Тёмные воды

Сакура, окончательно расслабившись под действием виски и адреналина, откинула голову на подушку дивана. Её бледные губы тронула шальная, почти детская усмешка, которой команда не видела за все годы её службы. — Раз уж мы потрошим архивы... — прохрипела она, пуская струйку дыма в потолок. — Карин, ты не единственная, кто умеет развлекаться. Знаете, что я делаю, когда мне в Бюро становится невыносимо скучно от ваших кислых лиц? Все замерли. Даже Саске, который как раз убирал окровавленные инструменты, застыл с зажимом в руке, подозрительно прищурившись. — Я хлопаю стопочку виски прямо в кабинете, — Сакура хитро прищурилась, — принимаю максимально государственное, суровое лицо и начинаю придумывать вам самые идиотские, абсурдные задания под видом «секретных директив из Вашингтона». А потом... потом я заказываю пиццу и втихаря смотрю по камерам внутреннего наблюдения, как вы, придурки, с абсолютно серьезными минами это выполняете. В гостиной воцарилась звенящая тишина, которую через секунду разорвал истошный крик Темари. — ТАК ВОТ КАКОГО ХЕРА?! — Темари вскочила, размахивая руками. — Сакура! Я три дня назад в центральном отделе мужской разведки пересчитывала трусы на складе для «годовой отчетности по амуниции»! Я заходила в раздевалки, краснела как помидор, записывала размеры в таблицу! Я думала, это приказ директора Венса! Дейдара застыл с открытым ртом, его рука с бинтом безвольно повисла. — Ты... ты издеваешься? — выдавил он, бледнея. — Я вчера четыре часа проводил «инвентаризацию средств женской гигиены» в хозблоке спецотдела. Я составлял график впитываемости, Сакура! Я думал, мы готовимся к биологической атаке через средства личной гигиены! Шикамару Нара в этот момент просто не удержался на офисном кресле. Он буквально сполз на пол, сотрясаясь от такого мощного хохота, что из глаз брызнули слезы. — Нара! — Темари и Дейдара одновременно шагнули к нему, нависая как две грозовые тучи. — Только не говори, что ты не знал! Шикамару вытер слезы, его лицо на секунду стало пугающе серьезным, точь-в-точь как у Сакуры на совещаниях. — Да, — отрезал он, едва сдерживая новый приступ ржача. — Это правда. Более того, я — официальный режиссер и оператор этого реалити-шоу. Пока вы считали трусы и прокладки, я монтировал лучшие моменты под эпичную музыку и выводил Сакуре трансляцию на второй монитор. — Ты... ты предатель, Нара! — взвыл Дейдара, хватаясь за голову. — Я же тебе жаловался, что у меня аллергия на запах талька! — Зато рейтинги у нашего «внутреннего ТВ» были зашкаливающие, — Шикамару подмигнул Сакуре и снова зашелся в смехе. Саске медленно повернулся к Сакуре. Его белая сорочка, испачканная в её крови, теперь казалась частью какого-то безумного театрального костюма. Он посмотрел на неё — на эту «железную леди», которая только что прошла через ад, а теперь со смехом признается в системном троллинге подчиненных. — Харуно, — Саске медленно покачал базой, — я начинаю сомневаться, кто из нас двоих настоящий социопат. Итачи по сравнению с тобой — просто святой человек. — Зато... — Сакура сделала последний глоток виски и подмигнула ему, — у моих ребят самая высокая стрессоустойчивость в штате. После подсчета трусов в разведке им никакой Сасори не страшен. Хидан просто лежал на столе, стуча кулаком по граниту. — Господи, Харуно, выходи за меня! — проорал он сквозь хохот. — У нас будет самая веселая контора в Нью-Йорке! Даже в этом окровавленном лофте, под прицелом невидимых снайперов, жизнь победила. Смех заполнил пространство, вытесняя запах смерти. Ночь над Манхэттеном наконец-то стала тихой, но эта тишина была тяжелой, как свинец. В квартире Учихи погасили основной свет. Карин и Нара отключились прямо на коврах в гостиной, заваленные распечатками и проводами. Темари и Дейдара, измотанные эмоциональными качелями, спали на диване, прижавшись друг к другу спинами, как солдаты в окопе. Сакура спала в спальне Саске. Тяжело, под действием обезболивающих, но её дыхание было ровным. На балконе, отделенные от остального мира панорамным стеклом, стояли двое. Саске и Хидан. Оба всё еще в тех самых белых сорочках с закатанными рукавами, на которых запеклась кровь Сакуры. Они не говорили о Данзо, о штурме или о том, что завтра город может взлететь на воздух. Хидан выпустил густое облако дыма, глядя на огни ночного города. Саске стоял рядом, опершись локтями о перила, его взгляд был направлен куда-то в пустоту Гудзона. — Она крепкая, — нарушил тишину Хидан, не оборачиваясь. — Другая бы уже бредила или требовала вертолет в Швейцарию. А эта... требует виски и травит байки про трусы в разведке. Саске промолчал, делая затяжку. Дым горчил, но это помогало сохранять ясность. Он долго собирался с мыслями, прежде чем задать вопрос, который грыз его с того момента, как Хидан переступил порог его дома. — Почему вы разошлись? — голос Саске прозвучал низко, почти буднично. Хидан замер с сигаретой у губ. Он медленно повернул голову, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Ты серьезно хочешь это знать, Охотник? — Хидан усмехнулся, обнажая зубы. — Или просто собираешь на меня компромат, чтобы вшить в папочку ФБР, когда всё закончится? Саске повернулся к нему. Его лицо было непроницаемым, но в глазах не было привычного льда. Только усталость и странное, почти мужское любопытство. — Я действительно хочу знать, — ответил Саске. — Я видел, как она на тебя смотрит. Там не только ненависть. Там... обломки чего-то большого. Хидан долго смотрел на него, затем снова отвернулся к городу, стряхивая пепел вниз, в бездну Мэдисон-авеню. — Всё просто, Учиха, — выдохнул он вместе с дымом. — В какой-то момент я понял одну простую вещь. Самые жирные чеки, самый надежный «дополнительный» заслон и настоящие бабки — они не в Бюро. Они у подонков. У тех самых напуганных высокопоставленных чиновников, у которых руки по локоть в дерьме, и им нужен цепной пес, который не задает вопросов. Я выбрал эту сторону. Силу, деньги и отсутствие правил. Хидан на мгновение замолчал, и его лицо на секунду утратило свою наглую маску. — Сакура... она не стала читать мне лекции о морали. Она просто посмотрела на меня и сказала, что не хочет однажды приехать на место преступления и увидеть, как меня выносят в пластиковом мешке. Она сказала, что не хочет смотреть, как меня убивают — либо враги, либо сама система, которой я продался. И она просто ушла. В ту же ночь. Саске смотрел на профиль Хидана. Теперь он понимал. Это не была измена или предательство чувств. Это был раскол миров. — Она упрямая, — тихо произнес Саске. — Она невозможная, — поправил его Хидан, туша сигарету о перила. — И если ты думаешь, что сможешь её «спасти» или изменить под себя — ты идиот, Учиха. Она — это и есть закон. Даже если этот закон истекает кровью на твоем кухонном столе. Хидан оттолкнулся от перил и направился внутрь, бросив через плечо: — Поспи, Охотник. Завтра нам обоим придется доказывать ей, что мы стоим хотя бы одного её взгляда. Хидан уже схватился за ручку балконной двери, но внезапно замер, словно вспомнив что-то, что не давало ему покоя все эти часы. Он медленно обернулся, и на его лице снова появилась та самая кривая, хищная ухмылка. — Знаешь, Учиха, а ты ведь мазохист, — негромко бросил он, прищурившись. — Я ведь спросил её тогда, в «Обсидиане», был ли у неё кто-то после меня. И знаешь, что эта чертовка ответила? Она сказала: «Да». Прямо мне в лицо. Глядя своими невозможными глазами. Саске напрягся, его пальцы на перилах едва заметно побелели, но он не перебил. — И ведь знала же, зараза, что я все эти два года после разрыва не подпускал к ней никого на пушечный выстрел, — Хидан хмыкнул, качая головой. — Всех этих «ухажеров» с букетами и дешевыми подкатами... Я зачищал её горизонт методично. Кроме Дейдары, конечно. За него я не переживал — там скорее за него самого надо было молиться, чтобы Сакура его не пришибла в порыве гнева. В глазах обоих мужчин на мгновение заплясали искры холодного, понимающего веселья. Сюрреализм момента: бывший любовник и нынешний защитник, стоя в окровавленных рубашках, признавали, что объект их интереса — стихийное бедствие, с которым невозможно договориться. Хидан стал серьезным. Он сделал шаг к Саске, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Послушай меня, Охотник. Я не позволю никому её обидеть. Даже тебе. Если ты когда-нибудь сделаешь ей больно или подставишь её так, что она сломается... я найду тебя в любой точке мира. Из-под земли достану. Он выдержал паузу, видя, как в глазах Саске разгорается ответный вызов. — И не воспринимай это слишком лично, — добавил Хидан с ледяным спокойствием. — Просто у меня была такая беседа не с одним кандидатом на её сердце. Знаешь, в чем проблема? Те подонки за жалкую штуку баксов или при первом же намеке на проблемы с карьерой были готовы оставить её. Они сливались быстрее, чем я успевал достать нож. Грош цена таким мужикам. Хидан похлопал Саске по плечу — жест, который был одновременно и угрозой, и признанием равенства. — Ты пока единственный, кто не сбежал, когда пули начали дырявить её кабинет. Посмотрим, на сколько тебя хватит в Соборе. Хидан вошел в квартиру, оставив за собой запах дорогого табака и тяжелое предчувствие. Саске остался один под холодными звездами Манхэттена. Он знал, что Хидан не блефует. Но он также знал, что за Сакуру Харуно он готов отдать гораздо больше, чем «штуку баксов» или карьеру. Он был готов отдать саму жизнь, лишь бы её графитовый мир снова стал безопасным. Тишина в квартире была зыбкой, как тонкий лед, готовый треснуть от любого вздоха. Карин, Нара, Дейдара и Темари забылись тяжелым, тревожным сном в гостиной: кто-то на диване, кто-то прямо на ковре, инстинктивно обнимая свое оружие и ноутбуки. Хидан дремал в кресле у двери, положив руку на рукоять пистолета, а Саске неподвижно сидел в тени коридора, прислушиваясь к каждому шороху. Но глубокой ночью эту тишину, словно раскаленное лезвие, разрезал истошный, захлебывающийся крик Сакуры. В спальне Саске Сакура металась по шелковым простыням, которые уже пропитались холодным потом. Ее тело, скованное жаром и фантомной болью, выгибалось дугой, словно под ударами тока. Во сне она снова была там — в Морнингсайд-парке, под сводами старой обсерватории. Но на этот раз кроваво-красные веревки шибари, пахнущие ладаном, обвивали не очередную жертву, а ее саму. Грубое волокно впивалось в кожу, а в ушах невыносимым, сводящим с ума гулом гремели колокольчики Литургии. Каждое движение затягивало узел на ее горле, и в каждом ударе колокола она слышала ледяной шепот Данзо: «Ты не успела... ты никогда не успеваешь, моя лучшая ученица...» — Нет! Хватит! Пожалуйста! — кричала она сквозь рыдания, не открывая глаз, впиваясь ногтями в подушку. В гостиной все подскочили как по команде. Ребята — босые, взъерошенные, с расширенными от ужаса зрачками — на цыпочках подошли к массивной двери спальни Саске. Хидан оказался там первым, его лицо в полумраке выглядело восковой маской. Они замерли, боясь даже дышать, слушая, как за дверью буквально разрывается от первобытной истерики та, которую они привыкли считать железной, незыблемой скалой. Саске уже был внутри. Он не зажигал свет, чтобы не ослепить ее, лишь тусклое сияние города из окна выхватывало их силуэты. — Сакура, тише, это я. Сакура! Смотри на меня! — голос Саске был глухим и надтреснутым, в нем больше не было льда, только голая, пульсирующая боль. Он перехватил ее мечущиеся руки, с силой прижимая их к матрасу, чтобы она в приступе судороги не разорвала свежие швы на бедре. Сакура не узнавала его. Она рыдала взахлеб, ее грудь ходила ходуном, вырывая из легких несвязные мольбы. Это была не просто истерика — это был накопленный за все годы «Инферно» и за эти кровавые дни ужас, который наконец прорвал плотину ее самоконтроля. — Я не могу развязать... Саске, узлы не поддаются! — кричала она, впиваясь ногтями в его ладони так, что по его коже потекли струйки крови. — Они затягиваются, когда я дышу! Они душат меня, Саске! Помоги мне! За дверью Дейдара закрыл рот рукой, прислонившись лбом к косяку, а Темари беззвучно плакала, обняв себя за плечи. Хидан стоял рядом, его челюсти были сжаты до хруста. Он знал этот крик. Он слышал его пять лет назад, когда Сакура просыпалась. Саске не выдержал. Он рывком притянул ее к себе, буквально втискивая ее дрожащее тело в свою грудь, накрывая ее голову руками, пытаясь отгородить ее от этого внутреннего звона. — Дыши, Сакура. Смотри на меня. Здесь нет веревок. Нет никаких колокольчиков, — он шептал это ей в самое ухо, его голос вибрировал от боли за нее. — Только я. Слышишь? Только мой голос. Тишина в квартире Саске была зыбкой, как тонкий лед, готовый треснуть от любого вздоха. Карин, Нара, Дейдара и Темари забылись тяжелым, тревожным сном в гостиной: кто-то на диване, кто-то прямо на ковре, инстинктивно обнимая свое оружие и ноутбуки. Но глубокой ночью эту тишину, словно раскаленное лезвие, разрезал истошный, захлебывающийся крик Сакуры. В спальне Сакура металась по шелковым простыням. Ее тело, скованное жаром и фантомной болью, выгибалось дугой. Во сне она снова была там — в Морнингсайд-парке. Но на этот раз кроваво-красные веревки шибари обвивали не очередную жертву, а ее саму. Грубое волокно впивалось в кожу, а в ушах невыносимым, сводящим с ума гулом гремели колокольчики. Каждое движение затягивало узел на ее горле, и в каждом ударе колокола она слышала ледяной шепот «Ты не успела... ты никогда не успеваешь...» — Нет! Хватит! Пожалуйста! — кричала она сквозь рыдания, не открывая глаз. В гостиной все подскочили как по команде. Сердца колотились в унисон с этим криком. Ребята, босые и взъерошенные, на цыпочках подошли к массивной двери спальни. Хидан стоял впереди всех, его челюсти были сжаты до хруста. Он знал этот крик — он слышал его пять лет назад, когда Сакура просыпалась. Тогда он не знал, как ее заткнуть, кроме как крепко прижать к себе. Темари, не выдержав этого звука, инстинктивно прижалась к плечу Хидана, пряча лицо и беззвучно плача. Хидан, вопреки своей обычной циничности, не оттолкнул ее — он положил тяжелую ладонь ей на затылок, прижимая к себе. Два человека из «прошлой» жизни Сакуры стояли в коридоре, молча поддерживая друг друга, пока Саске пытался вытащить ее из личного ада в «настоящем». Саске не выдержал. Он рывком притянул Сакуру к себе, буквально втискивая ее дрожащее тело в свою грудь, пачкая белую сорочку ее слезами, накрывая ее голову руками, пытаясь отгородить от этого внутреннего звона. — Дыши, Сакура. Смотри на меня. Здесь нет веревок. Нет никаких колокольчиков, — шептал он ей в самое ухо, голос вибрировал от подавляемой боли. — Только я. Слышишь? Только мой голос. Сакура постепенно начала затихать, ее крики перешли в надрывные, судорожные всхлипы. Она уткнулась мокрым лицом в плечо Саске, ее пальцы судорожно сжимали ткань на его спине. Но затишье было обманчивым. Истерика вспыхнула с новой силой, еще более жуткой. Сакура резко оттолкнула Саске, её глаза были широко распахнуты, но зрачки плавали, не видя реальности. Она начала судорожно хватать ртом воздух, словно комната наполнилась ледяной водой Гудзона. — Нет! Она холодная... она затекает в легкие! — Сакура вцепилась в свое горло, раздирая нежную кожу ногтями. — Я не хочу! Я не буду его невестой! Саске, он надевает на меня вуаль, она тяжелая, она тянет на дно! За дверью Дейдара и Темари стояли белее мела. Они понимали: «колокольчики» и «невеста» вернулись без всякого контакта с водой. Это было внутри неё — наследие Данзо. Сакура зашлась в кашле, её тело начало биться в конвульсиях, она сползала с кровати прямо на пол, на раненую ногу, не чувствуя боли от свежих швов, только фантомную воду. Саске понял: мягкость не работает. Ласка только подпитывает бред. Ей нужен был жесткий, неоспоримый фундамент. Громкий голос реальности, который перекроет звон Литургии. Он резко перехватил её за затылок, фиксируя голову, и его голос изменился. Это больше не был влюбленный мужчина. Это был голос Командира «Инферно». — СЛУШАЙ МЕНЯ! — рявкнул Саске так, что в гостиной Хидан инстинктивно выпрямился, а Темари вздрогнула. — Смирно! Смотреть мне в глаза! Сакура на мгновение замерла, ошеломленная этой резкой переменой. — Я здесь хозяин, Харуно! И я приказываю тебе — дыши! — Его ладонь на её затылке сжалась сильнее. — Никакой воды нет. Никакой вуали нет. Ты принадлежишь мне, а не этому маньяку. Ты в моей квартире. Ты слышишь мой голос и больше ничего. Подчинись моей воле и выныривай, это приказ! В гостиной воцарилась гробовая тишина. Хидан медленно отпустил Темари, понимая, что Саске нашел единственный способ. Сакура замерла. Её зрачки начали медленно фокусироваться на лице Саске. Дрожь никуда не делась, но судорожные попытки «выплыть» прекратились. Она смотрела на него, тяжело дыша, и в её глазах страх перед призраками начал сменяться осознанием его присутствия. — Саске... — хрипло выдохнула она, её тело окончательно обмякло в его руках. — Ты... ты напугал меня. — Это лучше, чем если бы ты захлебнулась в собственной голове, — ответил он уже тише, но всё еще удерживая её подбородок, не давая отвести взгляд, пока не убедился, что пелена безумия окончательно спала с её зрачков. В спальне повисла тяжелая, густая тишина, но на этот раз она не была пугающей. Сакура больше не металась. Она полулежала на полу, привалившись спиной к кровати, а ее голова покоилась на коленях Саске. Он медленно, почти механически, поглаживал ее по спутанным розовым волосам, и это движение было единственным, что удерживало их обоих в реальности. Сакура смотрела в одну точку перед собой, ее дыхание было слабым и прерывистым. — Если бы не ты... — ее голос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать. — Если бы ты не приказал... я бы утонула. Там было столько воды, Саске. Она была повсюду. Саске ничего не ответил, лишь на мгновение сильнее сжал пальцы на ее волосах, давая понять, что он слышит и он рядом. В дверном проеме замерли остальные. Дейдара и Темари переглянулись — в их глазах читалось мрачное понимание. Они видели Сакуру на пирсе, они знали, что этот бред — не просто плод воображения, а глубокий, вгрызшийся в подкорку психоз, связанный с «ритуалом невест». Хидан стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку. Его белая сорочка была расстегнута у ворота, а взгляд, обычно циничный, сейчас был темным и тяжелым. Он видел, как рука Саске зарывается в розовые пряди, и на мгновение его челюсти сжались. Он знал, что сейчас Сакуре нужен именно этот жесткий якорь, который дал ей Учиха, но осознание того, что он сам больше не является этим якорем, отозвалось внутри глухим ударом. Карин, заметив этот многозначительный обмен взглядами и то, как Темари всё еще неосознанно держится за край рукава Хидана, резко выпрямилась и сложила руки на груди. Голоса в гостиной стали едва слышными, почти призрачными. Дейдара и Темари говорили вполголоса, боясь, что даже звук их речи может спровоцировать новый приступ у Сакуры, которая сейчас, казалось, обрела хрупкое равновесие на коленях у Саске. Карин и Шикамару слушали, не перебивая. На лице Нары проступила глубокая складка — он анализировал каждое слово, выстраивая психологический профиль врага, который смог сделать это с их лучшим агентом. Хидан молча слушал их теории, иногда выпуская дым в сторону вытяжки, и его присутствие добавляло этой сцене зловещей завершенности. — Это не просто ПТСР, — тихо проговорил Шикамару, глядя в сторону закрытой двери спальни. — они вживили ей этот триггер еще в приюте. Вода, колокольчики, вуаль... Это сценарий, который он заставляет её проигрывать раз за разом. И Сасори — лишь режиссер этого кошмара. — Это началось на Гудзоне, — шепотом начал Дейдара, глядя в полированный пол гостиной. — Когда мы нашли четвертую. Сакура стояла по бедра в этой ледяной воде, в своем этом графитовом костюме... Она просто застыла. Если бы Саске не выдернул её в последнюю секунду, она бы просто ушла под воду с открытыми глазами. Она не сопротивлялась, она... она словно ждала этого. — Потом это повторилось ещё раза три, — подхватила Темари, обняв себя за плечи и инстинктивно прижимаясь к плечу Хидана, который замер рядом. — Стоило ей оказаться рядом с водой или услышать тишину, которая звенела у неё в ушах, как она менялась. Но последний раз... это было по-настоящему жутко. Карин подалась вперед, её глаза за стеклами очков расширились, отражая холодный свет мониторов. — Что было в последний раз? — почти беззвучно спросила она. — Саске не было рядом, — тихо сказал Дейдара, и его голос дрогнул. — Сакура была на объекте одна. Мы видели по камерам наблюдения, как она медленно подходит к самому краю причала. Она уже начала перелезать через ограждение, её взгляд был абсолютно пустым, мертвым. Мы не успевали добежать, Карин. Физически не успевали. И тут ей позвонил Саске. Мы не слышали по связи, что именно он говорил, но она замерла. Он просто приказал ей через телефон стоять на месте и не сметь двигаться. Его голос буквально парализовал её и вырвал из этого транса в последний миг. Хидан, слушавший это, медленно выдохнул струю дыма. Его лицо, испачканное в крови Сакуры, в полумраке казалось высеченным из камня. Он помнил её другую — ту, что смеялась в лицо опасности, а не ту, что послушно идет на дно. Шикамару медленно выдохнул, переводя тяжелый взгляд на закрытую дверь спальни, за которой Саске удерживал Сакуру в реальности. — Постгипнотическая установка на тотальное подчинение, — Нара потер виски, выстраивая логическую цепь. — Это не просто маньяк. Это мастер по взлому человеческой психики. Он годами вбивал в неё образ «невесты», которая должна добровольно уйти под воду, когда услышит сигнал. А Саске... Саске нашел единственный работающий способ перехватить управление. Он подменил голос маньяка в её подсознании своим собственным. Он стал её единственным якорем. В спальне Сакура приоткрыла глаза. Она слышала обрывки их разговора через приоткрытую дверь, и каждое слово падало в её сознание тяжелым камнем. Её рука, бледная, слабая и всё еще мелко дрожащая, нащупала ладонь Саске, который продолжал сидеть рядом на полу, не выпуская её из своего поля зрения. — Они теперь знают... — прошептала она, глядя на него снизу вверх. Её голос был едва слышен, надломлен и лишен привычной командирской стали. — Знают, что я... неисправна. Что я всего лишь марионетка с перерезанными нитями, Саске. Саске ничего не ответил. Он лишь крепче сжал её пальцы, прижимая их к своим губам. В этой тишине его молчание было громче любых заверений в преданности. Карин осторожно вошла в спальню, стараясь не шуметь. Увидев Сакуру, свернувшуюся на коленях у Саске, она на мгновение смягчилась — вся её колючесть исчезла. Она присела рядом на корточки, открывая небольшую медицинскую сумку. — Саске, подвинься немного, — тихо попросила она. — Я не буду давать ей сильное снотворное, Шикамару прав — мозг на пределе. Я введу ей коктейль из нейролептиков и витаминов группы B. Это не вырубит её полностью, но «заглушит» галлюцинации и уберет этот фантомный звон. Саске нехотя освободил руку Сакуры, но продолжал придерживать её за плечо. Сакура слабо повела головой, глядя на Карин затуманенным взором. — Карин... — прошептала она. — Ш-ш-ш, лежи, железная леди, — Карин быстро и профессионально протерла сгиб локтя Сакуры спиртовой салфеткой. — Сейчас станет легче. Вода уйдет, останется только тишина. Настоящая тишина. Игла мягко вошла в вену. Сакура вздрогнула, но Саске крепче прижал её к себе, и она расслабилась. Карин медленно вводила препарат, внимательно следя за зрачками подруги. Спустя пару минут дыхание Сакуры стало глубоким и ровным, судорожная хватка на футболке Саске ослабла, и она погрузилась в подобие нормального, восстанавливающего сна. — Она проспит пару часов без кошмаров, — Карин убрала шприц и посмотрела на Саске. — Но ты же понимаешь, что это пластырь на открытую рану. Её сознание взломано. Тот, кто это сделал, знает её «коды доступа». Саске переложил Сакуру на подушки и наконец встал. Его тело затекло, а графитовый жилет Сакуры, оставшийся на полу, напоминал о том, что их мир разбит вдребезги. — Я найду его, Карин, — голос Саске был ледяным. — И когда я найду его, никакие «коды» ему не помогут. Карин осторожно вошла в спальню, стараясь не шуметь и не нарушить ту хрупкую тишину, которую Саске с таким трудом отвоевал у безумия. Увидев Сакуру, свернувшуюся на коленях у Саске, она на мгновение смягчилась — вся её привычная колючесть и сарказм исчезли, уступая место профессиональной сосредоточенности. Карин присела рядом на корточки, открывая небольшую медицинскую сумку. — Саске, подвинься немного, — тихо попросила она, перехватывая тонкое запястье Сакуры. — Я не буду давать ей сильное снотворное, Шикамару прав — мозг и так на пределе. Я введу ей коктейль из нейролептиков и витаминов группы B. Это не вырубит её полностью, но «заглушит» галлюцинации и уберет этот проклятый фантомный звон колокольчиков. Саске нехотя освободил руку Сакуры, но продолжал крепко придерживать её за плечо, словно боялся, что без его касания она снова соскользнет в ледяные воды Гудзона. Сакура слабо повела головой, глядя на Карин затуманенным, измученным взором. — Карин... — едва слышно прошептала она. — Ш-ш-ш, лежи, железная леди, — Карин быстро и профессионально протерла сгиб локтя Сакуры спиртовой салфеткой. — Сейчас станет легче. Вода уйдет, Сакура. Останется только тишина. Настоящая, чистая тишина, а не та, что звенит в твоей голове. Игла мягко вошла в вену. Сакура вздрогнула, рвано выдохнув, но Саске еще сильнее прижал её к себе, и она наконец расслабилась, доверяясь его силе. Карин медленно вводила препарат, внимательно следя за зрачками подруги. Спустя пару минут дыхание Сакуры стало глубоким и ровным, судорожная хватка на окровавленной белой сорочке Саске ослабла, пальцы разжались, и она погрузилась в подобие нормального, восстанавливающего сна. — Она проспит пару часов без кошмаров, — Карин убрала шприц и серьезно посмотрела на Саске, игнорируя застывшую в дверях фигуру Хидана. — Но ты же понимаешь, Учиха, что это всего лишь пластырь на открытую, гноящуюся рану. Её сознание взломано профессионалом. Тот, кто это сделал, знает все её «коды доступа» еще со времен приюта. Саске осторожно переложил Сакуру с колен на подушки и наконец встал. Его тело затекло, мышцы гудели, а брошенный на полу графитовый жилет Сакуры в пятнах крови и пыли напоминал о том, что их привычный мир разбит вдребезги. Хидан, стоявший в дверях, молча отошел, давая Саске выйти. В коридоре они снова оказались лицом к лицу — два человека, видевшие дно этой бездны. — Я найду его, Карин, — голос Саске был ледяным, резонируя в пустой квартире. — И когда я найду его, никакие «коды» и гипноз ему не помогут. Я вырву этот сигнал из его глотки. Хидан криво усмехнулся, поправляя ворот своей сорочки. — Тогда не тяни, Охотник. У нас есть пара часов, пока она видит сны, чтобы превратить этот город в решето и найти источник… Сакура стоит в просторном кабинете полицейского управления. За окном гудит утренний Нью-Йорк, а внутри — давящая тишина, пропитанная запахом крепкого кофе и стерильности. Она в строгом черном костюме, идеально отутюженном, чтобы никто не заметил, как она едва заметно припадает на левую ногу. Боль в бедре после вчерашней «кухонной хирургии» Саске шьет каленым железом при каждом вдохе, но Сакура держит спину так ровно, будто проглотила стальной клинок. Перед ней — комиссар полиции и пара высокопоставленных чиновников из мэрии, чьи лица кажутся высеченными из серого камня. Детективы Итачи и Саске Учиха стоят чуть в стороне, у панорамного окна. Саске хмурится, скрестив руки на груди — его белая сорочка сегодня безупречно чиста, но взгляд выдает: он не спал ни минуты, контролируя её состояние. Итачи же наблюдает за ней со своим фирменным непроницаемым спокойствием, но в глубине его глаз застыл немой, тяжелый вопрос. В углу, на кожаном кресле, вольготно расположился Хидан. Он здесь как официальный представитель стороны, подвергшейся нападению вместе с Учихами. Его присутствие в управлении — абсурд, но его связи и статус «пострадавшего» заставили комиссара впустить этого хищника в святая святых. Хидан лениво крутит в руках зажигалку, бросая на Сакуру одобряющие взгляды. — Детектив Харуно, — голос комиссара звучит сухо, как треск сучьев. — Вчерашнее нападение на штаб-квартиру — это беспрецедентный вызов системе. Мы потеряли двоих патрульных. Вы утверждаете, что это была спланированная акция, направленная лично на ликвидацию вашей следственной группы? Сакура делает глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул от пульсирующей боли в ране. — Именно так, сэр. Это не был налет бандформирований. Нас зажали профессионалы высочайшего класса. Они использовали ЭМИ-заглушки, термические резаки и газ. Цель была одна — уничтожить нас и все цифровые архивы по делу «Блэквуда». Если бы не оперативная работа детективов Учиха и... — она на секунду запнулась, бросив взгляд на Хидана, — своевременное вмешательство привлеченных консультантов, мы бы сейчас здесь не разговаривали. Итачи едва заметно улыбнулся кончиками губ. Он был явно горд тем, что его младший брат наконец-то отбросил юношеский максимализм и предпочел объединить силы с опасными союзниками, вместо того чтобы в одиночку бить морды и лезть под пули. — Вы ранены, Харуно? — Итачи подает голос, и в кабинете становится еще холоднее. Его взгляд прикован к её левому бедру, где под плотной черной тканью брюк едва угадывается контур тугой повязки. — Царапина, детектив. Не стоит вашего внимания, — Сакура отрезает это так жестко, что даже комиссар не решается переспросить. — Хорошо, — комиссар кладет на стол пухлую папку. — Но вот что странно. Мы подняли логи с уцелевших серверов. Перед тем как погас свет, кто-то отправил запрос на ваше личное дело из архива Киото. Двенадцать лет назад, когда вы еще были подростком. И этот запрос был подтвержден вашим личным цифровым ключом. Сакура чувствует, как в горле пересыхает. Она понимает: Саске, Итачи и Хидан уже видели это. И сейчас они ждут её реакции. — Это была провокация, — чеканит она, глядя комиссару прямо в глаза. — Психологическое давление. Преступник хочет внушить нам, что он полностью контролирует наши данные. — Или он хочет сказать, что знает о вас то, чего не знаем мы? — Итачи делает шаг вперед, выходя из тени. — Сакура, вчера в суматохе в коридоре нашли фото. Ваше детское фото из приюта. И на нем черным маркером было выведено «13». Сакура замирает. Она видит это фото в руках Итачи. Саске резко оборачивается к брату — он не знал, что Итачи успел его подобрать до того, как здание оцепили. Хидан в кресле перестал щелкать зажигалкой, его взгляд стал пугающе острым. Сакура почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она поняла: если она заговорит сейчас при руководстве, её не просто отстранят. Её жизнь превратится в протокол, её запрут под охрану, а дело передадут другим, кто не знает запаха озона и не слышит проклятых колокольчиков. — Сэр, — Сакура обратилась к комиссару, её голос был тверд, хотя рана на бедре горела огнем. — Эта улика носит исключительно личный характер и является частью сложной психологической игры. Я прошу дать мне три минуты, чтобы обсудить это только с детективами Учиха и мистером Хиданом. Это критически важно для оперативной работы, о которой пока не стоит знать широкому кругу... во избежание новых утечек. Комиссар недовольно нахмурился, поглядывая на Итачи. Тот едва заметно, но властно кивнул. — Ладно, Харуно. У вас три минуты. Мы подождем в коридоре. Но учтите — если через три минуты я не получу внятных ответов по поводу «номера тринадцать», вы сдаете значок и оружие до конца внутреннего расследования. Дверь за комиссаром закрылась. В кабинете остались только четверо. Сакура медленно выдохнула и оперлась рукой о край стола, позволяя себе на секунду расслабить раненую ногу. Когда дверь за чиновниками захлопнулась, в кабинете стало нечем біть. Саске в два шага преодолел расстояние до стола и буквально навис над Сакурой. — Сакура, хватит! — прорычал он, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Итачи нашел это фото в твоем разгромленном кабинете ФБР. Тринадцать. Почему здесь число тринадцать, если мы едва справляемся с восьмой жертвой?! Сакура тяжело оперлась здоровой рукой на край дубового стола, чувствуя, как раненая нога начинает предательски дрожать под тканью черных брюк. Она посмотрела сначала на Саске, потом на Итачи, который стоял как изваяние. — Потому что восемь — это только начало, — выдохнула она, и её голос надломился, обнажая скрытую боль. — Девятая — это балерина, «невеста». Но ритуал не закончится на ней. Он прислал мне это фото, чтобы я знала: я — финал. Я — тринадцатая. И он выбрал меня ещё тогда, в Киото, когда мои родители... когда их не стало. Итачи медленно положил фото на стол, пододвинув его к ней кончиками пальцев. — Он не просто маньяк, Сакура, — тихо сказал Итачи, чье спокойствие сейчас пугало больше, чем крик. — Он твой призрак. Ты знала, что он вернется, и всё это время вела собственное расследование за нашими спинами? Как начальник отдела ФБР, ты удаляла файлы из общей базы, ты скрывала письма... Ты использовала нас как щит, чтобы подойти к нему вплотную? Хидан, сидевший в кресле, резко подался вперед. Он до этого момента не видел фотографии и теперь, вглядываясь в старый снимок с кровавой цифрой «13», почувствовал, как внутри закипает бешенство. Он злился на себя, на Саске, на весь этот гребаный мир за то, что не может уберечь её от фантома, который пророс в её голове двенадцать лет назад. — Я хотела остановить его раньше, чем дойдет до девятой! — Сакура сорвалась на шепот, её глаза горели яростью и отчаянием. — Если бы я сказала вам, вы бы не дали мне работать! А теперь у нас нет времени на обиды. Девятая жертва будет сегодня в «Метрополитен-опера». И если вы сейчас пойдете к комиссару и сдадите меня — вы подпишете ей смертный приговор. Сакура медленно и решительно высвободила свою руку из хватки Саске, который бессознательно сжал её локоть. Она посмотрела ему прямо в глаза — в них была буря из ярости и страха за неё, но в её собственном взгляде теперь горел холодный, почти пугающий свет решимости. — Нет, Саске, — тихо, но твердо произнесла она. — Никаких условий. Она перевела взгляд на Итачи, который всё это время анализировал каждое её слово. — Если я соглашусь на ваш «поводок», он это почувствует. Он играет со мной, а не с вами. В «Метрополитен» я пойду одна. Как только он увидит рядом спецназ или вашу группу захвата, девятая жертва умрет мгновенно. Он хочет видеть меня — напуганную, израненную, ту самую девочку из Киото, которая не успела спасти родителей. — Ты с ума сошла? — Саске сделал шаг к ней, его голос сорвался на рык. — Ты едва стоишь на ногах! Ты вчера на моем кухонном столе чуть не отдала концы, у тебя швы на бедре! Ты хочешь пойти к нему на блюдечке? — Я хочу закончить это, — отрезала Сакура. — Итачи, ты же понимаешь. Он ведет нас по сценарию. Девятая жертва — это балерина, прыжок в «воду». Если я появлюсь там под конвоем ФБР, сценарий будет нарушен, и он просто перейдет к десятой, убив эту девушку. Дверь в кабинет резко открылась. В проеме стоял комиссар, нервно поглядывая на часы. — Время вышло, Харуно. Учиха. Я жду объяснений. Что это за фото и почему мы до сих пор не в театре, если у нас есть наводка на девятую жертву? Итачи медленно убрал фотографию в карман своего пальто. Он посмотрел на Сакуру долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось немое предупреждение, а затем повернулся к комиссару. Его лицо снова стало непроницаемой маской профессионала. Итачи был горд, что Саске наконец-то перестал спорить и просто страховал её спину. — Комиссар, — спокойно начал Итачи. — Начальник отдела Харуно права. Это фото — попытка маньяка сбить нас со следа, используя её старое дело в Киото как отвлекающий маневр. Число «тринадцать» — это ложный код, мы уже проверили по базе данных. На данный момент наша приоритетная задача — «Метрополитен». Саске резко обернулся к брату, его глаза расширились. Он не ожидал, что Итачи покроет ложь Сакуры перед верхушкой полиции. — Харуно отправится туда первой для предварительной оценки обстановки, — продолжал Итачи, игнорируя шок брата и тяжелый взгляд Хидана. — Мы с Саске будем осуществлять скрытое прикрытие по периметру. Мы не можем рисковать и спугнуть его лишним шумом. Комиссар несколько секунд колебался, переводя взгляд с Сакуры на братьев Учиха. Хидан в углу лишь мрачно усмехнулся, понимая, что игра вышла на новый, смертельный уровень. —— Хорошо. Но если она сорвется или если девчонка погибнет — вы все трое положите значки на этот стол. Свободны. Когда тяжелая дубовая дверь за комиссаром захлопнулась, в кабинете повисла звенящая тишина. Саске в два шага преодолел расстояние до брата и вплотную подошел к Итачи, едва сдерживая желание схватить его за лацканы пальто. — Ты что творишь? — прорычал он, и его голос сорвался на свистящий шепот. — Ты только что выдал ей официальный пропуск на бойню! Ты видел её ногу? Она на таблетках, Итачи! Она — тринадцатая цель, а ты подталкиваешь её к краю! Итачи даже не посмотрел на брата. Он спокойно поправил манжеты своей сорочки и открыл дверь кабинета, жестом пропуская Сакуру вперед, в коридор. Его лицо оставалось маской абсолютного, пугающего спокойствия. — Я разрешил ей сделать то, что она всё равно бы сделала, Саске, — негромко ответил Итачи. — Только теперь мы хотя бы будем знать, в какую дверь она войдет. Если бы мы её заперли, она бы сбежала через окно и сдохла бы в подворотне без прикрытия. Хидан, который до этого момента молча наблюдал за перепалкой братьев, поднялся с кресла. Он поравнялся с Саске, на ходу проверяя свой тяжелый пистолет, скрытый под пиджаком. Его взгляд, обычно полный насмешки, сейчас был острым и холодным, как хирургическая сталь. — Слышь, Охотник, — бросил Хидан, проходя мимо Саске и задерживаясь на секунду у плеча Сакуры. — Твой брат прав в одном: Харуно нельзя посадить на цепь, она её просто перегрызет вместе с твоей рукой. Он обернулся к Саске, и на его губах заиграла та самая опасная ухмылка, от которой у патрульных в коридоре холодела кровь. — Но учти, Учиха... Если в «Метрополитен» из-за твоего «плана» на ней появится хоть одна новая царапина, я превращу этот театр в склеп. И мне плевать, сколько значков после этого окажется на столе у комиссара. Мы идем за призраком, но если призрак коснется её — я стану его персональным дьяволом. Сакура, стоявшая уже в дверях, обернулась. Её лицо было бледным, но взгляд — абсолютно ясным. — Хватит мериться пушками, — отрезала она, и этот тон начальницы ФБР мгновенно осадил обоих. — Встретимся на позициях. Саске — ты со мной в зале. Хидан — ты на черном входе. Итачи — координируй Нару и Карин из фургона. Она сделала первый шаг по коридору, стараясь не хромать. Сакура вылетела из здания управления, игнорируя резкие окрики Саске, которые бессильно разбивались о тяжелые стеклянные двери. Боль в бедре стала пульсирующей и невыносимо горячей, но адреналин сейчас действовал на нее лучше любых нарколептиков Карин. Она не села в служебную машину — как опытный агент ФБР, она понимала: маньяк мог заминировать её или отслеживать перемещение по штатному GPS. Она просто смешалась с утренней толпой, поймала первое попавшееся желтое такси и коротко бросила водителю адрес: «Линкольн-центр, Метрополитен-опера». В её голове всё еще ядовитым эхом отдавались слова Дейдары о записи её собственного голоса. «Я твоя невеста, я уже иду». Сакура стиснула зубы так, что заломило челюсти. Она не знала, был ли это глубинный гипноз Данзо или какая-то сломленная часть её сознания действительно жаждала сдаться под тяжестью «вуали», но сейчас она ехала туда не как жертва. Она ехала как охотник, чей зверь наконец-то показал клыки. Театр встретил её величественной, почти кладбищенской тишиной предгрозового утра. Огромные арки здания в рассветных сумерках казались входами в пасть каменного монстра. Сакура знала: если девятая жертва — балерина, и если ритуал неразрывно связан с водой и сценой, то Сасори уже там. Он держит девушку где-то в лабиринтах бесконечных подвалов или на самых верхних технических ярусах, где механизмы сцены в полумраке напоминают гигантские виселицы. Она прошла через служебный вход, на ходу предъявив золотой значок охраннику, который ещё не успел прийти в себя после первой чашки утреннего кофе. — Здесь никого нет, агент Харуно, репетиция труппы назначена только через два часа, — пробормотал он, пытаясь сфокусировать взгляд на её удостоверении. — Именно поэтому я здесь, — отрезала Сакура, даже не замедляя шага. Она оказалась в пустом, пугающе огромном фойе. Основной свет софитов был выключен, и только тусклые дежурные лампы бросали длинные, искривленные тени на пунцовые ковры. Сакура вытащила свой «Глок», привычным движением сняла его с предохранителя и замерла на мгновение, закрыв глаза и прислушиваясь к биению собственного сердца. Тишина была абсолютной, пока где-где сверху, со стороны главной сцены, не раздался едва уловимый, механический звук. Это не был человеческий крик. Это был сухой, ритмичный стук дерева о дерево — так звучат пуанты балерины, когда она делает разминку на пустой сцене. И вместе с этим звуком из вентиляционных шахт внезапно потянуло могильным холодом. Знакомый, удушливый запах озона и влажной земли начал заполнять пространство холла, вытесняя привычный аромат дорогого парфюма и вековой театральной пыли. Сакура почувствовала, как её собственное сердце начало биться в такт этому механическому танцу. Люк под ногами балерины уходил вниз всё быстрее, и из темноты проема уже доносился зловещий плеск — там, внизу, находился гидравлический резервуар, заполненный ледяной водой. Она знала: если девушка упадет туда, будучи привязанной за руки к потолочным тросам, вода просто раздавит её весом или она захлебнется, не имея возможности всплыть. — Нет... не в этот раз! — прошептала Сакура. Она знала, что маньяк следит за ней. Она чувствовала его взгляд из темноты какой-нибудь ложи. Но ждать Саске или Итачи времени не было. Сакура покрепче перехватила «Глок» обеими руками, стараясь унять дрожь в пальцах и игнорируя вспышку боли в бедре, когда она оперлась на перила балкона для фиксации прицела. Выстрел. Тонкий стальной трос слева лопнул с резким свистом, хлестнув по воздуху. Балерина качнулась, её левая рука безвольно упала, а тело накренилось. Второй выстрел. Правый трос разлетелся в щепки. Девушка рухнула на край опускающегося люка, едва не соскользнув в черную воду. Сакура, не раздумывая, перемахнула через перила балкона, спрыгнув на ярус ниже, несмотря на то, что свежие швы на ноге отозвались невыносимой, жгучей болью, а в массивном ботинке снова стало тепло от сочившейся крови. Едва она коснулась пола, как в пустом зале под куполом сорвался и оглушительно зазвенел огромный церковный колокол, спрятанный среди декораций. Звук был такой силы, что Сакура на мгновение ослепла, а в ушах заклокотала фантомная вода. — Сакура... ты всегда пытаешься перерезать нити, — раздался вкрадчивый, искаженный голос Сасори через театральную систему связи. — Но разве ты не поняла? Нити — это всё, что удерживает твой мир от падения в бездну. В этот момент сцена под её ногами содрогнулась. Из-за кулис начали медленно выплывать зеркала, расставленные по кругу, и в каждом из них Сакура увидела своё отражение, но... в белой окровавленной пачке, с лицом, застывшим в посмертной маске. — Посмотри на девятую, Сакура, — прошептал голос. — Она — это ты двенадцать лет назад в Киото. А ты — это она через пять минут. Балерина на люке приподняла голову, и Сакура с ужасом увидела, что рот девушки зашит черными нитками, а из глаз текут темные, густые слезы. Люк дернулся и окончательно провалился в бездну оркестровой ямы, увлекая девушку за собой. Сакура замерла на самом краю провала. Плеск воды внизу манил, гипнотизировал, тянул за собой, нашептывая, что там, в глубине, под весом «вуали» наконец наступит тишина. — САКУРА! НАЗАД! — Голос Саске, ворвавшийся в зал вместе с грохотом выбитых дверей, сработал как электрический разряд дефибриллятора. Он влетел в партер первым, его белая сорочка развевалась, как знамя гнева. Следом, перепрыгивая через ряды кресел, несся Хидан, чей рык перекрывал звон колокола, и Итачи, чья фигура в длинном пальто скользила по залу, как тень возмездия. Этот коллективный порыв вырвал её из транса, заставив сработать профессиональные рефлексы агента раньше, чем мозг успел обработать ужас. Она не прыгнула. Она резко развернулась на здоровой ноге, преодолевая сопротивление мышц и дикую, рвущую боль в левом бедре. Фигура в плаще стояла всего в десяти метрах, в тени режиссерского пульта. Вспышка старого фотоаппарата на мгновение ослепила её, запечатлев её лицо — искаженное болью, на самом краю падения. Это был идеальный кадр для его коллекции. Тринадцатая в момент краха. — Сдохни! — выдохнула Сакура. Она выстрелила трижды, пламя из дула «Глока» на мгновение осветило её застывшее лицо. Пули ушли в сторону фигуры, но человек в плаще даже не вздрогнул. Он просто отступил в густую тень декораций, словно растворяясь в самой материи театра. В ту же секунду, как Саске, Хидан и Итачи ворвались на сцену, сработал мощный механизм ЭМИ, о котором в последний момент кричал Учиха.