки попросит, — отрезал Кацуки, яростно перемешивая мясо. — Если я не дам его нервной системе хорошую встряску, он так и будет жевать пепел.       Через сорок минут кухня напоминала поле боя после решающего сражения: повсюду лежали обрывки фольги, пустые баночки из-под специй и капли соуса, но в центре этого хаоса, словно трофей, стоял тяжёлый термоконтейнер. Кацуки упаковывал еду с такой тщательностью, будто запечатывал в него саму жизнь.       Ребята притихли, глядя, как он лихорадочно проверяет герметичность крышки. Все понимали: Кацуки не просто несёт обед. Он несёт Изуку шанс почувствовать что-то, кроме болезни.       Защёлкнув последний фиксатор, Бакуго замер на секунду, глядя на оставшуюся в огромном сотейнике гору мяса — результат их общего вклада. Он молча переложил остатки говядины в большую общую миску и накрыл её фольгой. — Я взял две порции, но тут осталось много, — бросил он, уже подхватывая сумку и направляясь к выходу. — Жрите, если хотите. Всё равно испортится, пока я в лазарете торчу.       Проходя мимо Киришимы, Кацуки на мгновение замедлился. Он не смотрел в глаза, но его голос прозвучал отчётливо: — Спасибо за помощь.       Дверь закрылась за ним так же тихо, как и открылась два часа назад. Кацуки направился к школе, почти переходя на бег, игнорируя одышку и усталость. Контейнер в сумке приятно согревал бок, а в голове, как метроном, стучала только одна яростная мысль: «Если он и это не почувствует, я самолично вырву этот одуванчик вместе с корнями».       В гостиной общежития Каминари первым осторожно подцепил кусочек мяса вилкой. — Ого... — выдохнул он, когда острота и вкус ударили по рецепторам. — Ребята, это не просто еда. Это... это как будто Бакуго вложил в этот соус всё своё желание выбить из Деку эту дрянь. — Это его способ борьбы, — тихо заметила Урарака, глядя на пустую кухню, где витал запах чеснока и тихой решимости. — Идёмте есть.

***

      Кацуки вошёл в палату, пытаясь выровнять дыхание. Быстрый бег от общежития под палящим полуденным солнцем отозвался тяжёлым стуком в висках. Окна лазарета были распахнуты настежь, и яркий свет заливал всё пространство, подчеркивая стерильную белизну простыней и слегка бледного Мидорию. Тот сидел, прислонившись к подушкам, и безучастно смотрел в тарелку, стоящую на прикроватном столике. В ней застыло что-то серое и клейкое.       Кацуки подошёл вплотную и смерил содержимое тарелки взглядом, полным искреннего отвращения. В ярком дневном свете эта мешанина выглядела особенно жалко. — Это что за дрянь? — Кацуки даже не попытался скрыть своей брезгливости.       Изуку вздрогнул и поднял глаза. В солнечном свете его зрачки казались совсем крошечными. — Каччан... — он попытался улыбнуться, щурясь от света. — Сам не знаю. Сказали, что обед. Полезно для восстановления... кажется. — Я не верю, что это вообще съедобно, — отрезал Кацуки, бесцеремонно отодвигая тарелку на край тумбочки. — Убирай это дерьмо. Я принёс нормальную еду.       Он выудил из сумки термоконтейнер. Тот всё ещё обжигал пальцы. С сухим, уверенным щелчком Кацуки вскрыл крышку. Палата мгновенно наполнилась ароматом, который в этом стерильном светлом покое казался почти взрывом: густой запах жареного мяса, острого чили, чеснока и копченой соли.       Изуку невольно подался вперёд. Его ноздри дрогнули. Этот запах был агрессивным, живым — он буквально вытеснял запах хлорки и медикаментов. — Ты... ты приготовил это? — тихо спросил Изуку, глядя на дрожащий над контейнером пар. — Для меня?       Кацуки не стал отводить взгляд. Он посмотрел прямо на Изуку — тем самым тяжёлым, признающим взглядом, который установился между ними после всего пережитого. В этом взгляде не было места для детских отговорок. — В общаге шаром покати, пришлось трясти всех, — ответил он ровно, придвигая контейнер ближе. — Сато отдал мясо, Половинчатый притащил мисо, Яойорозу — уксус. Все вложились. Так что не вздумай оставить ни крошки, Деку. Я рассчитал всё так, чтобы пробить твою блокаду. Кислота, жир и капсаицин. Если ты и это не почувствуешь, то в следующий раз добавлю ещё больше перца.       Кацуки протянул Изуку контейнер и выудил из сумки вторую глубокую ёмкость и ещё один набор приборов. В термоконтейнере оказалось достаточно еды на двоих — он рассчитал объём так, чтобы им не пришлось есть по очереди. — Что? Я с самого завтрака ничего не жрал из-за твоих конспектов, — буркнул он, усаживаясь на край кровати поудобнее и откладывая себе порцию. — Так что не пялься, а жуй.       Изуку сделал первый глоток. Острота чили мгновенно ударила по рецепторам, заставляя их пробудиться от спячки. Кислота срезала вязкую горечь, а копчёная соль дала ту самую глубину, которую он не чувствовал даже до болезни.       На глазах Изуку выступили слёзы, блеснув в ярком солнечном свете. Он медленно проглотил мясо, чувствуя, как по телу наконец-то разливается настоящее тепло. — Вкусно... — прошептал он, и его голос впервые за день звучал твёрдо. — Каччан, я чувствую вкус. Это... это действительно вкусно. Спасибо.       Кацуки шумно выдохнул, наконец-то расслабляя плечи. Он не стал рассыпаться в ответных любезностях, лишь коротко кивнул, принимая эту победу. — Ещё бы. Жуй давай, пока горячее. У нас ещё гора конспектов не разобрана, а я не собираюсь тащить твою успеваемость на себе вечно.       В палате, залитой полуденным солнцем, всё ещё пахло специями, но тяжёлая безнадёжность отступила. Кацуки сидел рядом, наблюдая за каждым движением Изуку, и в этот момент в лазарете не было места болезни — только двое людей и вкус возвращённой жизни.