Тёмные воды

— Саске, назад! Это зарин или производное зарина, смешанное с галлюциногеном! — крикнула Темари, пытаясь натянуть воротник куртки на нос. — Дейдара, двери заклинило наглухо, заряды не помогут, мы обрушим весь свод библиотеки на себя! Марионетка в кресле продолжала тянуть свои неестественно длинные пальцы к Сакуре. Её суставы щелкали, как затвор винтовки. В её руках, зажатая между деревянными фалангами, дрожала та самая фотография «XIII». Но теперь, под воздействием влажности и газа, на снимке проступил новый слой — поверх изображения маленькой Сакуры проявились кроваво-красные координаты и надпись на латыни: «Sanguis pro sapientia» — «Кровь за мудрость». Сакура поняла всё в одну секунду. Механизм не остановится. Марионетка — это не просто кукла, это замок. А ключом был её порядковый номер. — Саске, отпусти меня, — Сакура резко вырвалась из его хватки. Её голос был пугающе спокойным, лишенным эмоций Командира. Это был голос мастера Шибари, принимающего правила игры. — Харуно, нет! — Саске попытался перехватить её за талию, но Сакура уже сделала шаг в круг из вырванных страниц. — Это единственный способ, — она обернулась, и её лицо в тумане казалось призрачным. — Марионетка реагирует на вес и пульс. Система «Обители». Чтобы разомкнуть стальные засовы на дверях, в кресло должен сесть «правильный» объект. Седьмой зал... координаты на фото ведут в старую обсерваторию. Если вы не выйдете сейчас, мы все задохнемся здесь через две минуты. Она подошла к механическому ужасу вплотную. Марионетка замерла, её стеклянные глаза сфокусировались на Сакуре. Из грудной клетки куклы выскочил острый стальной шип — порт для сбора крови. — Сакура, это самоубийство! — Дейдара бросился к ней, но Шикамару удержал его за плечо, его лицо было серым от осознания неизбежного. — Она права. Это весы. Её жизнь за наши. Сакура медленно села в кресло, прямо поверх марионетки, чувствуя холод металла под собой. Красные ленты, до этого неподвижные, мгновенно ожили, обвивая её запястья и лодыжки, затягивая «Оковы Мысли». Стальной шип вошел в её предплечье, прямо сквозь бинты, и Сакура вскрикнула, запрокинув голову. По прозрачным трубкам, уходящим вглубь механизма, побежала яркая, густая кровь Командира ФБР. ДЗИНЬ. Колокольчик над её головой зазвонил в последний раз — торжественно и финально. В ту же секунду стальные штыри в дверях со звоном ушли в пазы. Двери распахнулись. — Бегите! — прохрипела Сакура, её лицо стремительно бледнело, а зрачки начали закатываться. — Координаты... Саске... забери фото... Седьмой зал... Саске не побежал. Он рванулся к ней, вырывая фотографию из мертвой хватки марионетки, и всмотрелся в её угасающие глаза. — Я вытащу тебя, — прорычал он, перерезая ножом одну из красных лент, но механизм ответил на это жутким скрежетом — если она встанет сейчас, кукла сдетонирует. — Уходи... — прошептала она, теряя сознание. — Семь... жизней... осталось семь... Саске стоял на коленях в коридоре, жадно хватая ртом холодный воздух, в то время как за его спиной тяжелые дубовые двери спецхрана захлопнулись с окончательным, могильным стуком. Темари и Дейдара, кашляя и растирая слезящиеся от газа глаза, пытались привести в чувство оперативников. В руках Саске хрустнула та самая пожелтевшая фотография «XIII». Он медленно перевернул её. Под воздействием химического тумана и тепла его ладоней, слой старой краски на снимке начал отслаиваться, обнажая скрытые детали, которые объектив камеры зафиксировал семнадцать лет назад в том проклятом храме. Мир вокруг Саске качнулся и замер. На фото, в глубокой тени за спиной маленькой Сакуры и властными руками Сасори, виднелась еще одна фигура. Маленький мальчик, не старше десяти лет, одетый в черное ученическое кимоно. Его лицо было бледным, а глаза — темными провалами, в которых отражался тот же первобытный ужас, что и у Сакуры. На груди мальчика висел такой же золотой колокольчик. Саске узнал эти глаза. Он узнал родовой знак на воротнике кимоно, который тогда казался лишь узором, а теперь горел на фото, как клеймо. Это был он. Саске Учиха. — Нет... — выдохнул он, и голос его сорвался. — Этого не может быть. Он не просто нашел это дело. Он не просто нанялся охранять Сакуру. Он был там, в «Обители Белого Тумана». Он был вторым учеником. Тем, кто должен был затянуть тринадцатый узел, если мастер падет. Его память, заблокированная годами тренировок и травмой, начала трещать, как старый лед на реке. В памяти вспыхнул голос Сасори, но не из динамиков, а из реальности, двенадцать лет назад: «Посмотри на неё, Саске. Она — твой холст. Твоя финальная работа. Когда придет время, ты сам затянешь шелк». — Саске! Что там?! — крикнул Дейдара, бросаясь к нему. — Что с Сакурой? Мы должны выбить эту дверь! Саске резко смял фотографию в кулаке, пряча её от взглядов отдела. Его лицо превратилось в маску из застывшей лавы. Если они узнают, что Охотник — это часть ритуала, Сакуру не спасут. Её признают соучастницей, а его — спящим агентом маньяка. — Назад, — Саске поднялся, и в его руке снова возник «Глок». Его взгляд был направлен на дверь, за которой Сакура отдавала свою кровь механическому алтарю. — Темари, бери людей и вези их в безопасную зону. Дейдара, вызывай Шикамару, пусть блокируют Седьмой зал... психиатрическую лечебницу «Блэквуд». — А ты?! — Темари впилась в него взглядом. — Сакура там умирает! — Я иду за ней, — Саске подошел к двери и приложил ладонь к холодному дереву. — Потому что Сасори совершил одну ошибку. Он думал, что я всё еще тот мальчик с колокольчиком. Он набрал на панели замка код, который внезапно всплыл в его голове из глубин детства. Код, который знали только двое учеников. 3-1-1-3. Дверь со стоном поддалась. Саске шагнул в белый туман, зная, что теперь это не просто расследование ФБР. Это возвращение домой. В ад, который они создали вместе. Саске, чьё лицо в этом тумане казалось высеченным из холодного обсидиана, действовал на инстинктах, которые дремали в его крови двенадцать лет. Пока Темари и Дейдара пытались совладать с заклинившими дверями, Саске рванулся к марионетке. Он видел, как стальной шип высасывает жизнь из Сакуры, как алая жидкость бежит по прозрачным трубкам механизма, оживляя этот деревянный кошмар. — Оцепите здание! — его голос прозвучал как удар хлыста, возвращая парализованную команду в реальность ФБР. — Снимите отпечатки с патефона и каждой папки в этом секторе! И не смейте подходить к ней, пока я не дам сигнал! Он не стал использовать силу, чтобы вырвать её из кресла — это привело бы к детонации. Вместо этого Саске нажал на скрытый рычаг в основании марионетки, который помнил по своим детским кошмарам в Киото. Механизм издал предсмертный хрип, ленты ослабли, и шип с влажным звуком вышел из предплечья Сакуры. Сакура наконец подняла голову. Её глаза были красными, полными запредельной боли и первобытной ярости, застилавшей рассудок. Она посмотрела на белый конверт, который продолжал мерно качаться на красной нити перед её лицом, словно маятник гильотины. На нём не было имени. Только цифра VII. — Это не просто убийство... — хрипло произнесла она, вытирая слезы и пот окровавленным бинтом, отчего на её бледной щеке осталась жуткая, нуарная красная полоса. — Это был урок. Шесть — это Разум, который он выпотрошил в этом архиве. Семь… семь — это Сердце. Он собирается убить кого-то, кого я люблю. Кого-то, кто еще связывает меня с этим миром. Саске не стал дожидаться, пока Сакура окончательно придет в себя или снова сорвется в бездну. Он понимал: Сасори перешел к эндшпилю. Одной рукой по-прежнему жестко удерживая её за плечо, не давая упасть на усыпанный страницами пол, он другой резко сорвал белый конверт с нитки. Дейдара и Темари замерли в нескольких шагах, окутанные редеющим туманом, глядя на это с тяжелым, удушающим предчувствием. Они видели фотографию, они знали про «тринадцатую», и теперь каждый их вздох был пропитан страхом за своего Командира. Саске вскрыл бумагу коротким, точным движением. Внутри не было письма или манифеста. Там лежала старая, потертая карта Нью-Йорка, на которой один из районов Квинса был обведен жирным, пульсирующим красным кругом. В самом центре круга стояла точка — заброшенный сиротский приют «Святой Марии». Это было место, которое Сакура упоминала лишь однажды, в бреду, когда они только начинали работать над делом у Гудзона. Место, где она пряталась первые месяцы после побега из Японии. Место, которое она называла своим единственным домом, прежде чем стать машиной правосудия. Саске сжал карту в кулаке, чувствуя, как внутри него просыпается тот самый мальчик с колокольчиком на шее, готовый разорвать любого, кто посягнет на его «вишню». — Квинс, — коротко бросил он, оборачиваясь к Темари. — Приют «Святой Марии». Живо. Если он ударит по Сердцу, то сделает это там, где оно когда-то начало биться снова. Сакура наконец подняла голову. Её глаза были красными, полными запредельной боли и первобытной ярости, застилавшей рассудок. Она посмотрела на белый конверт, который продолжал мерно качаться на красной нити перед её лицом, словно маятник гильотины. На нём не было имени. Только цифра VII. — Это не просто убийство, — хрипло произнесла она, вытирая слезы и пот окровавленным бинтом, отчего на её бледном лице осталась жуткая красная полоса, похожая на ритуальный грим. — Это был урок. Шесть — Разум, который он выпотрошил в этом архиве. Семь… семь — это Сердце. Он собирается убить кого-то, кого я люблю. Кого-то, кто еще связывает меня с этим миром. Саске не стал дожидаться, пока Сакура снова придет в себя или окончательно сорвется в бездну. Он понимал, что каждая секунда сейчас работает против них, а Сасори уже перешел к эндшпилю. Одной рукой по-прежнему жестко удерживая её за плечо, не давая упасть на усыпанный страницами пол, он другой резко сорвал белый конверт с нитки. Дейдара и Темари замерли в нескольких шагах, окутанные редеющим белым туманом, глядя на это с тяжелым, удушающим предчувствием. Они видели фотографию, они знали про «тринадцатую», и теперь каждый их вздох был пропитан страхом за своего Командира. Саске вскрыл бумагу коротким, точным движением. Внутри не было письма или манифеста. Там лежала старая, потертая карта Нью-Йорка, на которой один из районов Квинса был обведен жирным красным кругом. В самом центре круга стояла точка — старый сиротский приют «Святой Марии». — Приют... — прошептала Сакура, вглядываясь в карту через его плечо. Её голос окреп, наливаясь сталью. — Семерка — это сердце. Он нашел тех, кто остался там из моего прошлого. Тех, кто видел меня не агентом, а просто напуганным ребенком. Она резко вырвалась из рук Саске и вытерла лицо тыльной стороной забинтованной ладони, размазывая кровь и слезы по щеке. В этот момент она снова стала Командиром ФБР, но теперь в её глазах горел огонь, который не предвещал убийце ничего хорошего. Это была ярость Свидетеля, который больше не собирался наблюдать. — Дейдара, Темари! — скомандовала она, указывая на тело «марионетки» и оцепленную территорию. — Личный контроль, никакой прессы, никаких звонков судье до моего распоряжения. Если хоть одна буква просочится в сеть — я лично выпишу вам билеты в архив до конца жизни. Поняли?! Команда вздрогнула и тут же принялась за работу, подавляя вопросы о фотографии и её связи с Учихой. Сакура развернулась и стремительно направилась к выходу, на ходу подбирая свой пистолет и проверяя затвор с хищным щелчком. — Саске, за мной. Мы едем в Квинс. Седьмой узел уже ждет нас там, и я не позволю ему прикоснуться к этим людям. Она уже была в дверях, её силуэт четко выделялся на фоне холодного света коридора, когда Шикамару, до этого молча изучавший механизм куклы и вырванные страницы, быстро подошел к Саске и мертвой хваткой схватил его за локоть. Шикамару понизил голос так, чтобы Сакура, уже скрывшаяся за поворотом лестницы, не могла его услышать. Его лицо было серым от напряжения, а пальцы сжимали ткань рубашки Саске до белизны в костяшках. — Саске, постой, — прошептал он, и в его глазах Учиха увидел то же знание, которое терзало его самого. — Я успел изучить второе дно конверта. На карте... там есть микроскопическая метка. Это не просто адрес. Это дата. Твоего и её прибытия в Нью-Йорк. Шикамару замялся, оглядываясь на Темари, а затем добавил: — Если ты тот мальчик с фотографии... если ты и есть «Охотник» из пророчества Сасори, то в приюте он ждет не только её Сердце. Он ждет твои руки, чтобы ты завершил ритуал. Не дай ей войти туда первой. Саске нахмурился, глядя на Шикамару. В полумраке архива, среди оседающей пыли и запаха зарина, взгляд аналитика казался пророческим. — Он закончил с её прошлым, — продолжал Шикамару, и его голос стал еще тише, почти сливаясь со скрежетом остывающего металла марионетки. — Шестая жертва была последней связью с Киото. Последним узлом ученичества. Теперь он переходит к её настоящему. Приют — это только начало, дымовая завеса. Семерка — это не дети из воспоминаний, Саске. Семерка — это тот, кто сейчас ближе всего к её пульсу. Тот, кто держит её за руку в этом аду. Шикамару выразительно посмотрел на Саске. Тот всё понял без слов. Убийца не собирался охотиться на призраков — он шел за живыми. Он шел за теми, кто стоял в этом зале. Сасори метил в Охотника, чтобы окончательно сломить Свидетеля. — Я понял, — коротко бросил Саске. Он не оборачиваясь поспешил за Сакурой. Гулкий стук его шагов по мрамору библиотеки Лоу звучал как обратный отсчет. Сакура уже была в машине, её тонкие пальцы в окровавленных бинтах судорожно сжимали руль «Челленджера», выжимая из мотора яростный, надрывный рев. Машина неслась к мосту Квинсборо, разрезая густую стену внезапно обрушившегося на Нью-Йорк ледяного ливня. Дворники едва справлялись с потоками воды, превращая лобовое стекло в размытое полотно из неоновых огней и серой хмури. Сакура молчала, её профиль казался высеченным из мертвой кости. Она была полностью сосредоточена на карте, на этой красной точке «Святой Марии», не замечая, как сзади, выключив фары и сливаясь с дождевой завесой, к ним вплотную приблизился тяжелый черный фургон без номеров. Все случилось за долю секунды — профессионально, безжалостно, в лучших традициях «Обители». Удар пришелся точно в заднее крыло — идеальный полицейский разворот, выполненный на безумной скорости. Машину швырнуло в занос. Саске, сидевший на пассажирском, мгновенно перехватил руль, пытаясь выровнять траекторию, но сцепление с мокрым асфальтом было нулевым. Тяжелый металл «Челленджера» с визгом пробил ограждение моста. Машина несколько раз перевернулась в воздухе, превращаясь в бесформенный кусок стали, и с ужасающим скрежетом приземлилась на крышу внизу, на пустынной технической платформе. Прошло около пятнадцати минут, прежде чем тишину, нарушаемую только шипением радиатора и каплями дождя, прорезал первый вздох. Сакура пришла в себя первой. Мир вокруг был перевернут вверх дном и залит зловещим, пульсирующим красным светом от разбитых задних фонарей. Она висела на ремне безопасности, чувствуя, как по лицу стекает что-то теплое и липкое — свежая кровь из глубоких царапин смешивалась с ледяной дождевой водой. В горле стоял вкус гари и меди. Рядом, в смятом кресле, так же без сознания висел Саске. Его голова была неестественно откинута, а по виску текла тонкая струйка крови, пачкая белоснежный воротник рубашки. Их спасло только чудо и его параноидальная привычка заставлять её пристегиваться даже во время погони. В ушах стоял невыносимый, давящий гул, сквозь который начали пробиваться далекие, призрачные звуки сирен. Кто-то из очевидцев наверху уже успел вызвать помощь. Но помощь была слишком далеко. Она рванулась, игнорируя дикую, вспыхивающую белым светом боль в вывихнутом плече, и её забинтованные пальцы наконец наткнулись на заветную кнопку. Замок щелкнул с металлическим лязгом, и Сакура рухнула на внутреннюю обшивку крыши, утопая в крошеве битого стекла. Превозмогая тошноту и звон в ушах, она поползла к нему, волоча за собой израненное тело по острым осколкам. Рядом раздался тяжелый, прерывистый кашель, вырывающийся из груди вместе с хрипом. Саске пошевелился в смятом пассажирском кресле. Его лицо было залито кровью из глубокой раны на лбу, превращая его бледную кожу в жуткую маску, но глаза, в которых отражались багровые всполохи разбитых фонарей, уже горели острым, хищным сознанием. Он судорожно вздохнул, пытаясь обрести контроль над легкими, и потянулся к своему ремню. — Жива… — вытолкнул он из себя, и этот хриплый, надломленный голос стал для неё лучшим обезболивающим во всем мире. Его пальцы, обычно такие смертоносные и точные, сейчас не слушались, дрожа от шока, но со второй попытки он всё же вжал кнопку замка. Саске упал на крышу рядом с ней, едва успев подставить локоть, чтобы не удариться головой о выступающий край искореженной приборной панели. Запах бензина и горелой проводки становился удушающим, смешиваясь с ароматом дождя. Сакура, борясь с накатывающей темнотой, начала медленно выползать через разбитое боковое окно. Осколки стекла безжалостно впивались в колени, рвали дорогую шерсть угольно-черного костюма, но ей было плевать на форму и устав. Она выбралась на мокрый, скользкий асфальт, залитый неоновыми огнями моста, и, пошатываясь, встала на четвереньки. Ледяной дождь тут же обрушился на неё, смывая гарь и кровь, но не в силах смыть тот липкий ужас, что поселился внутри после слов Шикамару. Позади неё из перевернутого остова «Челленджера» выбирался Саске. Он вылез, тяжело и часто дыша, и сразу же, рефлекторно, потянулся к кобуре на плече — инстинкт Охотника работал быстрее, чем осознание физических травм. Его рубашка промокла насквозь, прилипая к телу и обнажая напряженные мышцы. — Командир! Сакура! — яростный крик Дейдары прорезал вой приближающихся сирен и шум ливня. Сакура подняла голову сквозь пелену ледяного дождя и увидела, как к ним бегут оперативники, чьи силуэты казались тенями в неоновом мареве моста. Впереди всех, разрезая мрак длинными, хищными шагами, шел Итачи. Его тяжелое пальто развевалось на штормовом ветру, а лицо, освещенное вспышками мигалок, казалось высеченным из холодного камня. За ним, спотыкаясь на скользком асфальте, бежала Темари, на ходу вырывая из сумки стерильные пакеты аптечки. — Назад! Уходите отсюда! — Сакура попыталась крикнуть, предупредить их о фургоне, о масках, о затаившемся в тени Сасори, но из горла вырвался лишь хриплый, надломленный шелест. Она выпрямилась, шатаясь от невыносимого головокружения, и тяжело оперлась на капот перевернутого «Челленджера». Машина начала угрожающе шипеть, выпуская струи едкого пара, смешивающегося с дождем. Итачи подлетел к ним первым. Он проигнорировал все протоколы ФБР, проигнорировал крики прибывающей полиции. Его ледяной взгляд метнулся от окровавленной Сакуры к брату, который едва держался на ногах, вцепившись в искореженную дверцу, словно в последний оплот реальности. — Вы оба… идиоты, — коротко и жестко бросил Итачи, подхватывая Саске под плечо с той силой, которая не терпела возражений. Темари в этот момент уже была рядом с Сакурой, её пальцы дрожали, когда она пыталась набросить на плечи Командира серебристое термоодеяло. — Это был… черный фургон… — Сакура с силой оттолкнула руку Темари, указывая забинтованным пальцем в сторону пустой дороги, где еще мгновение назад таилась тень. — Итачи, он был там. Он смотрел. Он всё видел! Она вскинула голову вверх, туда, где на дорожном знаке прямо над их изуродованной машиной раскачивался на тонкой красной нити грязный, промокший плюшевый мишка. Звук крошечного колокольчика, привязанного к его разорванной лапе, был едва слышен за яростным шумом ливня, но для Сакуры он гремел в ушах как погребальный набат «Обители Белого Тумана». Едва Итачи успел крепче обхватить Саске за плечо, а Темари — коснуться локтя Сакуры, пытаясь отвести их подальше от пахнущего бензином остова, как реальность с воем разлетелась в клочья. Бензобак «Челленджера», критически поврежденный при полицейском развороте фургона, не выдержал внутреннего давления. Оглушительный взрыв мощной, оранжевой волной ударил в спины, в одно мгновение превращая холодный дождь в раскаленный, удушливый пар. Всех пятерых — Сакуру, Саске, Итачи, Темари и Дейдару — буквально смело с асфальта взрывной волной, подбросив и швырнув в разные стороны, как тряпичных кукол в руках безумного ребенка. Сакура почувствовала, как её тело невесомо взлетело, а затем мир обернулся сокрушительным, костедробительным ударом о мокрую дорогу. В голове мгновенно воцарился невыносимый, тонкий ультразвуковой звон, полностью перекрывший все звуки гибнущего города. Перед закрытыми глазами плясали кроваво-красные пятна, складываясь в иероглиф «Тринадцать». Она попыталась сделать вдох, но вместо спасительного кислорода в легкие с дикой силой толкнулась острая, колющая боль, будто внутрь вбили раскаленный штырь. Сакура перевернулась на бок, опираясь дрожащими, обожженными руками на залитый водой и бензином асфальт. Она зашлась в надрывном, судорожном кашле, который разрывал её изнутри. С каждым толчком на серый, холодный бетон выплескивалась ярко-алая, густая пенящаяся кровь. Она чувствовала густой вкус железа и гари во рту, и это была не просто разбитая губа. Осколок металла или беспощадная ударная волна — что-то внутри, самое сердце Командира, не выдержало и разорвалось. Рядом, пошатываясь и судорожно хватаясь за гудящую голову, поднялась Темари. Её лицо было покрыто копотью и сажей, одежда превратилась в рваные лохмотья, но она, кажется, пострадала меньше всех, приняв на себя лишь касательный удар волны. Она дико огляделась вокруг, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд на друзьях, лежащих вповалку на залитом бензином асфальте. — Сакура! — крик Темари доносился до Командира приглушенно, будто сквозь толщу ледяной воды. Сакура не могла ответить. Очередной мучительный приступ кашля скрутил её тело, выгибая позвоночник дугой. Сквозь кровавую пелену она видела, как Итачи, до последнего накрывавший собой брата, пытается приподняться, как Дейдара, полностью оглушенный, бессмысленно трясет головой в паре метров от них. Рев пламени от взорвавшегося «Челленджера» заглушал звуки города, подсвечивая стену дождя адским, пульсирующим оранжевым светом. В этом хаосе, сквозь невыносимый звон в ушах, Сакура вдруг отчетливо услышала смех. Нет, это не был человеческий смех — это был всё тот же тихий, издевательский звон колокольчика, который каким-то дьявольским чудом уцелел после взрыва и продолжал мерно раскачиваться на обгоревшем дорожном знаке. Сакура снова зашлась в кашле, судорожно прижимая окровавленную ладонь к груди, там, где под ребрами пульсировала острая сталь. Она смотрела на свои пальцы, окрашенные в ярко-алый, и понимала: седьмой узел уже начал затягиваться прямо в её легких. На этот раз «Сердце» — это не просто метафора из пророчества Сасори. Это её собственная жизнь, вытекающая на дорогу. Саске и Итачи, обладая звериной, отточенной годами реакцией, успели сгруппироваться в момент вспышки — основная взрывная волна лишь протащила их по наждаку асфальта, оставив на память контузию и содранную до мяса кожу. Но Сакура, стоявшая ближе всех к бензобаку, оказалась в самой «грязной», смертоносной зоне поражения. Удар пришелся точно в центр груди, выбив из легких весь воздух вместе с остатками сознания. Она стояла на четвереньках, и её тело содрогалось от мелкой, противной дрожи шока. Каждая попытка сделать микровдох отзывалась влажным, зловещим бульканьем в груди — признак внутреннего кровотечения. Тонкая, перенасыщенная кислородом ярко-алая струйка непрерывно сочилась из уголка её рта, капая на мокрый бетон и моментально растворяясь в дождевой воде, превращаясь в розовые разводы. Паника, холодная и липкая, как ил на дне Гудзона, начала затапливать её сознание. Сакура видела свои руки — забинтованные, перепачканные в гари и мазуте, в расползающихся пятнах крови — и в её голове пульсировала только одна яростная, нуарная мысль: «Только не так. Только не сейчас. Не сдохнуть же вот так, по-дебильному, на мокрой дороге, как сбитое животное, не дойдя до финального тринадцатого узла». — Сакура! — Темари подлетела к ней, её голос сорвался на вибрирующий ультразвук. Она рухнула перед подругой на колени в грязную лужу, боясь коснуться, боясь сделать хуже, видя, как Командир буквально захлебывается кровью. — Медика! Быстро! Вторую бригаду сюда, живое ранение в грудную клетку! — Не... ори... — попыталась выдавить Сакура, но вместо слов из её горла выплеснулся новый тяжелый сгусток крови, заставив её пошатнуться. Она упрямо, до скрежета зубов и хруста в суставах, попыталась выпрямить дрожащие руки, чтобы подняться. Она не могла позволить своим подчиненным, и уж тем более Саске, видеть её такой беззащитной и сломленной. Но мир перед глазами окончательно поплыл, превращаясь в безумное месиво из синих огней ФБР и кровавого марева пожара. Саске оказался рядом через секунду. Он грубо оттолкнул какого-то парамедика, который пытался подойти с носилками, и сам мертвой хваткой обхватил её за плечи. Его лицо, обычно каменное и непроницаемое, сейчас было пугающе бледным в свете полицейских стробоскопов. Он видел эту пенящуюся кровь, слышал этот влажный хрип в её груди и понимал: это не просто ушиб от удара о дорогу. Это разрыв. — Сиди смирно, Харуно, — его голос дрожал, хотя он отчаянно пытался придать ему приказной тон Командира. — Дыши медленно. Слышишь меня? Смотри на меня! Только на меня! Саске и Итачи в ужасе замерли, глядя, как Сакура, игнорируя их протянутые руки и законы физиологии, пытается подняться. Это было зрелище, от которого кровь стыла в жилах даже у бывалых оперативников: она наотрез отказывалась принимать помощь, её гордость и упрямство были сильнее разрывающей боли. Но когда она всё же заставила себя встать на ноги, пошатнувшись от резкого, ослепляющего головокружения, произошло то, чего боялись все медики на мосту. Внутренние повреждения легких и сосудов были слишком серьезными. Как только она приняла вертикальное положение, давление в грудной клетке стало критическим. Сакура судорожно выдохнула, пытаясь поймать ртом хоть каплю кислорода, и из её рта буквально хлынула густая, темная кровь, заливая подбородок и белоснежную рубашку, которая мгновенно стала багровой и тяжелой. — Медика! Внутреннее кровотечение! — истошно закричал Дейдара, бросаясь к ней через лужи бензина, но Саске уже подхватил её, намертво вцепившись в её тело и не давая упасть лицом в грязь. Сакура больше не слышала криков и воя сирен. В её голове стоял невыносимый, вибрирующий звон, а перед глазами всё подернулось липкой серой дымкой. Она инстинктивно вцепилась руками в собственную шею, туда, где под намокшим алым галстуком была скрыта невидимая метка. Пальцы в окровавленных бинтах судорожно скребли кожу. Ей казалось, что та самая красная нить Сасори наконец затянулась, перерезая путь воздуху. Каждый вдох превращался в хриплый, булькающий стон. Она чувствовала, как жизнь буквально выплескивается из неё с каждым тяжелым ударом сердца. «Так вот какой он, седьмой узел…» — пронеслась в голове последняя ясная, нуарная мысль. — «Сердце должно захлебнуться в собственной боли». — Дыши, Сакура! Смотри на меня, не смей закрывать глаза! — голос Саске доносился до неё будто из-под толщи черной воды. Он удерживал её, его руки были по локоть в её крови, и в его глазах, всегда таких ледяных, плескался первобытный, неконтролируемый страх потери. Парамедики сорвались с места, разворачивая носилки прямо на ходу под прикрытием Итачи. Тот, сохраняя остатки ледяной решимости, силой растолкал ошарашенных полицейских, буквально расчищая путь телом. Сакура чувствовала, как её тело становится невыносимо тяжелым, наливаясь свинцом. Она смотрела в черное ночное небо Квинса, где холодные капли дождя смешивались с её слезами и горячей кровью, и понимала: это действительно финал. По-дебильному, на мокром шоссе, так и не добравшись до того, кто превратил её детство в ад. Она окончательно обмякла в руках Саске. Последнее, что она услышала перед тем, как окончательно провалиться в матовую темноту, был тихий, едва различимый звон колокольчика, который, казалось, насмехался над её последней попыткой остаться Командиром. Хаос на шоссе достиг своего апогея. Саске, обезумевший от вида её крови на своих ладонях, пытался прорваться к нонилкам, куда уже укладывали Сакуру, но Итачи и двое крепких полицейских буквально повисли на нем, оттаскивая к другой машине скорой помощи. Он вырывался, его лицо было искажено яростью и чистым отчаянием, но его силой затолкнули в салон, потому что он сам был тяжело контужен и заливал асфальт кровью из глубокой раны на лбу. Сакуру не успели даже занести в машину. Её уложили на носилки прямо посреди мокрого шоссе, под бешено мигающим, инфернальным светом красно-синих огней ФБР и полиции. — Пульса нет! Она уходит, черт возьми! — выкрикнул парамедик, с треском разрывая на ней пропитанную кровью белоснежную рубашку, обнажая бледную, израненную кожу груди. В этот момент мир для всей команды остановился. Дождь продолжал лить стеной, но звуки мегаполиса внезапно исчезли, поглощенные вакуумом катастрофы. Остался только один звук — длинный, непрерывный, пронзительный писк монитора, разрезающий ночной воздух горизонтальной линией смерти. — СТОЙКАЯ АСИСТОЛИЯ! ГОТОВЬ ДЕФИБРИЛЛЯТОР! Сакура лежала на каталке, пугающе бледная, как холодный мрамор, с тонким алым следом крови, застывшим на губах затейливым узором. Один врач лихорадочно делал непрямой массаж сердца, с хрустом продавливая грудную клетку, а второй вгонял иглу с адреналином прямо в сердце, пытаясь запустить замерший мотор Командира. Её тело безжизненно подпрыгивало от каждого механического толчка, голова моталась из стороны в сторону, разметав розовые волосы по мокрой подушке носилок. Темари, увидев прямую линию на мониторе, не выдержала. Она сорвалась на дикий, нечеловеческий крик, в котором не было слов — только первобытная, нуарная боль потери. Она рванулась к носилкам, готовая сама вдыхать жизнь в подругу, но Шикамару Нара перехватил её поперек туловища, удерживая на месте. — Пусти! Сакура! Отойдите от неё, дайте ей дышать! Сакура, вернись! — кричала Темари, извиваясь в стальной хватке Шикамару. Её лицо было искажено гримасой отчаяния, а по щекам вместе с дождем текли жгучие слезы. — Тише, Темари... не мешай им... они делают всё возможное... — глухо, как из могилы, повторял Шикамару. Его собственные руки дрожали так сильно, что он едва справлялся с весом бьющейся в истерике напарницы, хотя его собственное лицо было белым, как мел. Дейдара застыл в стороне, мертвой хваткой вцепившись пальцами в свои волосы. Суровые оперативники из группы захвата, видевшие сотни смертей, сейчас отворачивались в темноту или прикрывали глаза ладонями. Видеть своего непобедимого лидера, «железную леди», которую буквально пытаются вырвать из лап небытия на грязном, залитом бензином асфальте, было выше их сил. — РАЗРЯД! — выкрикнул медик, прижимая электроды к груди Сакуры. Тело Сакуры выгнулось жуткой дугой от удара током и снова безвольно упало на носилки. Писк монитора продолжал сверлить мозг, оставаясь ровным. — ЕЩЕ РАЗРЯД! ТРИСТА ПЯТЬДЕСЯТ ДЖОУЛЕЙ! В ОТРЫВ! В этот момент из окна второй скорой помощи послышался глухой, сокрушительный удар — Саске, увидев через стекло реанимацию на обочине, в ярости выбил запертую дверь машины. Он вывалился на асфальт, игнорируя собственные раны и контузию, и рванулся вперед. Но, сделав всего несколько шагов, он замер. Его взгляд наткнулся на тонкую, неподвижную руку Сакуры, безжизненно свисавшую с края каталки. В свете вспышки дефибриллятора он увидел, как её тело снова содрогнулось и опало. Саске не закричал. Его голос, его ярость, его дыхание — всё замерло в горле. Он застыл в немом, парализующем шоке, глядя на то, как жизнь женщины, ставшей его единственным смыслом, превращается в ровную зеленую черту на экране. Мониторы продолжали издавать этот бесконечный, режущий уши звук, который, казалось, вытравливал саму надежду из холодного ночного воздуха. Четыре минуты. Пять. То самое время, когда грань между хрупкой жизнью и вечным небытием становится прозрачной и ломкой, как лед в Киото. — Давай же, Харуно! Не смей уходить! — рявкнул парамедик, по его лбу, несмотря на ледяной дождь, катился крупный град пота. Он снова с силой нажал на рукояти дефибриллятора, вливая в её тело смертоносный и спасительный ток. — Разряд! Тело Сакуры в очередной раз конвульсивно подбросило на каталке. И в этот момент, когда тишина на мосту стала почти осязаемой, монитор внезапно захлебнулся. Длинный, предсмертный писк сорвался, сменившись коротким, неуверенным, но живым звуком... Пик... Пик... Пик... — Есть ритм! Слабый, синусовый, но есть! — закричал врач, лихорадочно хватаясь за кислородную маску и регулируя подачу. — Она на грани, давление по нулям! Вызывайте борт, живо! Машиной не довезем через пробки, она захлебнется кровью в пробке на мосту! Нам нужен «Ангел» прямо на шоссе! Темари, которая до этого секунды назад исступленно боролась с Шикамару, пытаясь вырваться к подруге, внезапно обмякла. Её ноги подкосились, и она рухнула на колени прямо в грязную лужу, позади реанимационных носилок. Она закрыла лицо ладонями в копоти и зарыдала — навзрыд, громко, выплескивая в этот дождь весь тот нуарный ужас, что копился внутри с момента обнаружения фотографии. Её плечи сотрясались в конвульсиях, а пальцы впивались в мокрый, щербатый асфальт. Нара стоял над ней, тяжело положив руку ей на плечо, и молча смотрел в черное небо, откуда уже доносился нарастающий, вибрирующий рокот лопастей. Через несколько минут ночное небо над Квинсом разорвали ослепительные лучи мощных прожекторов. Медицинский вертолет начал жесткое снижение прямо на разделительную полосу моста, поднимая тучи ледяных брызг и заставляя яростное пламя догорающего «Челленджера» метаться из стороны в сторону. Сакуру, опутанную змеями трубок и датчиков, лихорадочно закрепляли на специальных авиационных носилках. Её лицо под маской ИВЛ было белее мела, а из уголка рта, несмотря на все усилия врачей, всё еще вытекала тонкая, зловещая струйка крови — напоминание о седьмом узле. Саске, которого Итачи мертвой хваткой удерживал у второй машины скорой помощи, смотрел на этот вихрь из воды, керосиновой гари и света. Его лицо было залито кровью из раны на лбу, взгляд — застывшим, почти безумным. Он видел, как носилки с Сакурой рывком поднимают в чрево вертолета. Он не слышал слов брата, не слышал приказов офицеров — он видел только её безжизненную, забинтованную руку, свисающую с края каталки, прежде чем тяжелая дверь вертолета с лязгом захлопнулась. — Она жива, Саске. Слышишь меня? Она вырвалась! — Итачи почти кричал ему в самое ухо, пытаясь вернуть брата из того оцепенения, в которое тот впал, увидев прямую линию. Вертолет резко набрал высоту, заваливаясь на крыло, и скрылся в грозовых тучах над Ист-Ривер, унося Командира Харуно в сторону госпиталя Пресвитерианской церкви. На шоссе остался только удушливый запах гари, разбитое закаленное стекло и команда ФБР, которая за одну эту ночь постарела на десять лет, осознав: охота на «Тринадцатую» только что перешла в свою самую кровавую фазу. Госпиталь Пресвитерианской церкви в эту ночь превратился в настоящую нуарную крепость, ощетинившуюся стволами автоматических винтовок. Коридоры этажа интенсивной реанимации были забиты бойцами спецназа ФБР в полной тактической выкладке, чьи тяжелые бронежилеты контрастировали со стерильной белизной стен. У дверей палаты Сакуры, словно две изломанные тени, застыли Дейдара и Темари. Глаза у обоих были красными от едкого дыма и непролитых слез, а руки всё еще хранили бурые пятна дорожной грязи и копоти с того самого проклятого моста. Внутри палаты царила тяжелая, пугающая тишина, нарушаемая лишь мерным, механическим шипением аппарата ИВЛ, который дышал за Командира Харуно. Сакура казалась совсем крошечной, почти прозрачной среди нагромождения мониторов, капельниц и датчиков, фиксирующих каждое слабое колебание её измученного сердца. Седьмой узел оставил на ней свой след: бледная кожа, багровые тени под закрытыми веками и тонкая трубка в горле. Внезапно в конце коридора послышался шум — тяжелые, уверенные шаги дорогой обуви. Спецназовцы на входе даже не успели вскинуть винтовки, когда в стерильный свет ламп вошел высокий мужчина в безупречном черном костюме-тройке. Его серебристые волосы были идеально зачесаны назад, а холодное, хищное лицо не выражало ничего, кроме ледяной ярости. Это был Хидан. — Какого черта... — прошептала Темари, её глаза расширились от шока. Она была буквально в ахуе от такой наглости. — Хидан? Ты что здесь забываешь? Тебе запрещено приближаться к ней по судебному ордеру! Хидан даже не взглянул на неё. Он шел вперед, и каждый его шаг по кафелю отдавался смертным приговором. — Твой ордер — это туалетная бумага, Темари, — его голос, низкий и сухой, резал воздух. — Я видел репортаж. Я видел её кровь на мосту. Вы, кучка беспомощных федералов, позволили ей захлебнуться собственной жизнью. Я здесь не как её бывший. Я здесь как человек, который пришел забрать своё. Он остановился прямо перед дверью в палату, поправляя запонку на манжете. — Где Саске? — Хидан прищурился, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Где этот хваленый Охотник, под чьим надзором мою женщину разорвало взрывной волной? Дверь палаты Сакуры медленно открылась. На пороге стоял Саске. Его голова была наглухо забинтована, одна рука висела на перевязи, но взгляд был таким холодным и острым, что даже Хидан на секунду замер. Двое мужчин, представлявших прошлое и настоящее Сакуры Харуно, встретились в этой узкой полоске света. — Он здесь, Хидан, — тихо произнес Саске. — И если ты сделаешь еще один шаг к этой двери со своими юридическими угрозами, я лично отправлю тебя на встречу с твоими клиентами в аду. Дверь палаты реанимации тихо отворилась, и внутрь вошел Шикамару. В руках он сжимал планшет с результатами экстренного анализа крови, который только что прислали из токсикологической лаборатории. Его лицо было не просто хмурым — оно приобрело землистый, мертвенный оттенок. — У нас огромные проблемы, — глухо произнес он, привлекая внимание Итачи, который стоял у окна, сцепив руки за спиной и глядя на залитый дождем Нью-Йорк. Саске, сидевший у кровати Сакуры и не выпускавший её бледную ладонь, даже не повернул головы, но его плечи напряглись. В дверях, заполнив собой проем, застыл Хидан. Его безупречный черный костюм-тройка казался чужеродным пятном в этом стерильном мире, но взгляд «Адвоката Дьявола» впился в Шикамару с профессиональной цепкостью. — Что там? Внутреннее кровотечение после взрыва купировали? — быстро спросил Итачи, оборачиваясь. — Кровотечение — это полбеды, — Шикамару вывел на экран сложные, ломаные графики. — В её крови обнаружили не только те седативные, что вкололи парамедики на мосту. Там обнаружено нечто иное. Это сложный органический токсин, производное от редчайшего вида аконита, который растет только в священных высокогорьях возле Киото. «Слезы Идзанами». Темари, стоявшая в дверях рядом с Хиданом, охнула, прикрыв рот ладонью: — Но как?! Мы же не отходили от неё ни на шаг с момента приезда в управление! — Её отравили еще в штаб-квартире ФБР, под нашим самым носом, — Шикамару тяжело посмотрел на Итачи, а затем на Саске. — Скорее всего, через тот самый алый галстук или нить, которую она надела утром. Токсин трансдермальный, он впитывается через поры кожи. У этого яда дьявольская механика: в спокойном состоянии он «спит» в тканях, но стоит уровню адреналина в крови резко подскочить — в момент смертельного стресса, ярости или столкновения — токсин активируется химически и начинает мгновенно парализовать сердечную мышцу. — Значит, авария на мосту и взрыв были не просто попыткой убить её физически, — ледяным тоном подытожил Итачи. — Это был детонатор. Сасори знал, что Командир Харуно — боец, он знал, что она выживет в перевернутой машине. Но её собственное сердце, переполненное адреналином борьбы, должно было добить её изнутри. Седьмой узел — это саморазрушение. Хидан внезапно усмехнулся — этот звук был похож на скрежет ножа по стеклу. Он сделал шаг в палату, игнорируя приборы. — Пять лет я говорил ей, что ваше Бюро — это цирк с конями, — прошипел он, глядя на монитор ИВЛ. — Вы искали маньяка, а получили ритуального палача, который использует её тело против неё самой. «Слезы Идзанами» не лечатся адреналином, идиоты. Вы вкололи ей стимулятор на мосту, и этим только ускорили некроз тканей. — Именно, — кивнул Шикамару, и его голос в стерильной тишине палаты прозвучал как приговор. — Сердце Сакуры не выдержало не только от удара. Яд блокирует каналы. Если мы не найдем антидот в течение ближайших шести часов, начнется необратимый некроз тканей. Обычные лекарства его не берут. В этот момент дверь в палату с грохотом распахнулась. В проеме стоял Саске. Его лоб был заклеен пластырем, рука на перевязи, но взгляд был таким, будто он готов убивать любого, кто встанет на пути к её спасению. Позади него, возвышаясь темной скалой, замер Хидан. Его безупречный черный костюм-тройка в свете реанимационных ламп казался еще темнее, а холодная ярость в глазах соперничала с решимостью Учихи. — Я всё слышал, — процедил Саске, игнорируя попытки медсестер его остановить. — Яд из Киото. Значит, антидот тоже там. — Саске, ты не в том состоянии... — начал было Итачи, но брат перебил его, подходя вплотную к кровати Сакуры. — В архиве её дома в Японии, — Саске посмотрел на бледное лицо девушки. — Она когда-то говорила мне, что её «учитель» всегда держал противоядия рядом с ядами. В его старом поместье. Хидан сделал шаг вперед, его лакированные туфли хищно скрипнули по кафелю. Он поправил манжет, и в его голосе прозвучала опасная осведомленность: — В поместье «Белого Тумана» семь подвалов, Учиха. Ты сдохнешь там раньше, чем найдешь нужный флакон. Я пять лет слушал её крики об этом месте. Я знаю планировку лучше, чем ваши спутники ФБР. Саске обернулся к Итачи, игнорируя шпильку Хидана, но чувствуя его удушающее присутствие. — Свяжись с нашими людьми в Японии. Пусть выжигают это поместье, но найдут сыворотку «Белого Лотоса». А я... — он на секунду коснулся холодной ладони Сакуры. В палате внезапно стало так тихо, что слышно было только механическое шипение аппарата ИВЛ. Саске уже дошел до двери, сжимая в кулаке колокольчик, но замер, словно пригвожденный к месту странным звуком. Это был не бред и не стон. Из-под кислородной маски Сакуры донесся монотонный, низкий шепот. Она не открывала глаз, её лицо оставалось неподвижной мраморной маской, но губы под прозрачным пластиком едва заметно шевелились. Она говорила на японском. Но это не был современный язык — это было старояпонское наречие, тягучее и ритмичное, голос из самых темных глубин «Обители». — «On abira unken sowaka...» — сорвалось с её губ. Шикамару и Итачи переглянулись, и по их спинам пробежал ощутимый холод. Мурашки пошли по коже даже у видавших виды оперативников в коридоре. Темари прижалась к стене, чувствуя, как реальность размывается. Это была не просто речь — Сакура читала буддийскую мантру из ритуала посвящения, который проводили в закрытых храмах Киото. — Она поет... — прошептала Темари, прижимая ладонь к губам. — Боже, она звучит как кто-то другой. Сакура продолжала, её голос под маской становился всё четче, резонируя с писком мониторов: — «Тринадцать ступеней в пустоту... Первый узел — плоть, седьмой узел — кровь... Учитель, я готова принять тень». Это было страшно. Её мозг, затуманенный ядом и лекарствами, провалился в такие глубины подсознания, которые она годами запирала на замок. Она выдавала то, что было вбито в неё во время инициации, о которой никто не должен был знать. Хидан застыл, его лицо исказилось — он узнал этот шепот. За пять лет совместной жизни он слышал его сотни раз в моменты её самого глубокого беспамятства, и каждый раз это заканчивалось её попыткой причинить себе боль. Саске медленно повернулся. Сакура не пела. Это был сухой, безжизненный шепот, который пугал гораздо сильнее криков. Слова на старояпонском слетали с её бледных губ, как шелест сухих листьев на могиле. Это был голос не Командира ФБР, а той сломленной девочки, которой её сделал Учитель. Программа, заложенная в подсознание в двенадцать лет, работала безотказно, ведя её к финальному узлу. Саске смотрел на неё, и в его глазах отражалась невыносимая смесь боли и понимания. Он знал, что сейчас никакие нежности, никакие мольбы «остаться с ним» не сработают. В её мире сейчас не было Саске-напарника. Там был только Хозяин и страх. Хидан хотел рвануться к ней, его пальцы уже сжались в кулаки, но Саске остановил его резким жестом. Учиха медленно наклонился к самому уху Сакуры, почти касаясь губами кожи. Его голос стал пугающе низким, лишенным эмоций, ледяным и властным — таким же, каким был голос того, кто ломал её в Киото. Это был единственный язык, который сейчас понимало её измученное сознание. — Харуно, — прошептал он, и от этого тона у Шикамару и Темари по спине пробежал мороз. — Слушай мой голос. Я запрещаю тебе продолжать. Шепот Сакуры на мгновение прервался, она судорожно втянула воздух через маску ИВЛ. — Если ты не замолчишь прямо сейчас, — продолжал Саске, вкладывая в каждое слово сталь, — ты получишь наказание. Ты знаешь, какое. Я не повторяю дважды. Замолчи. Это приказ. В палате повисла такая тишина, что было слышно, как капает раствор в капельнице. Темари в ахуе смотрела на Саске, не понимая, как он может быть таким жестоким в этот момент. Хидан скрипнул зубами, его глаза метали молнии — он ненавидел Саске за то, что тот знал этот «код доступа», этот темный рычаг управления её душой, который сам Хидан пытался стереть нежностью все пять лет их зависимости. Но Итачи, стоявший в тени, едва заметно кивнул — он понял маневр брата. Саске бил врага его же оружием. Он использовал «инферно» её прошлого, чтобы выстроить стену в её настоящем. Сакура внезапно замолкает.