Тёмные воды

Спустя несколько часов обстановка сменилась. Теперь в пентхаусе Саске, расположенном в одном из тех молчаливых, зеркальных небоскребов у Центрального парка, царила мертвая, почти склепная тишина. Огромные панорамные окна впускали внутрь холодную синеву глубоких сумерек, превращая гостиную в декорацию к фильму о бесконечном одиночестве. Сакура пришла в себя на огромной кровати, застеленной тяжелым темно-серым шелком. В голове гудело, словно по черепу били железным молотом — предсказуемый побочный эффект лошадиной дозы транквилизатора, который ввела Темари. Воздух в квартире был стерильным, ледяным, с едва уловимым ароматом дорогого виски и сандала — личным запахом Учихи, который теперь пропитал и её кожу. Саске рядом не было. Она попыталась пошевелиться, и мир тут же качнулся, уходя из-под ног. Тело было ватным, чужим, а руки... руки отозвались такой острой, пульсирующей болью, что Сакура невольно стиснула зубы до хруста. Каждое микродвижение израненных пальцев прошибало электрическим током до самого локтя. Она посмотрела на свои ладони: Саске перебинтовал их заново, пока она была в беспамятстве — чисто, профессионально, с той самой дотошностью, с которой он изучал улики. Но свежие бинты уже начали пропитываться сукровицей, расцветая алыми пятнами. — Черт... — прохрипела она, и её голос был похож на шелест сухих листьев на могильной плите. На ватных, подкашивающихся ногах она сползла с кровати. Шаткой походкой, придерживаясь ладонью за холодную сталь стен, Сакура вышла в гостиную. Квартира Учихи была образцом жестокого минимализма: сталь, стекло и глубокие, живые тени. В горле пересохло, словно она наглоталась пепла из Киото, но единственное, чего она сейчас хотела до безумия — это почувствовать горький вкус табака. Это было единственное, что могло вернуть ей ощущение реальности, выжечь из легких запах речной тины и ладана. Она увидела на кухонном острове пепельницу из тяжелого обсидиана и рядом — пачку сигарет с серебряной зажигалкой. Саске словно знал, что она первым делом направится именно туда. Дрожащими, забинтованными пальцами она вцепилась в пачку. Боль была невыносимой, но Сакура упрямо вытащила одну сигарету. Щелчок зажигалки показался в пустой квартире оглушительным. Она жадно затянулась, прислонившись спиной к холодной столешнице, и закрыла глаза. В этот момент в глубине квартиры послышался негромкий звук — тихий лязг металла. Сакура замерла, не выпуская сигарету изо рта. В полумраке коридора показался Саске. Он остановился, глядя на неё. Его взгляд скользнул по её бледности, по окровавленным бинтам и остановился на огоньке сигареты. — Очнулась, — констатировал он низким, вибрирующим голосом. — Я думал, химия продержит тебя до утра. Сакура стояла, прислонившись к холодному кухонному острову, и жадно вдыхала табачный дым, чувствуя, как никотин немного усмиряет дрожь в коленях. В полумраке квартиры Саске казался лишь массивной тенью, но когда он подошел ближе, свет от окон выхватил детали: на нем была черная рубашка, а поверх неё — кожаная кобура, охватывающая широкие плечи. Жесткие ремни отчетливо выделялись на ткани, подчеркивая готовность к действию в любую секунду. Он не стал читать нотаций. Не стал спрашивать, как она себя чувствует. Саске просто подошел вплотную и молча обнял её. Сакура на мгновение замерла, сигарета в её пальцах задрожала, пуская тонкую струйку сизого дыма, но затем она с тихим, надрывным выдохом буквально рухнула в его объятия. Она уткнулась лицом в его грудь, ощущая сквозь тонкую ткань черной рубашки тепло его тела и жесткую, пахнущую новой кожей портупею под щекой. В этом безумном, вывернутом наизнанку мире, это было единственное безопасное место во всем проклятом Нью-Йорке. Она вжалась в него так сильно, будто пыталась слиться, исчезнуть, раствориться в его личном аромате сандала, табака и холодной стали. Здесь, в стерильной тишине его пентхауса, на мгновение замолкли и ледяной плеск Гудзона, и её собственные хриплые крики в управлении, и тот жуткий, вкрадчивый шепот на латыни. Сакура еще не знала, что Темари и Дейдара уже нашли ту самую скомканную фотографию в мусорной корзине её кабинета. Она не знала, что её команда уже видит на обороте кровавое число «XIII». Для неё этот секрет всё еще был непосильной, разрывающей внутренности ношей, которую она несла в одиночку, как и знание о том, что жрец пробрался в её ванную, оставив след алой помады на зеркале. Саске обхватил её руками, его широкие ладони легли на её лопатки, надежно фиксируя, почти физически отгораживая её от теней Киото. Он чувствовал, как её всё еще мелко лихорадит под его пальцами, как бешено и неритмично бьется её сердце — словно пойманная птица, в кровь сбивающая крылья о прутья клетки. — Просто дыши, — негромко произнес он, и его низкий голос отозвался глубокой вибрацией в грудной клетке, прямо под её ухом. — Здесь никого нет. Только ты и я. И стены, которые я контролирую. Сакура закрыла глаза, позволяя себе эту секундную слабость, которая стоила дороже всей её карьеры. Она чувствовала к нему не просто благодарность — это была болезненная, нуарная привязанность двух людей, привыкших жить в темноте. Саске был единственным, кто видел её не как «Командира Харуно», а как сломленную «тринадцатую», и не отвернулся. Она не хотела сейчас думать о тринадцати узлах. Не хотела представлять, как Сасори медленно нарезает петли из её прошлого. Она просто впивалась забинтованными пальцами в его рубашку, игнорируя вспышки боли в изрезанных ладонях, и молилась, чтобы эта химия транквилизаторов и его близости никогда не заканчивалась. Они стояли так несколько минут в полной, вакуумной тишине пентхауса. Саске медленно отстранился, его руки всё еще тяжело лежали на её плечах, удерживая её в реальности. Он хотел заглянуть ей в глаза, убедиться, что химия транквилизаторов окончательно вытеснила из её сознания белый туман Киото, но его взгляд случайно скользнул по её шее. Алый галстук, который она так и не сняла после ночного кошмара у Гудзона, немного съехал в сторону, обнажая бледную кожу. Саске нахмурился, его зрачки сузились, фиксируя аномалию. Он осторожно, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев её шеи и медленно развязал узел галстука. Шелковая ткань послушно соскользнула вниз, открывая то, что скрывалось под ней всё это время. Вокруг шеи Сакуры была затянута тонкая, как человеческий волос, красная шелковая нить. Она была повязана тем самым сложным, ритуальным узлом, который невозможно развязать, не зная секрета — «Петлей Истины», которую они видели на телах мертвых девушек. Оба застыли. В квартире воцарился такой глубокий, нуарный ступор, что, казалось, само время остановилось, задохнувшись в этом ледяном минимализме стали и стекла. Сакура смотрела на своё смутное отражение в темном панорамном окне и не верила своим глазам. Она не чувствовала этой нити. Она не помнила, как и когда она там оказалась. Это значило только одно: Сасори был достаточно близко, чтобы коснуться её горла. Он мог убить её в любой момент — пока она в трансе разгребала ил в Гудзоне, пока она металась в беспамятстве в машине скорой помощи или пока стояла в оцепенении, сжимая в руке золотой колокольчик. Он был тенью за её спиной, вдыхая запах её страха. — Шестой узел, — прошептала она, и её голос надломился, превращаясь в хриплый шелест. — Он уже надел его на меня. Я — не просто свидетель, Саске. Я — его живой черновик. Саске резко дернул её на себя, сокращая расстояние до минимума. Его лицо превратилось в каменную маску, а глаза потемнели от той самой разрушительной ярости, которую он обычно держал под замком. — Когда это произошло? — его голос был тихим, вибрирующим от напряжения, в нем слышалась неприкрытая угроза всему миру, который посмел допустить это. — Как он подошел к тебе настолько близко, что ты не почувствовала прикосновения? Сакура медленно подняла на него взгляд. Первобытный шок прошел, выгорая в её жилах, уступая место ледяной, расчетливой решимости Командира, который понял, что отступать больше некуда. Она перехватила его руку, сжимая его пальцы своими забинтованными ладонями, пачкая его кожу свежей сукровицей. — Это неважно, Саске, — отрезала она, и в её глазах снова вспыхнул тот опасный огонь, который он видел в управлении. — Важно то, что узел затянут не до конца. Это приглашение. Он хочет, чтобы я сама пришла к шестому алтарю и принесла ему этот шелк. В Колумбийский университет. Она потянулась к обсидиановой пепельнице, затушила окурок и, превозмогая пульсирующую боль в руках, начала застегивать пуговицы своего черного жилета. — Если он пометил меня, значит, время игр закончилось. Шестая жертва — это только начало его финала. И если ты действительно хочешь мне помочь, Учиха, то прекрати смотреть на меня как на покойницу. Бери свой «Глок». Мы едем в библиотеку. — Никому, Саске. Слышишь? Ни одной живой душе, — прошептала Сакура, и в её голосе, обычно стальном, прорезалась отчаянная мольба. — Если в бюро узнают, что я под прицелом, если они увидят эту нить — меня отстранят в ту же секунду. Я стану «пострадавшей», «объектом номер тринадцать», а не Командиром. Я потеряю право на возмездие. Они стояли друг напротив друга в холодном полумраке пентхауса — два человека, окончательно скованные одной нуарной тайной. Саске понимал, что она права. В ФБР её сожрут, если узнают о такой степени уязвимости. Чтобы выжить и дойти до Сасори, она должна оставаться «железной леди», идеальным механизмом правосудия, даже если внутри всё выжжено дотла и засыпано пеплом Киото. — Мы оставим это между нами, — Саске кивнул, его челюсти были сжаты до хруста, а в глазах отражались огни Нью-Йорка, похожие на искры пожара. — Ты вернешься в отдел так, будто ничего не случилось. Никто — ни Темари, ни Дейдара — не должен заподозрить, что охота открыта на тебя лично. Сакура судорожно поправила воротник, пытаясь скрыть красную нить под тканью жилета. Её лицо на глазах превращалось в непроницаемую маску, которую она оттачивала годами. Она сделала глубокий вдох, расправляя плечи, и посмотрела на Саске тем самым тяжелым взглядом, которым обычно подписывала смертные приговоры преступникам. — С этого момента мы работаем вдвоем. У нас есть семь жизней, семь невинных девушек, чтобы остановить его до того, как он затянет этот узел окончательно. Саске не стал ждать её дальнейших объяснений и не стал слушать доводы о протоколах. Его рука, жесткая и уверенная, рванулась к её горлу. Он подцепил пальцем тонкую алую нить, которая казалась живым паразитом на её бледной коже, и одним резким, беспощадным движением сорвал её. Шелк на мгновение впился в плоть, оставляя тонкую, кровоточащую царапину, прежде чем лопнуть, но Саске было плевать на правила «сохранения улик». Он отбросил этот символ чужого контроля в сторону, как ядовитую змею. В следующую секунду он рывком притянул Сакуру к себе, лишая её пространства для маневра. Его губы накрыли её губы в поцелуе — яростном, собственническом, пропитанном вкусом табака, виски и общего отчаяния. Это не было актом нежности. Это была попытка выжечь из её памяти всё: и монотонные молитвы на латыни, и маслянистый холод Гудзона, и удушающие тени Киото. Он заменял чужую метку своей собственной. Он подхватил её под бедра и одним мощным, властным движением посадил на холодную поверхность кухонного острова, среди обсидиановых пепельниц и стали. Сакура ахнула, вцепляясь забинтованными руками в его плечи, пачкая его черную рубашку свежими пятнами сукровицы. Боль в ладонях вспыхнула с новой, ослепляющей силой, прошибая нервы, но она лишь сильнее прижала его к себе, отвечая на поцелуй с той же первобытной жаждой выжившего. Она чувствовала под ладонями жесткие ремни его кобуры, ощущала холод стали его оружия и неистовый жар его тела, который пробивался сквозь тонкую ткань рубашки. В этот короткий, украденный у смерти момент Сасори перестал быть единственным, кто имел над ней власть. Его призрачный шепот и запах ладана отступили перед грубой, осязаемой реальностью Учихи. Саске втиснулся между её коленей, сминая пальцами дорогую ткань её брюк, прижимая её к себе так плотно, что она кожей чувствовала каждый изгиб его портупеи. Его дыхание обжигало её шею, там, где секунду назад была красная нить, а руки, скользнувшие к её затылку, намертво удерживали её голову, не давая отстраниться ни на миллиметр. Это было не объятие — это был захват, фиксация, единственный способ удержать её в мире живых. В этой стерильной квартире, на фоне холодной панорамы ночного Нью-Йорка, они казались единственными живыми существами в городе призраков. Для Сакуры этот поцелуй стал единственным способом не сойти с ума, не провалиться обратно в белый туман Киото. Она чувствовала его сокрушительную силу, его подавленный гнев и его абсолютную защиту. Саске буквально впитывал её страх, выжигая его своим присутствием, заменяя ритуальную боль человеческой страстью. Она чувствовала, как его сердце бьется о её грудную клетку — тяжелые, ровные, властные удары, отсчитывающие время до начала их общей охоты. Он не отпускал её, продолжая целовать так, будто от этого зависела их общая жизнь, будто каждый вдох был объявлением войны невидимому жрецу. Это был их договор без слов, скрепленный кровью на её бинтах: он не отдаст её Сасори, даже если ему придется сжечь весь этот город дотла, превратив Манхэттен в погребальный костер. — Ты не умрешь, Харуно, — прорычал он ей в самые губы, на секунду прервав поцелуй, чтобы тут же снова впиться в них с еще большей яростью. — Я не позволю ему даже коснуться тебя снова. Ты — мой Свидетель, а не его Жертва. Сакура выгнулась в его руках, отвечая на этот рык тихим стоном, в котором смешались боль в ладонях и пробуждающаяся жизнь. Она больше не была «номером тринадцать». Она была женщиной, которая нашла своего палача, готового убить за неё любого бога. Ночь в пентхаусе Саске тянулась густым, маслянистым киселем. После вспышки яростной страсти на кухонном острове, которая выжгла остатки химического оцепенения, Сакура провалилась в глубокий, болезненный сон прямо в объятиях Учихи. Саске не спал. Он сидел, откинув голову на спинку дивана, и смотрел в темноту панорамного окна, в котором отражались холодные огни города. Его рука по-прежнему собственнически лежала на её плече, чувствуя каждый вздох. Сон Сакуры начался с запаха — густого, приторного аромата пудры из рисовой муки и воска, которым натирают столетние полы в старых ориях Киото. Ей снова двенадцать. Она стоит на коленях в маленькой, залитой мертвенным лунным светом комнате. На ней тяжелое ученическое кимоно, а пояс оби затянут так туго, что каждый вдох кажется маленькой победой над смертью. За раздвижной ширмой слышен шепот и шуршание шелка. Это ночь её инициации — момент, когда она перестает быть просто ребенком и становится частью древнего, жестокого мира теней. В комнату входит Он. Сасори. Сакура во сне не видит его лица — только очертания высокой, хищной фигуры в темном кимоно и его руки. Те самые руки с фотографии: сильные, с длинными, чуткими пальцами, которые кажутся ей во сне стальными тисками. — Подними голову, маленькая вишня, — его голос звучит не как приказ, а как низкая вибрация самой пустоты. Она подчиняется. В зеркале напротив она видит свое отражение: лицо густо забелено, губы выкрашены в ярко-алый цвет, напоминающий свежую рану, но глаза... в них плещется первобытный, парализующий ужас. Она знает, что сейчас произойдет. Это не просто «мизу-агэ», о котором она сухо докладывала в бюро — в её сне это ритуал жертвоприношения плоти. Он медленно достает из складок кимоно золотой колокольчик. ДЗИНЬ. Звук пронзает её насквозь, отдаваясь болью в позвоночнике. Учитель подходит сзади и кладет ледяные ладони ей на плечи. Его прикосновение обжигает холодом, пробирая до самых костей. Он начинает развязывать её оби, и тяжелая парчовая ткань падает на татами с глухим стуком, обнажая её беззащитную, бледную спину. — Истинная гейша рождается через боль и абсолютное подчинение, — шепчет он ей в самое ухо, обжигая кожу дыханием, пахнущим сандалом. — Твое тело больше не принадлежит тебе, Сакура-чан. Теперь оно — карта моих желаний. Мой холст. Он берет ту самую красную шелковую нить. Сакура чувствует, как он начинает связывать её запястья за спиной. Он делает это медленно, с садистской, почти божественной нежностью. Первый узел. Второй. Третий. Каждая петля впивается в кожу, заставляя её беззвучно открывать рот в крике, но голос пропадает, утопая в звоне колокольчика. Она может только смотреть в зеркало, как этот человек методично превращает её в живое, связанное произведение искусства Шибари. В зеркале она видит, как за его спиной медленно раздвигается стена, и там, в непроглядной темноте храма, стоят десятки безмолвных людей в масках демонов Хання. Они молча наблюдают за её позором. — Последний узел, Сакура, — говорит Он. Он наклоняется, и она чувствует металл его взгляда на своей шее. Он затягивает алую нить вокруг её горла — ту самую, которую Саске только что сорвал в реальности. Она начинает задыхаться, мир в глазах темнеет, алые губы в зеркале кажутся глубоким разрезом. В этот момент она видит его глаза в отражении — холодные, пустые, в которых полыхает безумный, извращенный фанатизм «Очищения». — Теперь ты готова стать тринадцатой. Моей венчальной жертвой. В этот момент петля затягивается до хруста, и Сакура просыпается с беззвучным, рвущим легкие криком в гостиной Саске. Она резко садится, хватаясь за горло, чувствуя фантомную боль от шелка и тяжесть его пиджака на плечах. Саске мгновенно оказывается рядом, перехватывая её дрожащие руки. — Дыши, Харуно! — его голос, жесткий и реальный, вырывает её из Киото. — Ты здесь. Со мной. Утро в штаб-квартире ФБР началось с пугающего, почти стерильного порядка. Кабинет Командира Харуно был идеально убран: разбитое бронированное стекло заменено, разорванные документы рассортированы и подшиты, а следы крови на дубовом полу тщательно вытравлены едкими химикатами. Запах хлора и новой полироли вытеснил нуарный аромат виски и старого табака. Сакура вошла в зал заседаний ровно в десять. На ней был новый костюм-тройка из тяжелой угольно-черной шерсти, белоснежная накрахмаленная рубашка и идеально завязанный алый галстук, который плотным узлом перехватывал горло, полностью скрывая шею и тонкую царапину от сорванной Саске нити. Её лицо, тщательно проработанное макияжем, напоминало фарфоровую маску майко — ни тени усталости, ни намека на ночной кошмар в пентхаусе Учихи. Она встала во главе стола, сложив забинтованные руки перед собой в замок. Свежие бинты скрывали порезы, но костяшки всё еще отчетливо проступали под тканью. — Прежде чем мы начнем, — её голос был чистым и холодным, как лед на дне Гудзона, — я приношу свои извинения за вчерашний инцидент. Переутомление и личные триггеры не оправдывают непрофессионализм. Этого больше не повторится. Забыли и работаем дальше. В зале повисла тяжелая тишина. Темари и Дейдара обменялись короткими, тревожными взглядами. Они чувствовали в карманах ту самую фотографию из Киото, найденную в мусоре, но, помня о стальной воле своего босса, не проронили ни слова. Саске сидел в углу, откинувшись на спинку стула. Его взгляд из-под полуопущенных век был прикован к её алому галстуку. Он единственный знал, что под этой тканью больше нет красного шелка Сасори, но остался его фантомный след. Сакура подошла к обновленной интерактивной доске. — Шестая цель, — она вывела на экран фотографию молодой девушки с интеллектуальным взглядом. — Элисон Вэнс. 20 лет. Дочь верховного судьи штата. Учится на факультете классической филологии в Колумбийском университете. Сакура обвела портрет резким красным кругом. — Она идеально подходит под типаж «Очищения». Все предыдущие жертвы олицетворяли определенные аспекты чистоты. Элисон — это Разум. Она изучает мертвые языки: латынь и санскрит. Она умна, дисциплинирована и, по данным наружного наблюдения, недавно начала посещать факультатив по восточной философии. Сакура повернулась к отделу, и её глаза сузились до щелок. — Убийца считает, что Разум без веры — это порок, требующий исправления. Он свяжет её знаниями, которые она так боготворит. Ритуал шестой жертвы в каноне «Обители Белого Тумана» всегда связан с «отсечением ложных истин». Если мы не успеем до заката, её найдут в библиотеке университета. В коконе из красных нитей. Она сделала паузу, и на мгновение её забинтованная рука, лежащая на столе, едва заметно дрогнула — эхо ночного тремора. — Шестая жертва — это экватор. После неё ритуал станет необратимым. Шикамару, бери группу захвата и оцепляй кампус. Темари, пробей всех приглашенных лекторов по востоковедению за последний семестр. Саске... Она посмотрела прямо на Учиху. В этом официальном взгляде была безмолвная, отчаянная мольба, которую не считал никто, кроме него: «Не дай мне снова увидеть это зеркало». — Саске, ты идешь со мной в архив университета. Мы должны найти то, что она заказывала в спецхране в последнюю неделю. Выдвигаемся. Отдел пришел в движение. Сакура вышла из зала первой, её каблуки выбивали дробь по линолеуму, но в коридоре её догнал Дейдара. Он резко перехватил её за локоть, увлекая в нишу за кофейным автоматом. Сакура остановилась, глядя на него сверху вниз. Холодный свет люминесцентных ламп обнажал каждую пору на её бледном лице. Дейдара сделал шаг ближе, понизив голос до едва различимого, опасного шепота: — Сакура, мы нашли конверт. И ту фотографию... из окия. Там число «тринадцать», Харуно. Мы не идиоты, мы всё поняли. Почему ты молчишь? Он же методично убивает этих девочек, чтобы в конце затянуть тринадцатый узел на тебе. Ты — его финал, Сакура. Его «венчальная жертва». Сакура медленно высвободила локоть. Сакура почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она быстро глянула в сторону — Саске стоял в нескольких метрах у лифта, проверяя обойму своего «Глока». Его движения были отточенными, механическими. Он уже видел ту фотографию в кабинете, он знал про красную нить на её шее и проклятый колокольчик, но он всё еще не знал всей глубины пророчества «Тринадцатого узла». Он не знал, что для Сасори она — не просто цель, а финальный аккорд, венчающий гору трупов. — Замолчи, — так же тихо, но с нескрываемой угрозой ответила Сакура. Её голос вибрировал от запредельного напряжения, готового в любой момент перерасти в крик. — Ни слова больше. Особенно ему про «число завершения». — Но Сакура, он должен понимать масштаб! — Дейдара искренне переживал, его пальцы нервно сжимали край куртки, а в глазах читалось отчаяние. — Если ты — тринадцатая, то он не остановится, пока не вырежет всех, кто стоит между вами! — Если он узнает, что я — живой таймер этого ритуала, он запрёт меня в бункере под охраной и пойдёт зачищать город в одиночку, — она впилась взглядом в Дейдару, сокращая дистанцию до опасного минимума. — А мне нужно, чтобы он был моей тенью в поле, моим оружием, а не тюремщиком. Послушай меня внимательно. Если вы с Темари проболтаетесь о деталях того, что на обороте фото, я отстраню вас обоих за нарушение субординации. Это прямой приказ. Спрячьте этот конверт в сейф и забудьте о цифрах. Для всех я — охотник. Понял? Дейдара тяжело сглотнул, видя в её глазах не просто решимость Командира, а смертную тоску человека, который уже примерил свой саван, но намерен успеть выстрелить первым. — Понял, Командир, — хмуро ответил он, отступая на шаг в тень кофейного автомата. — Но помни: тринадцать — это не просто число. Это приговор. В этот момент Саске подошел к ним. Его острый, хищный взгляд скользнул по лицу Дейдары, подмечая его бледность, а затем тяжело задержался на Сакуре. Он мгновенно почувствовал изменение атмосферы, учуял запах новой, еще более горькой тайны, которая только что легла слоем поверх старых шрамов. Сакура уже взяла себя в руки, поправляя безупречный манжет черного пиджака. — Лифт ждет, Харуно, — негромко произнес Саске. Его голос был лишен эмоций, но рука, коснувшаяся её плеча, была напряжена. — Оставь Дейдару. У него есть работа в кампусе. У нас — в архиве. Они зашли в кабину лифта. Двери сомкнулись с тяжелым, нуарным лязгом, отрезая их от остального мира. Сакура прислонилась спиной к зеркальной стене, глядя на свое отражение. Под безупречным алым галстуком пульсировала царапина от сорванной нити. Лифт замер. В замкнутом пространстве кабины установилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом вентиляции и прерывистым дыханием Сакуры. Саске стоял неподвижно, заблокировав выход. Его взгляд, тяжелый и проницательный, впивался в её лицо, словно скальпель хирурга. Он знал. Он видел эту цифру «XIII» еще в кабинете, когда забирал фотографию из рук Шикамару. Он считал этот код раньше, чем она успела осознать его масштаб. Но сейчас ему не нужны были факты — ему нужно было увидеть, осталась ли в ней хоть капля доверия к нему, или она окончательно замуровала себя в склепе своего статуса. — О чем вы шептались? — повторил Саске. Его голос был низким, вибрирующим, лишенным всякого сочувствия. — Я видел это фото, Сакура. Я видел руки твоего Сасори на твоих плечах. Что Дейдара нашел на обороте, о чем ты просила его молчать? Сакура сжала челюсти так, что зубы скрипнули. Она смотрела на него, на его безупречную черную рубашку, на холодный блеск его глаз, и чувствовала, как внутри неё сталкиваются две тектонические плиты: приказ Командира и крик жертвы. — Ты нажал не ту кнопку, Учиха, — выцедила она, пытаясь вернуть голосу ледяную уверенность. — Мы теряем время. Элисон Вэнс сейчас в библиотеке, и если мы не... — Плевать на Элисон Вэнс, — отрезал Саске, делая шаг к ней. Пространство лифта сузилось до предела. — Ты просила Дейдару молчать о «тринадцатом узле». Ты просила его скрыть, что ты — финал этого ритуала. Ты всё еще пытаешься играть в «железную леди», когда на твоем горле уже затянута невидимая петля? Сакура резко вскинула голову, её глаза вспыхнули яростным, лихорадочным светом. Она больше не могла притворяться. — А что ты хочешь услышать, Саске?! — её голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния. — Что я — проклятая кукла, которую он растил для этого момента? Что каждая из этих пяти девочек умерла только потому, что он хотел доказать мне свою власть? Да, на обороте стоит «XIII». Я — число завершения. Я — тринадцатая жертва, его шедевр, его венчальный узел! Она рванула воротник своей белой рубашки, натягивая ткань так, что пуговица отлетела и со звоном ударилась о металлический пол. — Ты сорвал нить, но ты не сорвал клеймо! Он прислал мне это фото, чтобы я знала: счет пошел на убыль. И если я признаю это официально, если я дам слабину — я проиграю ему еще до того, как увижу его лицо. Так что да, я приказала им молчать. Потому что я Охотник, Саске. Я должна им быть. Саске смотрел на неё, на её вздымающуюся грудь, на тонкую царапину на шее. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков промелькнуло нечто, похожее на мрачное удовлетворение. Она не солгала. — Хорошо, — произнес он, и в его голосе внезапно исчезла агрессия, уступая место смертоносной решимости. — Ты хочешь быть Охотником? Будь им. Но запомни: охотник без тени долго не живет. Он медленно протянул руку и нажал кнопку первого этажа. Лифт дернулся и начал плавное снижение. — Ты — тринадцатая, Харуно. Это значит, что Сасори не убьет тебя, пока не закончит предыдущие семь узлов. Это дает нам преимущество. Мы будем использовать тебя как приманку, о которой он даже не подозревает. Мы не будем спасать тебя — мы будем выжигать его твоими руками. Двери лифта открылись в залитый светом холл управления. Сакура выпрямилась, одним резким движением поправляя воротник и алый галстук. Маска Командира снова была на месте, но теперь она знала: Саске — единственный, кто видит трещины в этом фарфоре, и единственный, кто не даст ей рассыпаться. Машина Саске неслась по забитым улицам Манхэттена в сторону Верхнего Вест-Сайда, разрезая густой городской смог, как хирургический скальпель. Сакура сидела на пассажирском сиденье, застыв в неподвижности, глядя перед собой на бесконечную ленту асфальта. Саске чувствовал исходящее от неё напряжение — оно было почти физическим, колючим и тяжелым, как статическое электричество перед разрушительной грозой. Он то и дело бросал на неё короткие, хищные взгляды, понимая, что в коридоре между ней и Дейдарой вскрылся еще один пласт их общего гнойника. Тишину в салоне, пропитанном запахом кожи и холодного кофе, разорвал резкий, сухой звук уведомления. Сакура вздрогнула, её забинтованные пальцы судорожно сжались, прежде чем она медленно достала телефон. На экране светилось сообщение с неопознанного номера. Всего одна фраза на латыни, выведенная холодным шрифтом: > «Sapientia prima est» (Мудрость — это первое). > И вложение — файл, который загружался целую вечность. Когда изображение проявилось, Сакура почувствовала, как её сердце пропустило удар, а в легких внезапно закончился кислород. На снимке была Элисон Вэнс. Она сидела в глубоком кожаном кресле в каком-то старом, полутемном архиве, заставленном стеллажами до самого потолка. Перед ней лежала раскрытая книга на санскрите, а на плечо девушки легла тень — длинная, костлявая тень чьей-то руки, пальцы которой подозрительно напоминали когти резчика по дереву. — Это она. Это Элисон, — голос Сакуры сорвался на хриплый шепот. — Фото сделано максимум пять минут назад. Эти витражи на заднем плане... Саске, это подвал восточного крыла библиотеки Лоу. Спецхран редких рукописей. Саске нажал на газ, и форсированный двигатель черного «Челленджера» взревел, бросая машину вперед через двойную сплошную. — Он играет с нами, — процедил Саске, сжимая руль так, что кожа его перчаток заскрипела под давлением. — Он дает тебе иллюзию шанса, Сакура. Но ты же понимаешь, что это ловушка, расставленная специально под твой тринадцатый номер? Сакура молча заблокировала телефон и убрала его в карман пиджака. Её взгляд стал абсолютно стальным. — В «Обители Белого Тумана» говорили: «Если хочешь развязать узел, ты должен стать частью веревки». Он заманивает меня в свой ритуал. Но он забыл, что я больше не та девочка с фотографии. Она потянулась к бардачку и достала запасную обойму, которую Саске оставил там специально для неё. Её пальцы в бинтах работали четко, почти не дрожа — ярость вытеснила тремор. — Саске, если мы войдем туда и я увижу его... — она сделала паузу, глядя на пролетающие мимо шпили Колумбийского университета. — Не давай мне говорить с ним. Просто стреляй. Через пять минут машина с визгом затормозила у величественных ступеней библиотеки Лоу Колумбийского университета. Сакура выскочила из салона еще до того, как «Челленджер» полностью замер. Она не ждала спецназ, не ждала оцепления Шикамару. В её висках пульсировало только одно: «Шестая. Разум не должен быть принесен в жертву». Они ворвались в здание. Внутри царило нуарное безмолвие, пахнущее столетней бумагой, холодным мрамором и пылью веков. Сакура на бегу сорвала с себя тяжелый пиджак, оставаясь в одной жилетке и рубашке с закатанными рукавами — ей нужна была свобода движений, чтобы снова не стать той скованной куклой из её кошмаров. — Вниз! Спецхран редких рукописей! — скомандовала она, и её голос эхом отразился от сводов. Они спустились по крутой винтовой лестнице в подвальное помещение, где свет был тусклым, а бесконечные ряды полок создавали лабиринт, в котором легко потерять рассудок. Сакура подняла пистолет Саске, её забинтованные пальцы плотно легли на холодную рукоять, игнорируя вспышки боли в ладонях. Внезапно из глубины архива, из-за глухих стеллажей, донесся тонкий, кристально чистый звук, разрезавший тишину, как лезвие. ДЗИНЬ. Сакура и Саске замерли, мгновенно прижавшись к стеллажам. Звук шел из-за массивной дубовой двери в самом конце коридора, над которой тускло мерцала лампа аварийного освещения. — Он там, — шепнула Сакура, и в её глазах Саске увидел отражение того самого «белого тумана». Она сделала знак «на счет три». Один... два... Саске выбил дверь сокрушительным ударом ноги, и они ворвались внутрь, держа периметр под прицелом. То, что они увидели в центре архива, заставило Сакуру похолодеть. Элисон Вэнс была жива, но она находилась в глубоком, медикаментозном трансе. Она сидела в том самом кожаном кресле из сообщения, её руки были привязаны к подлокотникам не грубыми веревками, а тонкими красными лентами, которые образовывали на её коже сложные, каллиграфические узлы — «Оковы Мысли». Её глаза были открыты, но расширенные зрачки не реагировали на свет фонарей. А за её спиной, в густой тени огромного книжного шкафа, стоял старый граммофон. Игла бежала по исцарапанной пластинке, и из медной трубы доносилась не музыка, а та самая монотонная молитва на латыни: «Vasa iniquitatis... Peccata...» Но Сасори нигде не было. Только открытое окно под самым потолком, через которое врывался ледяной осенний ветер, заставляя золотой колокольчик, подвешенный на красной нити прямо над головой Элисон, снова издать свой проклятый, гипнотический звук. — Сакура, стой! — резко крикнул Саске, заметив, что она в порыве профессионального долга бросилась к девушке. — На полу! Смотри под ноги! Сакура замерла в полушаге от кресла. Она увидела, что всё пространство вокруг Элисон усыпано вырванными страницами из санскритского трактата, который читала девушка. И страницы были выложены на полу в форме огромного, зловещего иероглифа «Грех». Двери архива с грохотом распахнулись, и в помещение ворвалась группа захвата во главе с Дейдарой и Темари. Оперативники в черной тактической экипировке мгновенно рассредоточились, беря пространство на мушку, но тут же замерли, пораженные ритуальной сценой. В центре этого мрачного зала, среди стеллажей и кружащейся бумажной пыли, Саске мертвой хваткой удерживал Сакуру за плечи, не давая ей переступить черту из страниц. Она не боролась и не кричала — она просто надломилась под тяжестью осознания. Её забинтованные руки снова были залиты свежей кровью, которая просачивалась сквозь марлю от напряжения и капала на пол, смешиваясь с черной каллиграфической тушью, которой был залит текст священных книг. Она смотрела на Элисон и видела в ней себя двенадцать лет назад. — Он не убил её... — прошептала Сакура, и её голос задрожал от ужаса. — Он оставил её мне. Как зеркало. Саске молча прижал её к себе, закрывая обзор своим телом, пока Темари вызывала медиков и саперов. На столе рядом с граммофоном лежал маленький резной нож для бумаги — подарок Сасори своей «тринадцатой» ученице. Сакура замерла, её рука, тянувшаяся к Элисон, безвольно повисла в воздухе. В этот момент рация на плече одного из спецназовцев ожила, и голос Шикамару, искаженный статикой и нескрываемым ужасом, заполнил подвал: — Командир... Саске... у нас код «Зеро». Береговая охрана только что выловила тело из Гудзона в районе 116-й стрит. Это Элисон Вэнс. Экспертиза подтвердила личность по стоматологической карте... Она мертва минимум три часа. В архиве воцарилась ледяная, склепная тишина. Все взгляды — Сакуры, Саске, Дейдары и Темари — медленно, с неописуемым ужасом переместились на девушку в кресле. Та, что сидела перед ними в коконе из красных нитей, медленно подняла голову. Её зрачки, до этого расширенные, начали сужаться, приобретая неестественный, стеклянный блеск. Она не была Элисон. Под слоем искусного грима и профессиональной пластики скрывалось совершенно другое лицо — лицо, лишенное эмоций, напоминающее маску куклы из театра Бунраку. — «И станет свидетель жертвой», — проскрипел голос из динамиков граммофона, но теперь это была не запись. Игла замерла, но звук продолжался. — Ты опоздала на три часа, Сакура. Шестой узел был затянут ещё в сумерках. Саске мгновенно рванул Сакуру на себя, закрывая её своим телом и вскидывая пистолет: — Назад! Всем назад! Это не человек! Но было поздно. «Элисон» медленно разомкнула губы, и из её рта выпал маленький золотой колокольчик. Он ударился о пол с чистым, звонким ДЗИНЬ, и в ту же секунду красные нити, тянущиеся к потолку, натянулись со звуком гитарной струны. — Ловушка! — крикнула Темари, хватая Дейдару за бронежилет. Стеллажи вокруг них начали содрогаться. Тысячи книг, веками копившие пыль и знания, стали падать, но не хаотично. Они были связаны между собой невидимой леской, образуя огромную, захлопывающуюся клетку. Сакура смотрела на «марионетку» в кресле и видела, как под кожей той начинают двигаться тонкие стальные стержни. Сасори не просто прислал убийцу — он прислал свое творение, механический ужас, запрограммированный на один единственный финал. Кукла в кресле протянула руку к Сакуре. Её пальцы, заканчивающиеся острыми резцами, щелкнули, имитируя движение ножниц. — Тринадцатая... — прошептала марионетка голосом Сасори. — Ты пришла развязать узел. Но ты лишь затянула его туже. Двери архива за их спинами захлопнулись, заблокированные стальными штырями, выскочившими из косяков. Подвал начал наполняться тем самым белым туманом, который Сакура видела во сне — густым, сладковатым газом, пахнущим сандалом и смертью. Белый туман, сладковатый и тяжелый, начал стелиться по полу, поглощая ботинки оперативников и корешки старинных фолиантов. Сакура почувствовала, как сознание предательски плывет, возвращая её в ту самую комнату в Киото, где воздух был таким же густым от благовоний и страха. — Саске, назад! Это зарин или производное зарина, смешанное с галлюциногеном! — крикнула Темари, пытаясь натянуть воротник куртки на нос. — Дейдара, двери заклинило наглухо, заряды не помогут, мы обрушим весь свод библиотеки на себя! Марионетка в кресле продолжала тянуть свои неестественно длинные пальцы к Сакуре. Её суставы щелкали, как затвор винтовки. В её руках, зажатая между деревянными фалангами, дрожала та самая фотография «XIII». Но теперь, под воздействием влажности и газа, на снимке проступил новый слой — поверх изображения маленькой Сакуры проявились кроваво-красные координаты и надпись на латыни: «Sanguis pro sapientia» — «Кровь за мудрость». Сакура поняла всё в одну секунду. Механизм не остановится. Марионетка — это не просто кукла, это замок. А ключом был её порядковый номер. — Саске, отпусти меня, — Сакура резко вырвалась из его хватки. Её голос был пугающе спокойным, лишенным эмоций Командира. Это был голос мастера Шибари, принимающего правила игры. — Харуно, нет! — Саске попытался перехватить её за талию, но Сакура уже сделала шаг в круг из вырванных страниц. — Это единственный способ, — она обернулась, и её лицо в тумане казалось призрачным. — Марионетка реагирует на вес и пульс. Система «Обители». Чтобы разомкнуть стальные засовы на дверях, в кресло должен сесть «правильный» объект. Седьмой зал... координаты на фото ведут в старую обсерваторию. Если вы не выйдете сейчас, мы все задохнемся здесь через две минуты. Она подошла к механическому ужасу вплотную. Марионетка замерла, её стеклянные глаза сфокусировались на Сакуре. Из грудной клетки куклы выскочил острый стальной шип — порт для сбора крови. — Сакура, это самоубийство! — Дейдара бросился к ней, но Шикамару удержал его за плечо, его лицо было серым от осознания неизбежного. — Она права. Это весы. Её жизнь за наши. Сакура медленно села в кресло, прямо поверх марионетки, чувствуя холод металла под собой. Красные ленты, до этого неподвижные, мгновенно ожили, обвивая её запястья и лодыжки, затягивая «Оковы Мысли». Стальной шип вошел в её предплечье, прямо сквозь бинты, и Сакура вскрикнула, запрокинув голову. По прозрачным трубкам, уходящим вглубь механизма, побежала яркая, густая кровь Командира ФБР. ДЗИНЬ. Сакура и Саске замерли, мгновенно прижавшись к стеллажам. Звук шел из-за массивной дубовой двери в самом конце коридора, над которой тускло мерцала лампа аварийного освещения. — Он там, — шепнула Сакура, и в её глазах Саске увидел отражение того самого «белого тумана». Она сделала знак «на счет три». Один... два... Саске выбил дверь сокрушительным ударом ноги, и они ворвались внутрь, держа периметр под прицелом. То, что они увидели в центре архива, заставило Сакуру похолодеть. Элисон Вэнс была жива, но она находилась в глубоком, медикаментозном трансе. Она сидела в том самом кожаном кресле из сообщения, её руки были привязаны к подлокотникам не грубыми веревками, а тонкими красными лентами, которые образовывали на её коже сложные, каллиграфические узлы — «Оковы Мысли». Её глаза были открыты, но расширенные зрачки не реагировали на свет фонарей. А за её спиной, в густой тени огромного книжного шкафа, стоял старый граммофон. Игла бежала по исцарапанной пластинке, и из медной трубы доносилась не музыка, а та самая монотонная молитва на латыни: «Vasa iniquitatis... Peccata...» Но Сасори нигде не было. Только открытое окно под самым потолком, через которое врывался ледяной осенний ветер, заставляя золотой колокольчик, подвешенный на красной нити прямо над головой Элисон, снова издать свой проклятый, гипнотический звук. — Сакура, стой! — резко крикнул Саске, заметив, что она в порыве профессионального долга бросилась к девушке. — На полу! Смотри под ноги! Сакура замерла в полушаге от кресла. Она увидела, что всё пространство вокруг Элисон усыпано вырванными страницами из санскритского трактата, который читала девушка. И страницы были выложены на полу в форме огромного, зловещего иероглифа «Грех». Двери архива с грохотом распахнулись, и в помещение ворвалась группа захвата во главе с Дейдарой и Темари. Оперативники в черной тактической экипировке мгновенно рассредоточились, беря пространство на мушку, но тут же замерли, пораженные ритуальной сценой. В центре этого мрачного зала, среди стеллажей и кружащейся бумажной пыли, Саске мертвой хваткой удерживал Сакуру за плечи, не давая ей переступить черту из страниц. Она не боролась и не кричала — она просто надломилась под тяжестью осознания. Её забинтованные руки снова были залиты свежей кровью, которая просачивалась сквозь марлю от напряжения и капала на пол, смешиваясь с черной каллиграфической тушью, которой был залит текст священных книг. Она смотрела на Элисон и видела в ней себя двенадцать лет назад. — Он не убил её... — прошептала Сакура, и её голос задрожал от ужаса. — Он оставил её мне. Как зеркало. Саске молча прижал её к себе, закрывая обзор своим телом, пока Темари вызывала медиков и саперов. На столе рядом с граммофоном лежал маленький резной нож для бумаги — подарок Сасори своей «тринадцатой» ученице. Сакура замерла, её рука, тянувшаяся к Элисон, безвольно повисла в воздухе. В этот момент рация на плече одного из спецназовцев ожила, и голос Шикамару, искаженный статикой и нескрываемым ужасом, заполнил подвал: — Командир... Саске... у нас код «Зеро». Береговая охрана только что выловила тело из Гудзона в районе 116-й стрит. Это Элисон Вэнс. Экспертиза подтвердила личность по стоматологической карте... Она мертва минимум три часа. В архиве воцарилась ледяная, склепная тишина. Все взгляды — Сакуры, Саске, Дейдары и Темари — медленно, с неописуемым ужасом переместились на девушку в кресле. Та, что сидела перед ними в коконе из красных нитей, медленно подняла голову. Её зрачки, до этого расширенные, начали сужаться, приобретая неестественный, стеклянный блеск. Она не была Элисон. Под слоем искусного грима и профессиональной пластики скрывалось совершенно другое лицо — лицо, лишенное эмоций, напоминающее маску куклы из театра Бунраку. — «И станет свидетель жертвой», — проскрипел голос из динамиков граммофона, но теперь это была не запись. Игла замерла, но звук продолжался. — Ты опоздала на три часа, Сакура. Шестой узел был затянут ещё в сумерках. Саске мгновенно рванул Сакуру на себя, закрывая её своим телом и вскидывая пистолет: — Назад! Всем назад! Это не человек! Но было поздно. «Элисон» медленно разомкнула губы, и из её рта выпал маленький золотой колокольчик. Он ударился о пол с чистым, звонким ДЗИНЬ, и в ту же секунду красные нити, тянущиеся к потолку, натянулись со звуком гитарной струны. — Ловушка! — крикнула Темари, хватая Дейдару за бронежилет. Стеллажи вокруг них начали содрогаться. Тысячи книг, веками копившие пыль и знания, стали падать, но не хаотично. Они были связаны между собой невидимой леской, образуя огромную, захлопывающуюся клетку. Сакура смотрела на «марионетку» в кресле и видела, как под кожей той начинают двигаться тонкие стальные стержни. Сасори не просто прислал убийцу — он прислал свое творение, механический ужас, запрограммированный на один единственный финал. Кукла в кресле протянула руку к Сакуре. Её пальцы, заканчивающиеся острыми резцами, щелкнули, имитируя движение ножниц. — Тринадцатая... — прошептала марионетка голосом Сасори. — Ты пришла развязать узел. Но ты лишь затянула его туже. Двери архива за их спинами захлопнулись, заблокированные стальными штырями, выскочившими из косяков. Подвал начал наполняться тем самым белым туманом, который Сакура видела во сне — густым, сладковатым газом, пахнущим сандалом и смертью. Белый туман, сладковатый и тяжелый, начал стелиться по полу, поглощая ботинки оперативников и корешки старинных фолиантов. Сакура почувствовала, как сознание предательски плывет, возвращая её в ту самую комнату в Киото, где воздух был таким же густым от благовоний и страха.