Тёмные воды

— Дейдара, — её взгляд на секунду полоснул его по лицу, холодный и отчужденный. — Труп не трогать до приезда патологоанатома из спецотдела. Кол, на который она насажена... его нельзя вытаскивать на месте. Вырезайте его вместе с куском грунта. Мне нужно знать марку стали и где её отливали. Это нестандартное изделие, его ковали на заказ. Саске подошел к ней сзади, его присутствие ощущалось как тяжелая, грозовая туча. Сакура чувствовала его взгляд на своем затылке, но продолжала чеканить слова, глядя на Темари. — И самое главное. Пробейте по линии Интерпола всех мастеров сибари, покинувших Японию за последние полгода. Ищите тех, кто связан с храмами школы Тендай. Мне нужны имена, адреса и их личные печати. Она наконец повернулась к Саске. Её лицо, бледное и мокрое, в свете маячков казалось высеченным из мрамора. — Детектив Учиха, — произнесла она, и в этом официальном обращении была вся горечь их недавней близости. — Вы хотели сложностей? Поздравляю. Мы имеем дело с «Очищением тринадцати». И если мы не найдем шестую до рассвета следующего полнолуния, этот город захлебнется в колокольном звоне. Сакура разворачивается и идет к своей машине, оставляя коллег в шоке от её внезапного профессионального хладнокровия. Сакура закончила чеканить приказы, и на мгновение над берегом Риверсайд-парка повисла мертвая тишина, нарушаемая только плеском маслянистой воды и далеким воем сирен. Темари быстро записывала распоряжения, стараясь не смотреть подруге в глаза, в которых застыла бездна Киото. Но затем Сакура сделала то, чего не ожидал никто. Она подошла к Дейдаре вплотную, игнорируя все нормы дистанции и субординации. Её движения были резкими, лишенными привычной грации. Она молча, почти грубо, засунула руку в карман его брюк, нащупала пачку сигарет и так же молча вытянула её. Дейдара застыл, не смея шелохнуться; его дыхание остановилось, а в глазах застыла смесь боли и преданности. Темари, Саске, копы — все замерли в немом ступоре, глядя на эту сюрреалистичную сцену. Сакура отошла на несколько шагов и тяжело опустилась на влажный, холодный камень у самой кромки воды. И тут её «накрыло». Как только она попыталась достать сигарету, её тело пробил такой мощный тремор, что пачка чуть не вылетела из пальцев. Это не был просто озноб от ледяного Гудзона — её буквально телепало, мышцы сокращались в конвульсиях от запоздалого выброса адреналина и пережитого ужаса. Она со второй попытки запихнула сигарету в рот, но пальцы так дрожали, что она никак не могла попасть огнем зажигалки в кончик табака. Металл зажигалки мерзко клацал о её зубы. Она сидела там — мокрая насквозь, в расхристанной рубашке, без алого галстука, в багровых всполохах мигалок — и выглядела как человек, который только что заглянул в пасть дьяволу, и дьявол ей улыбнулся. Весь отдел ФБР смотрел на своего Командира, которую колотило от внутреннего взрыва, и никто не решался подойти. Даже Дейдара остался стоять на месте, чувствуя пустоту в кармане и в душе. Саске стоял чуть в стороне, его темный костюм промок, а белая сорочка потемнела от речной воды. Он наблюдал за этой картиной с каменным лицом, но его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Он видел, как она с силой зажала сигарету зубами, пытаясь унять тремор челюстей. Он единственный знал, что в её голове сейчас не просто цифры и улики — там оживают тени храма, которые они оба предпочли бы выжечь из памяти. Сакура сидела на камне, окутанная едким сизым дымом, который смешивался с туманом реки. Зрелище было пугающим: лучший агент бюро, всегда застегнутая на все пуговицы, сейчас напоминала сломленную куклу с ледяными глазами. Криминалисты замерли с осветительными приборами, Темари едва сдерживала слезы, глядя, как её подругу бьет неконтролируемая дрожь. Сакура медленно, с трудом попадая пальцами, вытащила вторую сигарету и прикурила её от первой. Только когда горький дым снова наполнил легкие, она заговорила. Голос её был бесцветным, лишенным всяких эмоций, словно звук шел из глубокого колодца. — Завтра... в десять утра. Летучка, — она сделала паузу, пытаясь унять стук зубов. — Всем быть в управлении. Никому не опаздывать. Если кто-то не явится... мне плевать на оправдания. Она медленно поднялась. Её шаги по прибрежной гальке были нетвердыми, тяжелыми, будто гравитация Нью-Йорка внезапно увеличилась вдвое. Она шла к своей машине мимо застывших коллег, не удостоив их даже взглядом. Саске провожал её глазами, сжимая кулаки — он понимал, что за этой ледяной коркой скрывается выжженная пустота, которую не заполнит ни закон, ни месть. Подойдя к своей машине, Сакура не смогла сразу открыть дверь. Она тяжело оперлась ладонью о холодный металл, низко опустив голову, и несколько секунд просто стояла, вдыхая запах бензина и мокрого асфальта. Вторая рука, всё еще зажимавшая окурок сигареты, вытащенной у Дейдары, ходила ходуном. Со стороны казалось, что её плечи мелко вздрагивают в такт рыданиям, но в ночном воздухе не было слышно ни звука. Была ли это тихая истерика или просто физическая агония перенапряженного тела, доведенного до предела ледяной водой и тенями Киото — никто из стоявших поодаль коллег не решился проверить. Прошло долгих пять минут, прежде чем она справилась с замком. Сакура рухнула на сиденье, и через мгновение тишину ночи разорвал дикий, надрывный свист покрышек. Черная «Ауди» сорвалась с места, уносясь в сторону города, оставляя отдел ФБР, ошеломленную Темари и Саске стоять в густой темноте у черной воды, в которой всё еще покачивалось тело девочки на колу, ставшее частью жуткого алтаря. Сакура гнала по ночным улицам, не видя светофоров, ориентируясь лишь на инстинкты. Влетев в свою квартиру, она даже не включила свет. Ей нужно было только одно — смыть с себя этот липкий запах тины, формалина и смерти. Она ворвалась в ванную, срывая с себя мокрую одежду, которая шлепнулась на кафель тяжелым бесформенным комом. Но когда Сакура подняла взгляд, чтобы плеснуть в лицо холодной водой, её сердце пропустило удар, а крик застрял в горле. На зеркале, прямо напротив её лица, жирными, алыми мазками губной помады было выведено то самое слово, которое она только что выкрикивала в водах Гудзона: > «PECCATA» (Грехи) > Помада еще не успела подсохнуть, медленно стекая по стеклу, словно густая кровь. Рядом на мраморной столешнице лежал маленький золотой колокольчик — близнец того, что был вшит за ухом жертвы. Сакура замерла, прикрыв рот рукой. Убийца не просто знал, где она живет. Он был здесь. Он ждал её, пока она стояла в реке. И, возможно, он всё еще где-то в этой квартире, наблюдает из темноты за тем, как её «очищение» переходит в финальную стадию. Сакура смотрела на кроваво-красные иероглифы, и в её висках пульсировал тот самый монотонный жреческий шепот, переплетаясь с гулом крови в ушах. «Vasa iniquitatis... Peccata...» Порок, требующий очищения. — Нет... — выдохнула она, и голос сорвался на хрип. — НЕТ! Это был предел. Стальная броня, которую она выстраивала годами, возводя бастионы из уставов и протоколов, рухнула, погребая под собой остатки профессионализма. Чистый, первобытный гнев, смешанный с паническим ужасом перед тенями Киото, вырвался наружу. Сакура взревела, как раненый зверь, и с силой ударила кулаком в центр зеркала, прямо в середину слова «PECCATA». Осколки стекла брызнули во все стороны, впиваясь в ладонь, но она не почувствовала боли — адреналин выжег нервные окончания. Алые буквы разбились, но не исчезли — теперь они множились, отражаясь в тысяче острых, как бритва, фрагментов. Она начала крушить всё вокруг. Срывала полки, швыряла флаконы с парфюмом в стену — они разбивались со звоном, наполняя воздух удушающим ароматом дорогого спирта и цветочных эссенций. Она опрокинула тяжелую тумбу, разбила раковину подвернувшимся разводным ключом. Зеркало с грохотом рухнуло на кафель, окончательно превращая ванную в зону боевых действий. Сакура стояла посреди этого хаоса, тяжело дыша. Рубашка была разорвана, руки в порезах и крови, смешанной с красной помадой и грязью Гудзона. Она смотрела на осколки, в которых больше не видела своего отражения. Она уничтожила послание, но знала: жрец всё ещё на шаг впереди. Ровно в десять утра Сакура вошла в зал заседаний. Если кто-то в отделе и надеялся увидеть вчерашнюю сломленную женщину, то их ждало разочарование. Она была облачена в угольно-черный костюм-тройку, сидевший на ней как броня. Черный галстук, затянутый под самый подбородок, черная рубашка, широкие брюки, скрывающие шаг. Ни капли помады — только мертвенная бледность кожи и идеально уложенные розовые волосы. Она выглядела как ангел смерти, восставший из пепла собственного дома. Саске сидел в конце стола, откинувшись на спинку. Его взгляд был прикован к ней — он единственный по состоянию её зрачков понимал, какая буря бушует за этим фасадом. Сакура подошла к магнитной доске. Щелчок маркера прозвучал как выстрел. — Пять жертв. Дочери элиты. Но это не тривиальный шантаж или месть отцам, — её голос был сухим, лишенным интонаций, словно она зачитывала смертный приговор. — Перед нами ритуал «Очищения тринадцати». Убийца — теолог-фанатик, использующий эстетику Сибари и мертвые языки как инструмент препарирования реальности. Она начала чертить схемы, соединяя точки на карте Нью-Йорка. — Латынь и старояпонский диалект Киото указывают на школу Тендай. Он не просто убивает — он «исправляет» мир через их плоть. По канону, целей будет тринадцать. Это число завершения цикла. Мы на пятой ступени. В зале воцарилась гробовая тишина. Темари перестала дышать, Шикамару забыл про блокнот, а Дейдара смотрел на неё с нескрываемым благоговением и тихим ужасом. — Вчера, перед находкой на Риверсайд-драйв, он звонил мне. Прямо сюда, на служебный номер, — Сакура сделала паузу, и этот факт ударил по присутствующим сильнее, чем угроза тринадцати трупов. — Сигнал шел через зашифрованные узлы. Он читал молитву. Он пригласил меня быть свидетелем. — Командир, если он вышел на прямой контакт, значит, вы — часть его сценария, — подал голос Шикамару, сохраняя остатки аналитического тона. — Какова роль «свидетеля» в этом ритуале? — Роль свидетеля — не мешать казне, — отрезала Сакура. — Но мы сменим сценарий. Она оперлась руками о полированную поверхность стола. Несмотря на безупречный вид, руки выдавали всё. Костяшки пальцев были разбиты в кровь, ладони заклеены тонкими полосками пластыря, а пальцы мелко, едва заметно подрагивали, выбивая дробь по дереву. Это были руки человека, который ночью разнес свою жизнь в щепки, чтобы не сойти с ума. Саске медленно подался вперед, нарушая тишину: — Вы упомянули тринадцать жертв, Командир. Если шестая — это следующий шаг, то у нас есть меньше двадцати четырех часов до полуночи. Где он возьмет следующую «сосуд беззакония»? — Он думает, что управляет процессом, — Сакура подняла глаза, и в них блеснул холодный, опасный огонь, отрезвляющий лучше любого седативного. — Но он совершил ошибку. Он позвонил мне. Теперь это не просто расследование ФБР. Теперь это личное. Она повернулась к Саске, игнорируя недоуменные взгляды коллег. В её голосе теперь вибрировала та самая сталь, которая сделала её Командиром. — Учиха, твой клиент — отец последней жертвы — что-то скрывает. Вчерашний колокольчик... такие не продаются в сувенирных лавках. Их дарят в одном конкретном месте в Киото. И я хочу знать, почему он был вшит в плоть его дочери. Саске медленно выпрямился, и все в зале почувствовали, как температура упала еще на несколько градусов. Его безупречный черный пиджак казался частью теней, сгустившихся по углам комнаты. Он медленно достал из внутреннего кармана запечатанный прозрачный пакет с тем самым золотым колокольчиком. Металл тускло блеснул в свете флуоресцентных ламп. Тишина в зале заседаний стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Дейдара первым нарушил оцепенение, подавшись вперёд. Его ладони, обычно испачканные в глине или порохе, сейчас судорожно сжимали край стола. Голос дрожал от смеси страха и подавленной ревности. — В смысле... звонил сюда? Тебе лично, Сакура? — он обвёл рукой кабинет, словно пытаясь вытравить следы этого призрачного присутствия. — Это штаб-квартира ФБР, здесь протоколы шифрования уровня «Пентагон». Какого черта он хочет? Чтобы ты за этим наблюдала? Или он держит на тебя зуб? Почему именно ты, Харуно?! Шикамару, который до этого сидел неподвижно, сложив пальцы «домиком», поднял тяжёлый, сонный взгляд на Сакуру. За этой ленью скрывался мозг, который уже просчитывал сотни вероятностей. — Командир, если субъект выбирает себе «зрителя» в лице главы следственной группы — это не просто вызов системе. Это персонализация. Либо вы перешли ему дорогу в прошлом, — он запнулся, и в тишине было слышно, как гудит серверная за стеной, — ...либо вы являетесь необходимым элементом его литургии. Сакура стояла, не шевелясь. Разбитые костяшки белели, когда она сильнее сжимала края стола, чувствуя, как пластыри на ладонях натягиваются, угрожая лопнуть. Внутри неё билась паника, но наружу выходил только ледяной расчет. — Он не просто хочет, чтобы я наблюдала, — её голос был сухим, как треск старой бумаги под ножом папиролога. — Он хочет, чтобы я декодировала. Это диалог двух посвященных. А на счёт «зуба»... — она сделала паузу, и в её глазах на миг отразился тот самый белый туман Киото, запах ладана и сырости. — Он считает, что мы с ним одной крови. Что я — единственная в этом прогнившем городе, кто способен оценить «чистоту» его ритуала. Темари, заметив странную, почти трансовую реакцию Сакуры, нахмурилась, откладывая планшет. Её острый ум аналитика мгновенно учуял ловушку. — И всё же, Сакура. Про колокольчик. Ты с такой уверенностью сказала — конкретно из Киото. У нас в базе сотни похожих артефактов из буддийских лавок по всему миру, от Токио до Сан-Франциско. Откуда такая уверенность, что это не штамповка из Чайна-тауна? Откуда ты знаешь этот сплав, Сакура? Откуда ты знаешь этот звук? Сакура медленно перевела взгляд на Темари. В голове вспыхнуло: Дзинь. Слушай голос пустоты, Сакура-чан. Она чувствовала на себе взгляд Саске — тяжелый, знающий, проникающий под кожу. Он видел её ночью. Он слышал её стоны и её латынь. Он знал, что этот колокольчик звонит внутри её черепа уже много лет. — Потому что я слышала его тысячи раз, — отрезала она, и в зале стало так тихо, что было слышно дыхание Дейдары. — Этот колокольчик отлит из меди и золота, добытых в рудниках храма Хонган-дзи. Его звук настроен на частоту, которую человеческое ухо воспринимает не как шум, а как вибрацию кости. Это не сувенир, Темари. Это камертон для настройки души перед казнью. Взгляды всего отдела, включая пронзительные, холодные глаза Саске, скрестились на ней. Сакура медленно подняла правую руку — ту, что была забинтована больше других, где пластыри едва сдерживали последствия ночного погрома. — Потому что такие колокольчики не отливают на заводах, Темари, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Их делают в Храме Десяти Тысяч Теней. Каждый имеет уникальный резонанс. Я... я жила там в детстве. Я слышала этот звон каждое утро в течение пяти лет. Это не теория. Это память костей. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как натужно гудит кондиционер, пытаясь выветрить запах вчерашнего виски и сегодняшнего страха. Коллеги переглянулись. Для всего управления Сакура Харуно была безупречным продуктом Куантико, стальной леди ФБР, чья биография начиналась с отличия в академии. Никто не знал о «японском периоде» её жизни, о запахе ладана и ритуальных узлах Киото. Саске медленно поднялся со своего места. Его высокая фигура в безупречном темном костюме заслонила холодный свет из окна, отбрасывая длинную тень на стол. — Значит, маски сброшены, — произнёс он, глядя только на неё, игнорируя шокированные лица остальных. — Если ты была там, Сакура, то ты знаешь и то, что идет после пятой жертвы. Ты знаешь, что «шестая» — это переломный момент. Трансформация. Он подошел к столу, чеканя шаг, и бросил перед ней зернистую распечатку с камер наблюдения порта, сделанную сегодня ночью. — Ты знаешь, откуда ты это знаешь. И теперь все здесь понимают, что убийца — это не просто маньяк из газет. Это твой «призрак» из прошлого, который пришел забрать долги. Слова Сакуры упали в тишину зала заседаний, как тяжелые камни в стоячую воду. Темари замерла, её пальцы застыли над планшетом. Дейдара выглядел так, будто ему дали пощечину — он чувствовал, как между ним и Сакурой разверзлась пропасть, которую не заполнить годами совместной службы. Его лицо выражало смесь боли и жгучей ревности к тому факту, что Учиха, кажется, понимает её лучше, чем те, кто был рядом годами. Шикамару впервые за всю карьеру поднял брови так высоко, что на лбу прорезались глубокие складки. — Что ты делала в Киото, Сакура? — голос Темари дрогнул, в нем слышалась не обида, а тревога за подругу. — Какая школа? О чем ты говоришь? Какое еще «Очищение»? Сакура медленно обвела взглядом своих людей. Она видела их замешательство, их страх и внезапно вспыхнувшее недоверие. Саске стоял неподвижно, его взгляд был прикован к её разбитым рукам. В его глазах отразилась не просто тень знания, а глухая, сдерживаемая ярость — ярость человека, который понял, что его «сложная задача» только что превратилась в личную войну. — В Храме Теней не учат защищать закон, Темари, — Сакура наконец опустила руку, и её голос стал еще холоднее. — Там учат, что закон — это хаос, который нужно упорядочить через ритуал. И если шестая жертва будет принесена сегодня, то город узнает, что такое настоящий порядок. Она посмотрела на распечатку из порта, которую бросил Саске. На снимке, среди контейнеров, была видна фигура в красном пиджаке, стоящая спиной к камере. В руке человек держал моток веревки, а у его ног лежал такой же алый галстук, какой Сакура оставила вчера на своем Сакура облокотилась на стол, и звук её ладоней о полированное дерево прозвучал в тишине как удар приговора. Она смотрела не на коллег, а в пустоту перед собой, где сквозь современный офис ФБР проступали контуры старого Киото. — Моя семья отправила меня туда в десять лет, — начала она, и голос её стал монотонным, как у жреца, читающего погребальные хроники. — Сначала это была школа окия в районе Гион. Мать хотела, чтобы я была совершенством. Меня учили быть гейшей. Искусство беседы, чайная церемония, умение читать мысли гостя по малейшему движению его веера... — Подожди... — Темари подалась вперед, её глаза округлились, а пальцы сжали край планшета так, что пластик хрустнул. — Настоящей гейшей? То есть всё это правда? Белила, кимоно за десятки тысяч долларов, обучение годами? Ты... ты была одной из них, Сакура? — Я была майко, ученицей, — отрезала Сакура, и в её глазах на мгновение вспыхнул холодный блеск шелка. — Но мой Учитель видел во мне не только грацию. Он видел абсолютную, пугающую дисциплину. Поэтому позже меня перевели в закрытый храм при школе. В «Обитель Белого Тумана». Там я изучала Шибари. Искусство связывания. В зале стало слышно, как натужно гудит системный блок компьютера, словно техника задыхалась от этого признания. — Это не то, что вы привыкли видеть в дешевых фильмах или клубах, — продолжала она, и её взгляд стал тяжелым, нуарным, пропитанным запахом старого дерева и ладана. — Это ритуал полного подчинения воли через физическое ограничение. Каждый узел — это иероглиф. Каждая петля — это проверка на прочность духа. Нас учили, что тело — это холст, а веревка — это кисть, которой жрец рисует путь к очищению через страдание. Она сделала паузу, и тени в углах зала заседаний, казалось, стали гуще. — Мы учились связывать так, чтобы жертва не могла пошевелиться, но при этом чувствовала каждое биение своего собственного сердца. Чтобы она видела свою вину в зеркале боли. Узел на сонной артерии, который мы видели у девочек... он называется «Петля Истины». Человек умирает в экстазе осознания своих грехов. Саске резко выдохнул через нос. Напряжение, исходящее от него, было почти физическим, электрическим. Сакура знала: его бесит не её прошлое. Его бесила сама мысль о том, что этот маньяк вытащил её «грязные секреты» на свет, превращая её жизнь в часть своего кровавого перформанса, втягивая её в игру, где правила писал не закон, а древний культ. — Тот колокольчик, что мы нашли в Гудзоне — это знак отличия мастеров высшего круга этого храма, — Сакура опустила глаза на свои разбитые костяшки, заклеенные пластырем. — Тот, кто убивает этих девочек, знает те же узлы, что знаю я. Он дышит той же философией. Он превращает Нью-Йорк в один большой ритуальный зал, где я — его главная гостья. Его Свидетель. — Сакура... — прошептал Дейдара. Его голос сорвался, он смотрел на неё так, будто перед ним сидела незнакомка, надевшая кожу его любимой женщины. — Значит, он... он твой сокурсник? Тот, с кем ты делила этот туман? Или это сам Учитель пришел за тобой? Сакура медленно подняла на него взгляд — пустой и выжженный. — В «Обители» не бывает сокурсников, Дейдара. Бывают только те, кто выжил, и те, кто стал частью ритуала. Если он здесь, значит, моё собственное «очищение» просто затянулось на десять лет. В зале заседаний повисла такая тишина, что было слышно, как за окном, на расстоянии десятков этажей, глухо рокочет Манхэттен. Темари застыла, не донеся стакан с водой до губ, её аналитический ум на мгновение захлебнулся в потоке этой исповеди. Дейдара медленно опустил взгляд, словно боялся увидеть в глазах Сакуры подтверждение своих худших догадок — подтверждение того, что часть её души навсегда осталась в том туманном додзё. Один из молодых агентов в конце стола, нервно перебирая бумаги и потея под прицелом взглядов старших офицеров, решился задать вопрос, который висел в воздухе ядовитым туманом: — Командир... по слухам, в тех закрытых школах Киото... говорят, что финальный экзамен на звание истинной гейши, переход из ученицы в мастера... он проходит только через «мизу-агэ». Через ритуал инициации. Это правда? Сакура медленно подняла голову. Её взгляд был пустым и холодным, как лед на дне Гудзона, в нем не было ни капли той человеческой теплоты, которую они привыкли видеть за маской офицера. Она не отвела глаз, не покраснела. Она лишь медленно, почти ритуально, поправила черный узел своего галстука. — Да, — её голос прозвучал удивительно ровно, без единой нотки стыда или сожаления. — Это правда. И я этот экзамен прошла. В кабинете стало физически трудно дышать. Саске, сидевший до этого неподвижно, так сильно сжал челюсти, что на его скулах заиграли желваки, а в глазах вспыхнуло опасное, темное пламя. Его кулаки на столе задрожали от едва сдерживаемой ярости — не на неё, а на ту систему, которая выковала её такой ценой. — Его звали Сасори, — добавила Сакура, глядя куда-то сквозь коллег, в пустоту, где когда-то пахло сандалом и свежей кровью. — Он был старше меня всего на пять лет, одаренный резчик по дереву и мастер Шибари, чей род веками спонсировал храм. В «Обители Белого Тумана» это не считалось грязью или принуждением. Это был акт передачи энергии, окончательное связывание двух душ перед тем, как одна из них получит власть над чужой плотью. Она сделала паузу, и нуарная атмосфера зала сгустилась до предела. — Для храма это была священная сделка между материей и духом. Сасори был тем, кто затянул на мне мою первую красную нить. После этой ночи я получила право носить красный шелк. И право изучать высшие техники «Очищения». Право решать, кто достоин жить, а кто — стать частью ритуала. Могильная тишина, воцарившаяся после этих слов, была почти осязаемой. Темари прикрыла глаза, пытаясь переварить услышанное. Образ их безупречного Командира, железной леди из ФБР, только что треснул окончательно, обнажив темную, восточную изнанку, полную ритуальной боли и древних традиций, которые не имели ничего общего с законами США. Сакура обвела зал медленным, тяжелым взглядом. Теперь они смотрели на неё не как на начальника, а как на чужака, как на объект, который сам когда-то был жертвой и палачом одновременно. — Так что если этот жрец в Нью-Йорке использует мои узлы, — она с силой оперлась на разбитые костяшки, — значит, Сасори вернулся, чтобы забрать свой «вклад». Или он прислал кого-то, кто сдал экзамен лучше меня. — Теперь вы понимаете, почему убийца звонит мне? — она горько усмехнулась одними уголками губ, и в этой усмешке было больше боли, чем в открытой ране. — Для него я — не агент ФБР и не ваш Командир. Для него я — «грязная» сестра, которая предала свою школу и своего мастера ради этого жестяного значка. И он намерен заставить меня вспомнить каждый узел, каждую петлю и каждое проклятое слово той молитвы. Саске резко поднялся, опрокинув тяжелый стул. Грохот металла о пол в мертвой тишине зала заставил всех вздрогнуть, словно от выстрела. — Довольно, — отрезал он. Его голос был подобен удару кнута, холодным и заземляющим. — Мы здесь не для исповедей и не для того, чтобы копаться в чужом белье. У нас пять трупов в воде и маньяк, который превратил твое прошлое в оперативную наводку. Он подошел к Сакуре вплотную, возвышаясь над ней темной скалой в своем безупречном костюме. Напряжение между ними искрило, выжигая кислород в комнате. — Если ты закончила этот сеанс самобичевания, Харуно, нам пора работать, — его глаза впились в её зрачки, требуя возвращения той женщины, которая отдавала приказы на берегу. — Потому что если он следует твоему «экзамену», то шестая жертва умрет не от ножа и не от пули. Она умрет от «очищения», которое ты сама когда-то изучала. Сакура выдержала паузу, медленно обводя взглядом застывших коллег. В этом взгляде не было мольбы о прощении или тени стыда — только ледяной вызов. Она медленно выпрямилась, расправив плечи своего угольно-черного пиджака, который сидел на ней как доспех. — Моим родителям нужны были деньги, чтобы выжить в том аду, в котором мы оказались. А храму нужно было подношение, — её голос был тверд и сух, как гранит. — И прежде чем вы начнете судить меня по законам этого города или по своим моральным кодексам, посмотрите на себя. Пусть встанет тот, кто ни разу не продавал свою душу, свои принципы или свое тело ради выгоды, страха или карьеры. Покажите мне того, кто здесь без греха. Она замолчала, и в зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется муха о стекло. Никто не рискнул поднять глаз. Тяжелое, нуарное признание повисло в воздухе удушливым смогом, но Сакура уже переключилась на интерактивную карту города, щелкнув пультом. — Замяли. У нас нет времени на морализаторство и психоанализ, — отрезала она, возвращаясь в режим Командира. — Следующая точка, исходя из логики ритуала — Колумбийский университет. Шестая жертва должна олицетворять «Знание». Если Сасори или его последователь следует канону... — Сакура... — тихо перебила её Темари. Её голос, обычно такой уверенный, сейчас дрожал от едва сдерживаемого напряжения. — Твои руки. Что с твоими руками? Взгляды всего отдела медленно опустились к столешнице. Сакура крепко сжимала края стола, и из-под белых пластырей на её разбитых костяшках начали проступать свежие алые пятна. Тонкие полоски ткани не выдерживали давления, пропитываясь кровью, которая медленно стекала на полированное дерево. Весь отдел, как по команде, уставился на ладони Командира. Если у Гудзона они просто дрожали от холода, то теперь под белыми пластырями и свежими бинтами проступала сукровица. Костяшки были не просто сбиты — они были разбиты в месиво, словно ночью она голыми руками пыталась проломить бетонную стену своего прошлого. Сакура замерла. Её взгляд упал на собственные пальцы, которые снова начали мелко, ритмично подергиваться — тот самый тремор, который не смог унять ни табак Дейдары, ни ледяная ярость утра. В памяти вспыхнуло разбитое зеркало в ванной, кровавое клеймо «PECCATA» и звон осколков, в которых отражалось её искаженное лицо. Она тяжело сглотнула, чувствуя, как в горле встал колючий ком, пропитанный привкусом меди и ладана. Лицо её на мгновение утратило маску беспристрастности, став пугающе, почти болезненно уязвимым под холодным неоном ламп. Она ничего не ответила на вопрос Темари. Сакура просто резко развернулась и, чеканя шаг, вышла из зала заседаний. Гулкий, тяжелый стук её каблуков эхом разносился по коридору, перекрывая шум работающего офиса, пока не захлопнулась массивная дверь её личного кабинета. Раздался резкий, окончательный щелчок замка. В отделе воцарился хаос. Дейдара сорвался с места, ведомый инстинктом защитника и своей безнадежной любовью, готовый выбить эту дверь, чтобы просто коснуться её рук. Но путь ему преградил Саске. Его высокая фигура в безупречном костюме выросла перед Дейдарой как стена. Взгляд Учихи был темным, предупреждающим и полным холодного превосходства человека, который знает о ней больше всех в этой комнате. — Оставь её, — бросил Саске. Его голос был тихим, но в нем слышался лязг металла. — Она сейчас опаснее, чем тот, за кем мы охотимся. И если ты сделаешь еще один шаг, ты станешь её первой жертвой, а не спасителем. Темари медленно опустила планшет, глядя на пятна крови, оставшиеся на полированной поверхности стола. — Она не просто «опасна», Саске, — тихо произнесла Темари, переводя взгляд на Учиху. — Она разваливается. И если это ритуал «Очищения», то Командир — не просто свидетель. Она — тринадцатая петля. Сакура сидела в своем кабинете, прислонившись спиной к запертой двери. Она не включала свет. Густая, нуарная темнота Нью-Йорка, просачивающаяся сквозь жалюзи, была её единственным союзником. Она смотрела на свои дрожащие, окровавленные руки и понимала: «Обитель Белого Тумана» не просто вернулась. Она проросла внутри неё, как черная плесень, разъедая металл значка ФБР. Прошел час. В отделе воцарилась гнетущая, вязкая тишина, которую нарушал только тихий, ритмичный рокот молитвы, доносившийся из-за двери. Запись звонка играла на повторе: «Vasa iniquitatis... Peccata filiorum...» Гортанные звуки латыни и японского диалекта впивались в стены, вытравливая из офиса остатки здравого смысла. Сакура впитывала этот шум, пытаясь вычислить ритм шагов того, кто когда-то сломал её жизнь. И вдруг тишину взорвал жуткий, нечеловеческий грохот. Это началось внезапно. Звук бьющегося пластика, треск дорогого дерева и глухие удары чего-то тяжелого о бронированное стекло. Самообладание Сакуры, бывшее эталоном для всего бюро, окончательно сдетонировало. Давление прошлого и липкий ужас настоящего разорвали её изнутри, превращая лед в раскаленную лаву. Весь отдел — Темари, Дейдара, Шикамару и оперативники — сорвались с мест. Сквозь матовые стеклянные перегородки они видели лишь хаотичное мелькание черного силуэта в облаке бумажной пыли и осколков. — Сакура! Открой! Это приказ здравого смысла, черт возьми! — крикнул Дейдара, исступленно дергая ручку, но электронный замок был заблокирован изнутри. Саске стоял впереди всех. Его лицо было бледным, как мрамор, а глаза горели темным, опасным пламенем. Он слушал, как внутри рушится мир, который она так долго и мучительно строила из уставов и протоколов. Когда раздался звук особенно мощного удара, от которого содрогнулась стена, Саске понял: время переговоров вышло. — Назад, — коротко бросил он, и в этом слове было столько холодной стали, что оперативники невольно отступили. Учиха не стал возиться с кодами. Он нанес один сокрушительный удар ногой в район замка. Дверь вылетела с мясом, с грохотом ударившись о стену и открывая путь в эпицентр безумия. Кабинет напоминал бойню. Документы кружили в воздухе, как хлопья черного снега, тяжелые папки с делами были разорваны в клочья. Сакура стояла в центре этого хаоса, тяжело дыша. Её черный жилет был расстегнут, галстук сбит набок, а розовые волосы окончательно растрепались, закрывая лицо. В порыве ярости она развернулась и с диким, надрывным криком ударила кулаком в огромную стеклянную доску, на которой были закреплены фотографии пяти жертв и карта города. Бронированное стекло, уже покрытое сеткой трещин после ночного разгрома в ванной, не выдержало. Оно осыпалось тысячей острых игл, полосуя её кожу. Кровь брызнула на лица мертвых девушек, заливая их застывшие, укоризненные глаза. Сакура медленно повернулась к дверям. Её правая рука, изрезанная в лоскуты и залитая свежей кровью, безжизненно повисла вдоль тела, а по пальцам на разоренный пол падали густые рубиновые капли. В её взгляде не было ничего от Командира — только звериный, первобытный оскал человека, доведенного до точки невозврата. — Если хоть кто-то... — прохрипела она, и этот звук заставил даже видавших виды штурмовиков попятиться. — Если хоть кто-то из вас сейчас посмеет переступить этот порог... он будет шестым на этой доске. Она сделала шаг вперед, наступая босыми ногами прямо на осколки стекла, не чувствуя боли. Её глаза, полные выжженной пустоты, встретились с глазами Саске. — Убирайтесь. Все. До десяти утра еще есть время. Сакура тяжело дышала, стоя посреди руин собственного кабинета. В облаке оседающей бумажной пыли её фигура казалась изломанной тенью. Она не собиралась сдаваться и не собиралась делать это дело личным — по крайней мере, официально. Для неё это всё ещё была работа, просто теперь она знала, что враг прячется в лабиринтах её собственного прошлого, в тех самых храмах, которые она прокляла десять лет назад. Она резко развернулась, собираясь выплеснуть остатки ярости на тех, кто посмел стать свидетелем её краха, но путь ей преградил Саске. Он нарушил её запрет, не дрогнув ни единым мускулом, и переступил порог, усыпанный битым стеклом. Хруст осколков под его дорогими туфлями прозвучал как вызов. Его присутствие в этот момент стало для Сакуры последней каплей, разрушившей плотину. Всё накопленное напряжение, весь ужас Киото и ледяной холод Гудзона вылились в один резкий, яяростный удар. Её кулак — разбитый, окровавленный, потерявший человеческий вид — нацелился прямо в лицо Учихи. Саске среагировал мгновенно, с той самой хищной грацией, которую она почувствовала ещё в «Инферно». Он перехватил её руку в воздухе, и звук столкновения плоти был сухим и коротким. Одним мощным, отточенным движением он заломил её израненную руку за спину и рывком бросил Сакуру на уцелевший край стола лицом вниз. Её щека прижалась к холодному дереву, пахнущему полиролью и её собственной кровью, а рука была намертво зафиксирована его стальной хваткой. — Темари! — рявкнул Саске, не оборачиваясь к застывшей толпе в дверях. — У вас здесь есть седативные? Успокоительное, транквилизаторы, что угодно! Живо! Сюда! Сакура забилась в его руках, как пойманная дикая кошка, попавшая в капкан. Её достоинство, её безупречный черный костюм-тройка, её статус неприкосновенного Командира — всё это больше не имело значения. Из её груди, охваченной пожаром, вырвался поток хриплых проклятий. Она кричала на японском, на латыни и на английском, выплескивая такую первобытную ярость, что её крики разносились эхом по всему управлению ФБР, затихая лишь на два этажа ниже, заставляя случайных прохожих оборачиваться. Весь отдел — Дейдара с побелевшим лицом, оперативники, аналитики — застыв в дверях, наблюдал эту жуткую, нуарную картину. Их железная леди, их Командир, прижатая к столу частным детективом, выкрикивала слова молитв и ругательств, от которых у опытных штурмовиков холодела кровь. Саске не обращал внимания на крики и удары её ног. Он стоял, навалившись на неё всем своим весом, надежно удерживая её тело, чтобы она не порезалась об острые осколки стеклянной доски, разбросанные по столу. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, но в глазах читалась мрачная, почти болезненная решимость. — Кричи, Харуно, — негромко произнес он ей на самое ухо, перекрывая её хрипы, пока она продолжала извиваться под его весом. — Выплескивай всё. Но из этого кабинета ты выйдешь только тогда, когда в твоей голове наступит тишина. Настоящая тишина, а не этот звон колокольчиков. Темари вбежала в кабинет с аптечкой в руках, её пальцы судорожно перебирали ампулы. Она видела, как Саске держит Сакуру, и понимала: если сейчас не вмешаться физически, Сакура просто уничтожит себя изнутри, сгорит в этом ритуальном пламени. — У меня есть сильный транквилизатор, — выдохнула Темари, лихорадочно наполняя шприц. — Саске, держи её крепче, я колю через одежду! Сакура в последний раз дернулась, выкрикнув имя: «Сасори!», и затихла, когда игла пробила ткань её пиджака. Действие препарата начинает действовать. Сакура медленно обмякает в руках Саске, её дыхание выравнивается, но глаза всё ещё приоткрыты. Сакура почувствовала, как сквозь плотную шерсть пиджака в плечо вошел холодный металл иглы. На мгновение её тело натянулось, как струна, готовая лопнуть, а затем яд спокойствия начал стремительно растекаться по венам, гася пожар ярости. Её сопротивление ослабло. Голова тяжело опустилась на столешницу, усыпанную бумажной пылью. Саске не разжимал хватки, пока не убедился, что она больше не причинит вреда ни себе, ни ему. Он медленно ослабил давление, позволяя ей перевернуться, но продолжал придерживать её за плечи, когда она бессильно откинулась назад. Её глаза, подведенные тенями усталости и размазанной тушью, полуоткрылись. В них больше не было звериного блеска — только затухающие угли сознания, тонущие в химическом тумане. Она с трудом сфокусировала взгляд на его лице, которое в полумраке кабинета казалось высеченным из гранита. — Учиха... — прохрипела она, и её пальцы слабо впились в его предплечье, пачкая белую сорочку остатками крови. — Когда я проснусь... я выпотрошу тебя за этот стол... Клянусь... я затяну на тебе «Петлю Истины»... Её голос сорвался на шепот, угроза прозвучала почти как признание. Но в следующую секунду её пальцы судорожно сжались на его рукаве, и в глазах мелькнул тот самый детский, первобытный ужас, который она прятала под маской Командира двенадцать лет. — Только не уходи... — выдохнула она, и по её щеке, испачканной в побелке и крови, скатилась одинокая слеза. — Не оставляй меня... в «Обители»... Там слишком много тумана... Саске, там... там звонят колокольчики... Она обмякла. Голова упала ему на грудь, и тяжелое, ритмичное дыхание спящего человека наполнило тишину разрушенного кабинета. Саске замер. Он сидел на краю стола, прижимая к себе женщину, которая только что обещала его убить и молила о защите в одном предложении. Весь отдел стоял в дверях, не решаясь даже дыхнуть. Темари медленно опустила пустой шприц, а Дейдара, увидев, как Сакура затихла в руках Учихи, отвернулся к стене, сжимая кулаки до хруста. — Темари, — голос Саске был сухим и холодным, но в нем слышалась сталь, не допускающая возражений. — Убери людей. Вызови клининг, пусть выметут это стекло. И заприте дверь снаружи. Я остаюсь здесь. — Саске, ей нужна больница, — тихо возразила Темари, хотя знала, что он прав. — Ей нужно, чтобы, когда она открыла глаза, вокруг не было белого тумана, — отрезал Саске. — Выполняй. И отправь Шикамару в Колумбийский. Если шестая жертва в библиотеке, пусть ищут красную нить в отделе классической литературы. Данте. «Божественная комедия». Он поднял Сакуру на руки, как сломленную куклу, и перенес её на кожаный диван в углу, единственный уцелевший предмет мебели. Накрыв её своим темным пиджаком, он сел рядом в кресло, положив «Глок» на колени. В кабинете воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, пропитанная запахом меди, озона и дорогих духов, разбитых вдребезги. В.разрушенном помещении стояли только Темари, Дейдара и Шикамару. Повсюду валялись клочья распотрошенных дел, острые как бритва осколки и бурые брызги крови, застывшие на черном дереве стола. — Мы не можем просто так это оставить, — хрипло произнес Дейдара, оглядывая хаос. Его голос надломился. — Она сошла с ума не из-за усталости. Это не нервный срыв, это... детонация. Темари молча начала собирать разбросанные листы, её движения были механическими, аналитик внутри неё отчаянно пытался зацепиться за логику. Её руки всё еще подрагивали после того, как она ввела транквилизатор в плечо подруги. Она подошла к опрокинутой корзине для мусора, которую Сакура в порыве ярости пнула так, что та вылетела в дальний угол. Среди скомканных черновиков и пустых кофейных стаканчиков Темари заметила нечто инородное. Это был не обычный лист из блокнота ФБР. Это был старый, пожелтевший от времени конверт из плотной рисовой бумаги, который Сакура, видимо, пыталась уничтожить в приступе паники, но в итоге просто скомкала и выбросила в самый разгар своего безумия. — Эй, смотрите... — Темари аккуратно, кончиками пальцев, расправила листок. Дейдара и Шикамару подошли ближе, их тени вытянулись на разоренном полу. Внутри конверта лежала старая, потертая фотография с неровными краями. На снимке была запечатлена совсем юная Сакура, лет двенадцати, в традиционном японском кимоно нежно-розового цвета — цвета весенней вишни, которая еще не знала холода. Она сидела на татами, низко опустив голову, покорная и тихая. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а в широко раскрытых глазах застыл немой, парализующий ужас. Но самое жуткое было не это. На её хрупких плечах, властно и уверенно, лежали большие, мозолистые руки взрослого мужчины. Лица мужчины не было видно — оно осталось за кадром, намеренно обрезанное, — но от этих рук веяло такой сокрушительной силой и абсолютным, ледяным контролем, что у Темари перехватило дыхание. — Боже... — прошептала Темари, прижимая ладонь к губам. — Это... это её Учитель? Тот самый «жрец» из Киото? Сасори? Шикамару взял фотографию и перевернул её. На обратной стороне, безупречным каллиграфическим почерком, свежей тушью было выведено число: — «十三» (Jūsan) — «XIII», — тихо произнес Шикамару, и его голос прозвучал как удар колокола. — Тринадцать. — Что это значит? — Дейдара в ужасе перевел взгляд с фото на карту города, залитую кровью. — Это значит, что Сакура — финальная цель, — Шикамару помрачнел, его мозг мгновенно выстроил недостающее звено в этой кровавой цепи. — Пять девушек уже мертвы. Пять «сосудов беззакония». Осталось семь. Убийца будет методично, одного за другим, уничтожать тех, кто олицетворяет грехи родителей, пока не доберется до вершины. Сакура — это «тринадцатый узел». Последний аккорд его симфонии очищения. Она — венец его работы. Дейдара в бессильной ярости ударил кулаком по стене, обдирая кожу. — Этот ублюдок... он прислал ей это прямо сюда, в логово закона. Он заставил её смотреть на этот снимок и понимать, что каждый следующий труп — это просто обратный отсчет до её собственной казни. Она час слушала ту молитву, зная, что она — тринадцатая. Что она приглашена на собственные похороны. Темари посмотрела на часы. Было уже одиннадцать вечера. Он назначил её главной жертвой, «чистым шелком», который должен окраситься в красный. И теперь семь невинных жизней стоят между ней и её приговором из прошлого. Темари, Дейдара и Шикамару молча стояли над разорванным конвертом в свете мигающих ламп. Они решили не поднимать шум — в ФБР слишком много ушей, а Сакура теперь была не просто Командиром. Она была живой мишенью под номером «XIII», и время для неё начало течь вспять. Темари, Дейдара и Шикамару замерли, осознав, что они не одни. В дальнем углу кабинета, на кожаном диване, укрытая темным пиджаком, спала Сакура. Её дыхание было тяжелым, прерывистым, а израненные руки покоились поверх шерстяной ткани. А в кресле прямо напротив неё, в тени, которую не разгонял свет из коридора, сидел Саске. Он не шелохнулся, когда дверь вылетела с петель, не издал ни звука, пока они обыскивали кабинет. Его «Глок» лежал на коленях, а холодный взгляд был прикован к пожелтевшему снимку в руках Шикамару. — Дайте сюда, — голос Саске прорезал тишину, как лезвие бритвы. Он поднялся, и его тень накрыла спящую Сакуру. Шикамару молча протянул фотографию. Учиха всмотрелся в изображение маленькой майко и огромных рук на её плечах. Его челюсти сжались так, что послышался скрип. — Значит, «Тринадцатая», — почти шепотом произнес он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в криках Сакуры часом ранее. — Сасори играет в бога. Но он забыл, что в Нью-Йорке другие правила. Саске перевернул фото, коснувшись пальцем туши «XIII». — Темари, — Саске не отводил взгляда от Сакуры, — ты сказала, что она разваливается. Ты права. Но она — единственный ключ к его следующему шагу. Если шестая жертва в Колумбийском университете, вы едете туда сейчас. Дейдара, ты обеспечиваешь прикрытие. Шикамару — координация. — А ты? — Дейдара шагнул вперед, его глаза горели подозрительностью. — Оставишь её здесь одну? После того, что мы нашли? — Она не будет одна, — Саске убрал фотографию во внутренний карман своего жилета. — Я увожу её отсюда. В здание ФБР уже залезли, прислав этот конверт. Здесь нет безопасности. Сакура во сне внезапно вскрикнула — коротко, задавленно — и её пальцы судорожно вцепились в его пиджак, которым она была укрыта. Саске мгновенно опустился на край дивана, накрывая её ладонь своей. Его прикосновение было жестким, но уверенным. Тремор Сакуры начал медленно утихать. — Езжайте, — бросил Саске отделу. — Если в библиотеке будет труп, мне нужен полный отчет через час. И ищите связь с Сасори. Любую зацепку из Киото десятилетней давности. Темари кивнула, понимая, что сейчас спорить с Учихой — терять драгоценное время. Она схватила свою куртку и потянула Дейдару к выходу. Шикамару на мгновение задержался в дверях, глядя на Саске. — Учиха, — тихо позвал он. — Если она — тринадцатая, то он не убьет её раньше времени. Ему нужно, чтобы она видела гибель остальных семерых. Это его способ «подготовить» её к финалу. Не дай ей смотреть на эти тела. Дверь тихо закрылась. В разрушенном кабинете ФБР снова воцарился нуарный полумрак, нарушаемый только приглушенным рокотом ночного Нью-Йорка за окном. Саске сидел в тишине, неподвижный, как изваяние, охраняя сон женщины, которая была помечена смертью. Он смотрел на её изрезанные руки и понимал: Сасори не просто играет. Он превращает её жизнь в алтарь.