Тёмные воды

Едва переступив порог дома, она дрожащими пальцами вытянула из пачки сигарету. Зажигалка чиркнула трижды, прежде чем пламя поддалось. Сакура сделала первую, бесконечно длинную затяжку, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Никотин обжег горло, на мгновение притупив пульсирующую боль в затылке. Она шла к своей «Ауди» быстрым, почти военным шагом, игнорируя тяжелый взгляд Саске, который следовал за ней по пятам. Ей нужно было пространство. Ей нужно было железо и скорость, чтобы заглушить голос памяти, шептавший имя мастера, который превращал человеческие тела в неподвижные куклы. Сакура рванула дверь машины, села за руль и, не дожидаясь, пока Саске сядет в свою, вдавила педаль в пол. Шины взвизгнули по гравию элитного поселка. Черная «Ауди» вылетела на шоссе, разрезая поток машин, как скальпель. Она гнала в офис, вцепившись в руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Город проносился мимо смазанным пятном огней и бетона, но перед глазами всё равно стояли те идеальные, смертоносные узлы. Влетев в здание Управления, она даже не поздоровалась с охраной. Лифт, коридор, щелчок дверного замка. Сакура подошла к магнитной доске так, словно это был алтарь, на котором ей предстояло препарировать саму истину. Щелчок магнитов о металл звучал в тишине кабинета как затворы винтовок. Четыре лица. Четыре оборванные нити в гобелене города, который пожирал своих детей. Темари зашла в кабинет и с сухим щелчком провернула замок. Сакура даже не обернулась, продолжая гипнотизировать взглядом магнитную доску с лицами жертв. Снаружи, в коридоре, Саске замер, не дойдя пары шагов до двери. Его детективный инстинкт сработал быстрее, чем совесть: он бесшумно прислонился к стене рядом с дверным проемом, затаив дыхание. Ему нужно было знать, что происходит за этой броней из черного костюма и ледяного взгляда. — Как ты? — коротко спросила Темари, обходя стол. — Нормально, — голос Сакуры прозвучал слишком ровно, почти механически. Темари только хмыкнула. Она подошла к нижнему ящику сейфа, безошибочно набрала код и вытащила припрятанную бутылку дорогого виски. Две стопки с глухим стуком опустились на стол. Наполнив их до краев, Темари протянула одну подруге. — А теперь правду, Сакура. Сакура взяла стопку, и Саске по ту сторону двери услышал, как стекло звякнуло о её зубы. Это был единственный звук, прежде чем она снова всхлипнула. Сталь окончательно расплавилась. — Я так не хотела снова лезть в это осиное гнездо, Темари... — выдохнула Сакура, и её голос задрожал. — Опять Хидан, опять эти игры, этот его пентхаус... Это как будто прошлое решило содрать с меня кожу заживо. Темари молча слушала, понимая, какой ценой Сакуре дался разрыв с Хиданом и всё то безумие, через которое они прошли вместе. — А что ты чувствовала... там? — Темари понизила голос, глядя на дрожащие руки подруги. — Ну, знаешь, перед тем, как я тебя забрала? Когда всё закончилось? Сакура сделала большой глоток, зажмурившись, словно пытаясь выжечь воспоминания. — Я не могу объяснить точно, — прошептала она. — Это была больше ностальгия, чем что-то большее. Знаешь, как когда заходишь в старый дом, где когда-то был счастлив, но понимаешь, что крыша давно сгнила и оставаться там — значит погибнуть под обломками. Это было... просто прощание. Болезненное, затянутое, но прощание. Саске в коридоре сжал кулаки. «Прощание». Слово отозвалось в нем странным облегчением. — Ты всё еще любишь его? — в лоб спросила Темари. В кабинете повисла долгая пауза. Саске за дверью перестал дышать. — Скорее нет, чем да, — наконец произнесла Сакура, и в её голосе послышалась бесконечная усталость. — Просто... мы столько всего прошли. Он — часть моей жизни, которую невозможно просто вырезать. Но я не буду с ним. Никогда. Мне и так будет слишком тяжело, когда однажды я открою утреннюю прессу и увижу заголовок, что его нашли в собственной постели с перерезанным горлом. Он идет по краю, Темари. А я больше не хочу падать вместе с ним. Темари сделала глоток виски и внимательно посмотрела на подругу. — А как же Учиха? Я не дура, Сакура, и я вижу, что между вами искры летят такие, что скоро всё управление сгорит. Сакура издала нервный смешок, вытирая слезы рукавом черного пиджака. — Я ничего не могу знать наверняка... Но, черт возьми, Темари... я чувствую с ним ту же химию. Ту самую дикую тягу, которая когда-то была с Хиданом. Это пугает меня до смерти. Темари вдруг громко и искренне рассмеялась, откидываясь на спинку стула. — Бедный Дейдара! — сквозь смех выдавила она. — Он же так надеялся, что после Хидана ты выберешь кого-то... попроще. А ты опять нашла самого сложного парня в этом городе! Сакура не выдержала и тоже зашлась смехом — тем самым истерическим, спасительным смехом, который бывает только после большой беды. Они обе хохотали, забыв о камерах и бесконечных протоколах. Саске в коридоре медленно отстранился от двери. Его лицо оставалось непроницаемым, но взгляд потеплел. Он услышал достаточно. Воздух в кабинете, и без того тяжелый от запаха виски и недосказанности, окончательно застыл. Саске не просто стоял рядом — он заполнил собой все её пространство, вытесняя из мыслей и работу, и прошлое, и здравый смысл. Он медленно поднял руку. Черная кожаная перчатка, плотно облегающая его пальцы, скользнула по её щеке, оставляя холодный, почти металлический след, и резко зарылась в розовые волосы на затылке. Саске чуть сжал кулаки, заставляя Сакуру слегка запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза — в этот омут, где сейчас бушевал настоящий шторм. — Ты думаешь, Хидан — это предел сложности? — его голос стал опасно тихим, вибрирующим от сдерживаемой страсти. — Ты ошибаешься, Сакура. Он наклонился к самому её лицу, так близко, что она чувствовала его горячее дыхание на своих губах. — Хидан отпустил тебя. Он взял свою «плату» и позволил тебе уйти к Темари, позволил тебе вернуться в этот кабинет. Он готов играть в кошки-мышки годами, — Саске сделал паузу, и его пальцы в перчатке чуть сильнее сжали её пряди. — А я — нет. Я гораздо хуже него. Потому что если я забираю что-то свое, я этого больше не отпускаю. Никогда. Сакура не успела ничего ответить, её вдох застрял в легких. Саске накрыл её губы своими в яростном, собственническом поцелуе. Это не было похоже на ту ностальгическую «оплату» в пентхаусе Хидана. В поцелуе Саске была дикая, первобытная химия и требование полной капитуляции. Он впился в неё так, будто хотел выжечь из её памяти вкус любого другого мужчины, заставляя её забыть, кто она — Командир ФБР или заложница этого момента. Черная кожа перчатки на её затылке, холод металла его значка, прижатого к её жилетке, и этот сокрушительный напор — Сакура почувствовала, как её колени, которые и так дрожали всё утро, окончательно подкашиваются. Она судорожно вцепилась в лацканы его куртки, отвечая с той же отчаянной силой, признавая: да, это именно та «химия», от которой она пыталась сбежать. Они были заперты в этом кабинете, за дверью, которую Саске заблокировал своим телом, и весь мир за пределами этой комнаты — с маньяками, юристами и трупами — перестал существовать. В кабинете воцарилась тяжелая, осязаемая тишина, нарушаемая только их сбивчивым, лихорадочным дыханием. Саске, в своем безупречном темном костюме, выглядел сейчас не как страж закона, а как хищник, который наконец загнал добычу в угол и не собирается проявлять милосердие. Он рванул её на себя и с глухим стуком прижал к массивной дубовой двери. Сакура вскрикнула, но звук мгновенно утонул в его новом, еще более глубоком поцелуе. Вторая рука Саске, затянутая в черную кожу перчатки, властно легла на её бедро, сминая дорогую ткань графитовых брюк и прижимая её к себе так сильно, что у Сакуры перехватило дыхание. Его хватка в её волосах была грубой, собственнической. Он заставлял её голову оставаться в одном положении, не давая ни единого шанса отвернуться или отстраниться. Это была не просто страсть — это была демонстрация силы, ответ на всё то, что он услышал за дверью. — Ты говорила про химию, Сакура? — прохрипел он ей в губы, на секунду отрываясь, чтобы глотнуть воздуха, но не ослабляя хватку. — Так смотри мне в глаза. Ты чувствуешь разницу? Он брал то, что ты ему позволяла. Я заберу всё, что захочу. Сакура чувствовала, как металлическая пряжка его ремня впивается в её живот через тонкую сорочку, как жесткая кожа перчатки на бедре обжигает холодом, и как его тело, затянутое в пиджак, давит на неё, лишая возможности даже пошевелиться. Её руки, зажатые между ними, судорожно вцепились в его плечи, пытаясь найти опору в этом шторме. Она видела его взгляд — темный, первобытный, лишенный всякой тени той вежливости, которую он проявлял при Итачи. В этот момент Саске Учиха был опаснее любого преступника, которого она когда-либо ловила. — Саске... — выдохнула она, и в этом шепоте было поровну страха и безумного, неконтролируемого желания. — Ты сумасшедший... — Я предупреждал, что я хуже, — ответил он, и его рука на её бедре скользнула выше, заставляя её вздрогнуть от этого бесцеремонного, властного жеста. За дверью послышались торопливые шаги — кто-то из отдела явно направлялся к кабинету Командира, но Саске даже не повел бровью. Он продолжал удерживать её, зажатую между собой и дверью, словно бросая вызов всему управлению ФБР. Ручка двери дергается. Кто-то снаружи пытается войти, но замок, запертый Саске, держит крепко. За окном Нью-Йорк начал окрашиваться в глубокие индиговые тона. Сумерки медленно ползли по стенам кабинета, поглощая очертания мебели и оставляя лишь два силуэта, впаянных друг в друга у тяжелой дубовой двери. В коридоре послышались шаги — торопливые, официальные. Ручка двери дернулась один раз, другой. — Командир? Сакура? Вы здесь? — раздался приглушенный голос Шикамару. Повисла пауза. — Странно, заперто... Карин, ты видела, чтобы она уходила? Сакура замерла, прижатая весом Саске к дереву. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно пробивает грудную клетку. Она затаила дыхание, боясь издать даже шорох, пока за дверью решалась её судьба. Саске не остановился. Напротив, тишина и близость свидетелей только подстегнули его темную, собственническую натуру. Он впился в её губы в точно таком же глубоком, сокрушительном поцелуе, как тогда в сауне — когда пар обжигал легкие, а мир сужался до одного-единственного касания. Его рука в черной перчатке переместилась с её затылка на горло, не сжимая, но властно фиксируя голову, заставляя чувствовать каждое движение его губ. — Не знаю, — послышался голос Карин чуть дальше по коридору. — Машина её на парковке. Может, уехала с Учихой на следственные действия? Они оба пропали с радаров час назад. Шаги за дверью начали затихать. Сакура чувствовала, как Саске, пользуясь моментом, опускается поцелуями к её шее, туда, где пульсировала вена. Его зубы слегка прихватили нежную кожу, и Сакура судорожно вцепилась пальцами в его густые, жесткие волосы на затылке, заставляя его прижаться еще плотнее. Она из последних сил сдерживала рвущийся наружу звук, кусая губы до крови. — Пошли, проверим архив, — донесся затухающий голос Шикамару. — Долбаный день... Крики и шум Управления ФБР окончательно удалились, оставляя их в абсолютном, звенящем одиночестве сумерек. Напряжение, которое Сакура копила в себе все эти часы — от пентхауса Хидана до слез в детской, — наконец нашло выход. Она больше не могла бороться. Когда Саске снова накрыл её рот своим, она не выдержала. Горло сдавило, и в тишине кабинета раздался её первый, томный, надрывный стон, который утонул в его властном поцелуе. Её рука в его волосах сжалась, притягивая его лицо к себе с той же первобытной жаждой, с какой он забирал её пространство. Саске оторвался от её губ всего на миллиметр, его глаза в полумраке горели торжествующим, диким огнем. — Они ушли, Сакура, — прохрипел он, его дыхание обжигало её щеку. — Теперь ты только моя. И никакой Хидан, никакой закон не вытащит тебя из этой комнаты, пока я не закончу. Он подхватил её под бедра, рывком усаживая на массивный рабочий стол, сметая на пол папки с делами и ту самую бутылку виски, которая с глухим стуком покатилась по ковру. В кабинете воцарилась та самая густая, вязкая темнота, которую прорезали лишь холодные неоновые всполохи ночного Нью-Йорка. Сакура сидела на краю стола, тяжело дыша, чувствуя, как дерево холодит кожу сквозь тонкую ткань брюк, в то время как Саске стоял между её колен, не давая ни единого шанса на отступление. Его руки, теперь свободные от черных перчаток, обжигали её кожу. Он медленно скользнул пальцами по её шее к воротнику сорочки, расстегивая верхнюю пуговицу. Его движения были точными, почти пугающе спокойными по сравнению с тем штормом, что бушевал в его глазах. — Ты пожалеешь об этом завтра, Учиха, — прошептала Сакура, её голос сорвался на хрип. Она чувствовала, как её пальцы судорожно сжимают ткань его дорогого пиджака на плечах. — Завтра ты снова будешь «правильным» детективом, а я — твоим Командиром. Мы оба проклянем этот вечер. Саске замер, его лицо было в сантиметре от её лица. В полумраке его скулы казались острыми, как лезвия. — Завтра не существует, Сакура, — его голос вибрировал у её самых губ. — Есть только этот кабинет, этот чертов запах виски и ты. Я шел к этому с той самой секунды, как увидел тебя в «Инферно». И если цена за эту ночь — моя карьера или рассудок, я готов платить. Сакура смотрела на него, и в этом взгляде была полная, безоговорочная капитуляция. Она больше не была «Госпожой», не была главой отдела. Она была женщиной, которая слишком долго держала мир на своих плечах и теперь просто хотела, чтобы её кто-то удержал. — Тогда забудь всё, — выдохнула она, запуская пальцы в его волосы и притягивая его к себе с такой силой, что их зубы едва не столкнулись. — Забудь Хидана. Забудь, кто я. Просто не отпускай меня, Саске. Он ответил ей поцелуем, который ставил окончательную точку в её прошлом. Это была не просто страсть — это было клеймо. Саске стянул с неё алый галстук — символ её власти и её долгой службы — и отбросил его в сторону, в темноту, туда же, где лежали папки с нераскрытыми делами. Его ладони скользнули под её жилет, прижимая её к себе так плотно, что их сердца начали биться в одном, безумном ритме. Сакура почувствовала, как последняя преграда между ними рушится. Она закинула голову, подставляя шею под его горячие поцелуи, и в тишине пустого Управления раздался её тихий, надломленный стон — стон человека, который наконец-то позволил себе проиграть. Кабинет заполнился той тяжелой, электрической тишиной, которая бывает только после бури. Саске отстранился медленно, словно разрывая невидимые нити, связывавшие их тела в одно целое на холодном дереве стола. Его дыхание, все еще сбивчивое, обжигало ее кожу в последний раз, прежде чем он окончательно отступил в тень. Он молча подобрал свой пиджак, набросил его на плечи, и этот жест — обыденный, мужской — в контексте разгромленного кабинета выглядел почти сюрреалистично. Саске подошел к двери, щелкнул замком и обернулся. В полумраке его глаза казались двумя бездонными колодцами. — Я отвезу тебя, — это не был вопрос. Это была попытка удержать этот момент, продлить их общую капитуляцию еще на час дорожных пробок и ночного города. Сакура сидела на краю стола, медленно застегивая пуговицы на манжетах сорочки. Ее пальцы все еще подрагивали, а губы горели от его поцелуев. Она посмотрела на него — не как Командир, а как женщина, которая только что отдала ему все свои секреты без единого слова. — Нет, Саске. Езжай домой. Мне... — она сделала паузу, поправляя алый галстук, который теперь ощущался на шее как клеймо. — Мне нужно подумать. В одиночестве. Он хотел возразить, она видела это по тому, как дернулась его челюсть, но Саске лишь коротко кивнул. Он понимал, что сейчас ей нужно собрать себя по кусочкам, прежде чем завтра утром она снова наденет маску ледяного офицера. Шаги детектива затихли в пустом коридоре, и только тогда Сакура позволила себе выдохнуть. День угасал медленно, истекал кровью за окнами небоскребов Манхэттена. Сумерки вползали в кабинет Сакуры, как густые чернильные пятна, пожирая углы и превращая знакомые предметы в причудливые тени. Пиджак от костюма-тройки лениво сполз на спинку кресла, оставшись там безвольной серой кожей. Сакура мерила комнату шагами. В одной жилетке, облегающей её фигуру как панцирь, в белоснежной рубашке с закатанными рукавами и с этим алым галстуком, который в сгущающейся тьме казался почти черным. Каблуки её туфлей выбивали глухой, монотонный ритм по паркету — тук-тук-тук — пульс самой паранойи. Она снова остановилась перед доской. 18, 19, 20 лет. Молодость, застывшая в глянце посмертных снимков. Дочери тех, кто владеет этим городом. Последнюю — ту, из «Инферно» — она знала. Видела её на благотворительных приемах, маленькую принцессу в шелках, которая теперь превратилась в натюрморт из воска и боли. Именно её отец, старый магнат с ледяным сердцем, нанял Учиху. Не доверяя системе. Зная, что система сама порождает таких чудовищ. Сакура опустилась в кресло, не включая свет. Она смотрела на доску в упор, пытаясь проникнуть взглядом за грань фотографий. В полумраке лица девушек казались живыми — они укоризненно смотрели на неё, ожидая правосудия или... сочувствия. Внизу, в главном зале отдела, уже давно царила тишина. Пьяная компания разошлась: Шикамару утащил Тен-Тен, Дейдара, подавленный и потерянный, ушел последним, оставив после себя лишь запах горького табака. Здание ФБР в этот час напоминало огромный пустой склеп. БДЗИИИНЬ... БАМ! Резкий, металлический звук раздался откуда-то снизу, из пустоты общего зала. Словно что-то тяжелое, из стали или стекла, рухнуло на кафель и покатилось, дребезжа. Сердце Сакуры на мгновение перестало биться, рухнув в самые пятки, а по спине пробежал ледяной электрический разряд. Она замерла, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. В этой тишине звук показался оглушительным, как выстрел в соборе. — Какая-то херня... — прошептала она в пустоту, пытаясь убедить саму себя. — Просто сквозняк. Или уборщики. Или балка осела. Она заставила себя расслабить пальцы. Но разум, этот неумолимый механизм, уже начал рисовать картины: пустые коридоры, мерцающие лампы дневного света и чья-то тень, скользящая между столами. Убийца из её дела любил закрытые пространства. Он любил места, где закон чувствует себя в безопасности. Сакура медленно поднялась. Она не включила свет. Её рука непроизвольно потянулась к ящику стола, где лежал её табельный «Глок». — Просто... херня, — повторила она тише, чувствуя, как в горле пересохло. Она сделала шаг к двери, и в этот момент мобильный на столе завибрировал без звука, подсвечивая экран мертвенно-голубым светом. Номер был скрыт. Сакура медленно выдвинула ящик стола. Холодная сталь «Глока» привычно легла в ладонь, но на этот раз тяжесть оружия не принесла успокоения. Она сняла предохранитель — сухой, механический щелчок прозвучал в тишине кабинета как смертный приговор. Внизу, в бездонной утробе пустого офиса, вдруг ожил служебный телефон. Его звон был резким, дребезжащим, старомодным. Он не просто звонил — он вскрывал тишину, как скальпель. Эхо рикошетило от бетонных стен, множилось в пустых коридорах и поднималось вверх, в её кабинет, обвиваясь вокруг горла липкой удавкой. Живот скрутило от внезапного, почти животного страха. Это был не страх перед преступником, а тот первобытный ужас перед неизбежным, который Каванна описывал как «дыхание бездны». Сакура вышла из кабинета. Она была босиком — туфли остались у доски, — и холодный линолеум обжигал ступни. В одной жилетке и рубашке, с алым галстуком, который теперь казался меткой на её шее, она начала спускаться по лестнице. Каждый шаг был бесшумным. Зал внизу был залит мертвенным сиянием уличных фонарей, пробивавшимся сквозь жалюзи. Полосы света и тени превращали ряды рабочих столов в шеренги надгробий. Телефон продолжал надрываться. Он звонил на столе Шикамару. Сакура подошла к столу, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает тело. Она положила пистолет на кипу бумаг и, помедлив секунду, сняла трубку. Сначала была тишина. Плотная, вакуумная, в которой слышалось лишь её собственное загнанное дыхание. А потом из мембраны полился шепот. Это была монотонная, лишенная эмоций религиозная бормотуня. Голос был искажен, словно пропущен через старый модулятор, но в нем слышалась пугающая убежденность. — Akuma no shiwaza wa, hikari no naka de wa mienai... (Деяния дьявола не видны в свете...) — прошелестело на японском, и Сакура почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом. Это был старинный диалект, почти забытый, мертвый. Затем голос сменил тембр, переходя в низкий, вибрирующий рокот, и слова зазвучали на латыни, ударяя в перепонки как молот по наковальне: — ...Vasa iniquitatis bellantia. Peccata filiorum in parentes. Mundus vult decipi, ergo decipiatur. (Сосуды беззакония воюющие. Грехи сыновей на родителях. Мир желает быть обманутым, пусть же будет обманут.) Слова сплетались в жуткое заклинание, в молитву за упокой душ тех, кто еще был жив. Сакура стояла, не в силах пошевелиться, пока латынь обволакивала её разум, рисуя картины ритуальных костров и восковых лиц. — Кто это? — выдохнула она, но голос её сорвался. Связь оборвалась мгновенно. Короткие гудки зазвучали в трубке как удары метронома, отсчитывающего время до чьей-то смерти. Тишина, последовавшая за обрывом связи, была тяжелой, как сырая земля. Сакура застыла, всё ещё прижимая ладонь к рычагу телефона. Никаких фигур в тени. Никаких шагов. Только пустой зал ФБР, который внезапно стал для неё чужим и враждебным. Этот звонок не был хулиганством — это было прямое вторжение в её разум. Она не стала дожидаться, пока тьма между столами обретет форму. Схватив табельный «Глок», Сакура почти бегом рванула наверх. В кабинете она действовала на автоматике: сунула ноутбук в сумку, накинула пиджак прямо на жилет, даже не поправляя его, и схватила туфли в руку. Ей нужно было выбраться из этого бетонного склепа немедленно. Лифт казался слишком медленным. Когда она наконец выскочила на парковку и заперлась в своей машине, её руки так сильно дрожали, что она не с первой попытки вставила ключ в замок зажигания. Дома, за закрытой дверью своей квартиры, её наконец начало «отпускать». Сакура не включала свет. Она швырнула сумку на пол, одним резким движением ослабила узел алого галстука, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Дышать стало легче, но липкий страх всё ещё сидел где-то под ребрами. Она достала из шкафа бутылку красного сухого, плеснула в бокал, не заботясь об этикете, и вышла на балкон. Ночной Манхэттен сиял миллионами огней, равнодушный к её ужасу. Сакура закурила, и первая затяжка чуть успокоила гудящие нервы. Одной рукой она придерживала бокал, а другой — лихорадочно писала в маленьком черном блокноте, который всегда носила с собой. Её аналитический ум, вышколенный годами лингвистики и криминалистики, начал переводить те жуткие фразы, пока они не стерлись из памяти. > «Akuma no shiwaza wa, hikari no naka de wa mienai...» — «Деяния дьявола не видны в свете». > «Vasa iniquitatis bellantia...» — «Сосуды беззакония воюющие». > «Peccata filiorum in parentes» — «Грехи детей на родителях». > Она записывала слова, и буквы на бумаге казались ей черными червями. Японский и латынь. Древний восток и мертвый запад. Убийца не просто эстет — он теолог, считающий себя карающей десницей. — Грехи детей на родителях... — прошептала она, выпускал дым в ночное небо. — Он убивает дочерей, чтобы наказать отцов. Она сделала большой глоток вина. В голове всплыло лицо Саске. Он нанят отцом последней жертвы. Если этот убийца мстит богатым родителям, то Саске — единственный, кто стоит между «правосудием» этого маньяка и следующей целью. Вдруг Сакура замерла. Она посмотрела на свой блокнот, потом на алый галстук, брошенный на перила балкона. «Мир хочет быть обманутым...» Она поняла, что эта фраза на латыни была сказана не просто так. Это была цитата. И она знала, где её слышала раньше. Сакуру колотило так, что сигарета в пальцах танцевала безумный танец. Она затягивалась глубоко, до боли в легких, пытаясь выжечь тот голос, ту латынь и ту жуткую японскую речь из своей памяти. Вино в бокале казалось горьким, как кровь. Одна сигарета, вторая... Пепельница на балконном столике уже была забита окурками, когда тишину квартиры разорвал очередной звонок. Она чуть не выронила бокал. Это была Темари. Голос подруги был трезвым, холодным и профессионально-мертвым. — Сакура, бросай всё. Риверсайд-драйв, район 108-й улицы, у самого Гудзона. У нас пятая. Сакура не спрашивала деталей. Она скинула домашние тапочки, влезла в свои тяжелые туфли, схватила пиджак и вылетела из дома. Она летела сквозь ночной Нью-Йорк, игнорируя светофоры, а в голове пульсировало: «Сосуды беззакония... грехи детей...» Когда она затормозила у берега, синие и красные маячки полицейских машин слепили глаза. Сакура вышла из машины, и холодный ветер с Гудзона хлестнул её по лицу, принося мгновенное, почти болезненное отрезвление. Она выглядела так, будто сама только что вернулась с того света: расстегнутый пиджак, жилетка застегнута не на те пуговицы, воротник белой сорочки смят. От неё за версту разило дорогим табаком и крепким красным вином — Командир ФБР, потерявшая свою легендарную ледяную безупречность всего за одну ночь. Темари и Дейдара уже оцепили периметр. Дейдара, заметив её приближение, бросился навстречу, преграждая путь: — Сакура, стой! Ты не в том состоянии... Мы ждали тебя в управлении, но поступил сигнал, и... Она прошла мимо него, даже не взглянув, словно он был прозрачным. Её взгляд застыл на темной кромке воды. Там, у самых камней, в грязной пене Гудзона, колыхалось тело. Это была пятая жертва. Снова совсем молодая девушка, почти ребенок. На ней было только тонкое шелковое белье, которое теперь казалось серым и безжизненным в свете прожекторов. Но самое страшное было не это. На бледной шее, контрастируя с мертвенной кожей, горела тонкая красная нить. Она была затянута тем же сложным, математически выверенным узлом, который они видели в комнате дочери юриста. Профессиональное шибари, превращенное в орудие казни. В этот момент к заградительной ленте с визгом шин подкатил черный «Челленджер». Саске вышел из машины стремительно, его лицо было каменной маской, но когда он увидел Сакуру — растрепанную, с покрасневшими глазами и без её фирменного алого галстука — его брови едва заметно дрогнули. — Доклад, — сухо бросила Сакура, даже не оборачиваясь к Саске, хотя чувствовала его присутствие каждым нервом. Темари подошла ближе, листая планшет с первичным осмотром: — Личность установлена: Мияко Танака, 19 лет. Дочь консула Японии. Смерть наступила примерно два часа назад. Причина — асфиксия, вызванная натяжением шелкового шнура. Почерк идентичен: ни одного лишнего синяка, идеальная фиксация конечностей, ритуальный узел на сонной артерии. Саске подошел к кромке воды, присел на корточки и долго всматривался в узлы. — Это не просто убийство, — его голос прозвучал низко и жестко. — Это послание. Узел затянут так, что она умирала долго, глядя на огни Манхэттена. Он хотел, чтобы она видела город, который её не спас. Сакура сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух выжигает остатки вина из легких. — «Грехи детей на родителях», — прошептала она, вспоминая ночной шепот в трубке. — Темари, пробей всех сотрудников консульства, кто имел доступ к урокам эстетики или традиционным искусствам. Саске... — она наконец повернулась к нему, и в её взгляде на мгновение промелькнула та беззащитность, которую он видел в кабинете. — Нам нужно вернуться к первой жертве. Мы что-то упустили в самой первой петле. Сакура не сказала никому ни слова. Она не ждала криминалистов, не слушала протоколы. Она просто шагнула вперед. Тяжелые туфли заскрипели по мокрой гальке, а затем с чавкающим звуком погрузились в ледяную воду Гудзона. — Сакура! Ты что творишь? Там глубоко, черт возьми! — крикнул Дейдара. Его голос, обычно звонкий и дерзкий, сейчас дрожал от неприкрытого страха за неё. Он рванулся следом, пытаясь перехватить её за плечо, защитить, как делал это сотни раз до появления Учихи. Она оттолкнула его руку с такой силой, что Дейдара пошатнулся и чуть не рухнул в прибой. Его ладонь замерла в воздухе — он всё еще любил её, болезненно и безнадежно, и этот холодный жест отчуждения ударил его сильнее, чем ледяная вода. Сакура шла дальше. Вода уже доходила до колен, мокрые брюки элитного костюма тяжелыми кандалами липли к ногам, но она не останавливалась, пока не оказалась вплотную к телу. В голове, перекрывая шум прибоя, снова зазвучал тот монотонный шепот из телефонной трубки: «Mundus vult decipi... Мир хочет быть обманутым». Она зашла в воду по бедра, игнорируя надрывные крики Темари и приказы Шикамару, доносившиеся с берега. Тяжелая, маслянистая ткань Гудзона мгновенно пропитала одежду. Несмотря на то, что её всю колотило, многолетняя выучка сработала на автомате: она натянула латексные перчатки, которые жалобно заскрипели в ночной тишине. — Сакура, назад! Берег не укреплен! — орал Ли где-то за спиной. — Харуно, это приказ самой себе, выходи! — сорвался на крик Шикамару, понимая, что она на грани срыва. Но она их не слышала. Шум реки стал оглушительным белым шумом. Сакура стояла в черной, непроницаемой жиже, глядя на пятую жертву. Ей было шестнадцать. Самая младшая. Совсем ребенок, чья жизнь была принесена в жертву чьему-то извращенному божеству. Красная нить на её шее казалась во тьме светящимся разрезом. Сакура осторожно взяла за руку мертвую девушку. Холод мертвой плоти слился с холодом реки. В какой-то момент реальность начала рассыпаться. Блики полицейских маячков — синий, красный, синий — затанцевали на поверхности воды безумный танец. Мир превратился в калейдоскоп боли. Ей показалось, что дно под её ногами исчезло. Это не было просто головокружением. Это было ощущение тотального падения. Сакура чувствовала, как она проваливается — не в воду, а куда-то глубоко под землю, в те самые «сосуды беззакония», о которых шептал голос. Она словно падала в бесконечный колодец, где на дне её ждал тот самый человек с латынью на губах. — Пятая... — сорвалось с её обескровленных губ. — Пятое очищение. Она стояла неподвижно, как изваяние, пока вода медленно затягивала её каблуки в ил. В этом трансе она не заметила, как Саске, чье лицо в свете мигалок казалось маской античного бога, подошел к самой кромке, готовый в любой момент прыгнуть за ней. Его безупречный темный костюм, еще хранивший тепло её кабинета, теперь казался чужеродным на этом проклятом берегу. Её взгляд был прикован к лицу мертвой девочки. Сакура видела в её застывших глазах отражение собственного страха. Она поняла: убийца не просто наказывает родителей. Он строит лестницу. Сакура стояла неподвижно, пока ледяная вода Гудзона пропитывала ткань её брюк, превращая их в тяжелые оковы. Её руки в латексных перчатках дрожали, но аналитический ум продолжал работать, словно автономный механизм. Что-то было не так. Девочка не могла так держаться на плаву — её тело должно было либо уйти под воду, либо медленно дрейфовать по течению. Но она замерла, вертикально и непоколебимо, словно зловещий поплавок. — Харуно, назад! Это приказ, черт тебя дери! — голос Саске сорвался на рык. Он уже стоял у самой кромки, в своем дорогом костюме, игнорируя брызги, летящие на белую сорочку. Его холодная выправка дала трещину — он видел, что она уходит в себя, туда, откуда он не сможет её достать. Но Сакура его не слышала. Она, как в трансе, начала лихорадочно разгонять руками черную, маслянистую воду вокруг тела. Всплески, пена, мусор... И вдруг её пальцы наткнулись на что-то твердое под поверхностью. Она наклонилась ниже, почти касаясь лицом ледяной глади, и мир вокруг окончательно перестал существовать. Девочка не плавала. Она была насажена на железный кол, вбитый глубоко в илистое дно. Острый шпиль удерживал её хрупкое тело в вертикальном положении, превращая шестнадцатилетнюю жертву в жуткий дорожный знак, в кровавый маяк, указывающий путь в ад. Сакуру парализовало. Ступор был такой силы, что она забыла, как дышать. Перед глазами поплыли кровавые круги. > «Vasa iniquitatis bellantia...» — зазвучал в ушах шепот из телефонной трубки, перекрывая реальность. > «Peccata filiorum in parentes...» — латынь теперь гремела в её черепе, как удары погребального колокола. > Крики Темари, надрывный голос Дейдары, приказы Саске — всё это смешалось в одну неразличимую какофонию. Звуки города, сирены и вертолеты над головой превратились в единый, монотонный гул, который внезапно был поглощен шумом воды. Громким, всеобъемлющим, утробным звуком текущей тьмы. Сакуре казалось, что Гудзон — это не река, а живое существо, которое смеется над ней, захлебываясь в собственной черноте. Она стояла по пояс в воде, глядя в пустые глаза мертвой девочки, и чувствовала, что падает. Падает не в реку, а в саму суть этой молитвы. Убийца не просто лишал жизни — он создавал алтарь. И Сакура, в своем алом галстуке, оставленном на балконе, и в своей жажде разрядки, была частью этого ритуала. Мир вокруг стал серым. Шум воды достиг пика, заглушая даже её собственное сердцебиение. Черная вода Гудзона начала засасывать её не физически, а ментально. Сакура чувствовала, как рассудок, её единственная опора в этом хаотичном мире, дает трещину. Голоса коллег превратились в невнятный гул, похожий на шум сломанного радио. Саске что-то кричал совсем рядом, его голос вибрировал от ярости и страха, но она уже не могла разобрать слов. Мир качнулся, маячки мигалок слились в одну кровавую линию, и тьма, густая и маслянистая, как вода под её ногами, окончательно сомкнулась над головой. Она провалилась в бездну. Ей снился кошмар, пропитанный запахом ладана и сырого мяса. Мрачный, залитый багровым светом склеп. В центре стоял алтарь, и над ним склонилась фигура в тяжелом, расшитом золотом облачении жреца. Он монотонно читал ту самую молитву, но теперь латынь звучала как скрежет металла о кость. На каменном столе лежала девушка. Она была жива, её глаза были широко распахнуты от ужаса, но она не могла закричать. Жрец медленно, с ритуальной точностью, обматывал её запястья красной шелковой нитью, затягивая узлы так туго, что кожа лопалась. Это не было просто убийством. Это было ваяние. Жрец шептал слова очищения, и каждый его жест был пропитан извращенной святостью. Кровь стекала по желобам алтаря, и Сакура во сне чувствовала её вкус на своих губах. — EXORCIZAMUS TE! — взревел жрец, поднимая над жертвой острый стальной шпиль. Сакура рванулась вверх, вырываясь из липких лап кошмара. — А-А-А-А-А! — её крик разрезал тишину, утопая в металлическом эхе. Она резко села, тяжело дыша и хватая ртом холодный воздух. Глаза лихорадочно бегали по сторонам. Она была не в воде и не в склепе. Сакура лежала на узкой жесткой койке в машине скорой помощи. Задние двери были распахнуты, и она видела всё то же место преступления: берег, черную воду, суету криминалистов и яркие прожекторы, которые теперь освещали тело на колу. Её рубашка была насквозь мокрой и липла к телу, волосы спутались, а на плечи было накинуто тяжелое шерстяное одеяло. Образ жреца у алтаря стоял перед глазами, как живой. Она понимала, что это был не просто сон. Это было то, что убийца хотел ей показать. Сакура распахнула глаза, но вместо облегчения её накрыла новая волна парализующего ужаса. Сознание, затуманенное тридцатью минутами тяжелого, липкого забытья, отказалось принимать реальность. В кабине скорой помощи царил полумрак, прорезаемый лишь резкими синими всполохами маячков снаружи. Они дробили пространство на холодные сегменты, превращая нутро машины в зловещий, узкий склеп. Металлическое оборудование поблескивало, как инструменты жреца из её кошмара, а распахнутые задние двери казались выходом в бездонную пустоту преисподней. — НЕТ! НЕ НАДО! ОТОЙДИ! — её крик, сорванный и хриплый, ударил в низкий потолок машины. Она подскочила на койке, сбрасывая одеяло, которое в её бреду ощущалось как погребальный саван. Сакура начала крушить всё вокруг с силой, рожденной чистым безумием. Она сметала лотки с инструментами, срывала трубки капельниц; её руки в окровавленных латексных перчатках, которые она так и не сняла, впивались в холодный металл стоек. — УБИЙЦА! ТЫ НЕ ЗАБЕРЕШЬ МЕНЯ! — визжала она, вжимаясь в дальний угол кабины. В каждом медике ей мерещился призрак в расшитой золотом мантии. На её крик к машине рванули все. Первым в салон запрыгнул Саске. Его промокшая насквозь белая рубашка липла к телу, подчеркивая напряженные мышцы, а лицо, обычно холодное и непроницаемое, сейчас отражало тень подлинной тревоги. Он едва не сбил с ног врача, пытавшегося вколоть Сакуре седативное. За ним, спотыкаясь и бледнея, неслись Дейдара и Темари. — Сакура! Это я! Это Дей! — кричал Дейдара, пытаясь прорваться сквозь заслон санитаров. Его лицо было искажено болью и полным непониманием происходящего. — Господи, что с ней?! Сакура, посмотри на нас! — Темари застыла в дверях, прикрыв рот рукой. Весь отдел ФБР, стоявший за оцеплением, замер в гробовом молчании, глядя на то, как их железный Командир превращается в затравленного зверя. Сакура не видела их лиц. Для неё Саске, возвышающийся в дверях машины в своем темном костюме, был тем самым жрецом, пришедшим завершить обряд. Она схватила тяжелый металлический штатив для капельницы и выставила его перед собой, как копье. — НЕ ПОДХОДИ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! — она захлебывалась криком, зрачки были расширены так, что радужка почти исчезла. В её сознании всё еще горели ритуальные костры. — Ты связал её! Ты задушил её красной нитью! Саске замер в полушаге. Он не делал резких движений. Он видел, что её разум всё еще там — на дне Гудзона, в той проклятой молитве. Его взгляд встретился с её безумным взором. — Харуно, — его голос прозвучал как удар хлыста — низко, жестко, заземляя её в этом мире. — Прекрати это. Ты в Риверсайд-парке. Здесь нет жрецов. Только труп девочки и твои испуганные люди. Сакура резко вдохнула воздух, словно он был раскаленным металлом, и, оттолкнув преградившего путь врача, вырвалась из машины. Её движения были дергаными, неестественными, но в них сквозила страшная, иррациональная целеустремленность. Не обращая внимания на тяжесть мокрой одежды и хлюпающие туфли, она снова бросилась к черной воде. — Сакура, нет! Назад! — закричал Дейдара, но она уже была в реке. Она шла сквозь воду, словно сквозь стену огня. Внезапно её голос — обычно сдержанный и стальной — разорвал ночную мглу. Она начала выкрикивать фразы на латыни, которые в её памяти запечатал тот призрачный звонок в офисе. — «Vasa iniquitatis bellantia! Peccata filiorum in parentes!» — её крик перекрывал шум волн и завывание сирен. Коллеги застыли на берегу в немом оцепенении. Даже Саске остановился у самой кромки воды, глядя на неё так, будто видел перед собой не агента ФБР, а разъяренную пророчицу. Никто не понимал ни слова, но от звука этой латыни мороз шел по коже каждого присутствующего. Сакура снова добежала до тела шестнадцатилетней девочки, замершего на железном колу. Она начала лихорадочно разгребать воду вокруг жертвы, погружая руки в ил, и перешла на хриплую японскую речь, смешивая её с древними заклятиями: — «Akuma no shiwaza...» — задыхаясь, шептала она, а потом снова кричала на весь берег: — У него есть почерк! Это не просто убийство! Это алтарь! Где они?! Где эти узлы?! Она искала детали из своего кошмара: ритуальные крепления, которые видела во сне на обсидиановом столе. Её пальцы в разорванных латексных перчатках судорожно ощупывали скользкий металл кола под водой. — Он жрец! Вы не понимаете?! — она обернулась к берегу, где в свете маячков стояли шокированные Темари и Саске. — «Mundus vult decipi!» Он исправляет мир! Он маркирует их! Она снова склонилась над трупом и вдруг замерла. Её взгляд зацепился за что-то крошечное за ухом девочки, скрытое слипшимися влажными волосами. Там, вшитый прямо под застывшую кожу, тускло поблескивал маленький золотой колокольчик — точно такой же, какие вешают на обереги в древних храмах Киото. Сакура коснулась крошечного холодного металла за ухом девочки, и мир вокруг неё окончательно рассыпался. Грязные воды Гудзона, надрывные сирены, яростные крики Саске — всё это поглотил ослепительно-белый, стерильный туман памяти, пахнущий озоном и старой кровью. Она застыла. Её рука всё ещё лежала на затылке жертвы, пальцы в разорванном латексе почти слились с ледяной кожей трупа, но взгляд остекленел, превратившись в два пустых зеркала. Прошлое хлынуло в её сознание, как прорванная плотина, затапливая рассудок образами, которые она годами хоронила под слоями отчетов и должностных инструкций. ...Киото. Тяжелый, удушливый запах благовоний, смешанный с тонким ароматом цветущей вишни и гнилого дерева. Сакуре всего двенадцать. Она стоит в глубокой тени старого храма, где время задохнулось столетия назад. Перед ней — Учитель. Его лицо всегда оставалось в полумраке додзё, лишь глаза поблескивали, как у зверя, затаившегося в норе. ДЗИНЬ. Этот звук. Кристально чистый, вибрирующий в самом основании черепа, вызывающий мгновенную тошноту и трепет. Учитель держит в руках именно такой золотой колокольчик. Его звон — это не музыка, это команда. — Слушай голос пустоты, Сакура, — шепчет он, и его голос звучит прямо внутри её головы. — Сейчас начнется ритуал Сибари. Связывание — это не лишение свободы. Это упорядочивание хаоса плоти. Каждое движение веревки — это молитва, каждый узел — это печать на душе. Она видела, как он медленно, с хирургической, почти божественной точностью, накидывает петли на податливые тела послушниц. Красная нить, сложные геометрические узлы, которые невозможно развязать, не уничтожив саму структуру человеческого существа. Учитель учил её не просто языкам или борьбе — он прививал ей эстетику абсолютного подчинения и ритуальной чистоты через боль. Десять минут Сакура стояла в ледяной воде Гудзона, полностью выпав из реальности. Для коллег это выглядело как жуткий кататонический ступор: мертвенно-бледная женщина с розовыми волосами, замершая посреди черной реки рядом с трупом на колу, словно вторая часть этой дьявольской инсталляции. Но внутри неё с бешеной скоростью прокручивались кинопленки её детства в Японии. Она вспомнила то, что подавляла в себе, строя карьеру в ФБР: она сама была частью этого культа. Она знала эти узлы не из учебников. Её ладони помнили их на ощупь, помнили сопротивление веревки и хруст суставов. Белый туман Киото начал редеть, возвращая её в маслянистую черную реальность Нью-Йорка. — Сакура... — голос Саске прорвался сквозь пелену. Он был уже в метре от неё, его рука в намокшем рукаве дорогого костюма потянулась к её плечу, готовая вырвать её из этого транса. — Сакура, ты слышишь меня?! Ответь! Она медленно моргнула. Зрачки сузились, возвращая фокус. Но теперь это была не та Сакура, что приехала сюда час назад. В её глазах застыло знание, которое было опаснее любого оружия и страшнее любой смерти. Она поняла: убийца — не просто эстет-подражатель. Это был вызов лично ей. Он либо её «брат» по тому храму, либо... сам Учитель приехал за своей лучшей ученицей, чтобы завершить её собственное «очищение». — Он здесь, Саске, — прошептала она, и её голос был холоднее льда Гудзона. — Он не убивает их. Он собирает их в хор. И колокольчик за ухом... это знак того, что песня еще не окончена. Сакура очнулась так же внезапно, как и впала в оцепенение. Она медленно убрала руку от холодного затылка мертвой девочки, и это движение было настолько механическим, будто она выключила какой-то внутренний прибор. Не произнеся ни слова, не взглянув ни на Саске, стоявшего в шаге от нее, ни на застывших от ужаса криминалистов, она развернулась и побрела к берегу. Мокрая ткань элитных брюк тяжелым грузом тянула ее вниз, вода с хлюпаньем выходила из ботинок, но она шла упрямо, глядя прямо перед собой пустым, стеклянным взглядом. В ее голове, за завесой белого тумана Киото, начала выстраиваться страшная, математически точная теория. Убийца — не просто псих. Это фанатик, эстет, человек, для которого японская ритуальная культура и мертвые языки стали инструментом препарирования реальности. Пять девочек... это только начало. Если он идет по канону, о котором она когда-то слышала в храме, жертв должно быть тринадцать. Каждая — как отдельное звено в цепи совершенного зла. Она вышла на гравий берега, где маячки полицейских машин разрезали темноту кровавыми вспышками. Дейдара стоял ближе всех, его лицо было белым как мел, он хотел что-то сказать, протянуть руку, защитить её от этой липкой ночной мглы. Но Сакура прошла сквозь него, словно он был призраком. Остановившись посреди суеты, она резко выпрямилась. Холодная вода ручьями стекала с её одежды на камни, но голос, когда она заговорила, был стальным и режущим, как скальпель. Командир вернулась, и в её приказах слышалась беспощадная четкость человека, который заглянул в бездну и принес оттуда план действий. — Темари! — бросила она, не оборачиваясь. — Оцепить сектор в радиусе двух миль. Поднять записи со всех частных камер на Риверсайд-драйв за последние шесть часов. Ищи тех, кто припарковался и не выходил из машины. Она сделала рваный вдох, игнорируя дрожь в руках.