fell in love?

Книгу Клаус вернул в пятницу, как и обещал. Алиса нашла её на пороге кофейни, когда пришла открывать смену, — аккуратно завернутую в бумагу, с закладкой на том же месте. И только дома, перед сном, обнаружила, что закладка — не её. Вместо старого потрёпанного клочка бумаги в книге лежал листок, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком. «Цель творчества — самоотдача, А не шумиха, не успех. Позорно, ничего не знача, Быть притчей на устах у всех» А под этим — приписка, сделанная тем же почерком: «Я подумал, это важно. Н.». Алиса перечитала строки три раза, потом перевернула листок, надеясь найти продолжение, но с обратной стороны было пусто. Она провела пальцами по бумаге, чувствуя лёгкие впадины от ручки, и улыбнулась — той улыбкой, которую не могла бы объяснить, даже если бы захотела. На следующее утро она достала свою старую записную книжку — ту, в которой когда-то переписывала стихи, — и вывела на чистой странице: «Цитата дня: быть притчей на устах у всех — это скучно. Лучше быть тем, кто пишет эти притчи». И оставила книжку на стойке, когда Клаус пришёл в следующий раз. Он заметил её сразу — конечно, заметил, — открыл, прочитал и рассмеялся. Тем самым смехом, который Алиса слышала всего пару раз — когда он был действительно удивлён, а не просто играл роль. — Ты всегда так отвечаешь на комплименты? — спросил он, закрывая книжку. — Это был не комплимент. Это была цитата из неизданного. — Из неизданного чего? — Из неизданного меня, — Алиса пожала плечами. — Я иногда пишу. Ничего серьёзного. Так, заметки на полях. — Покажи. — Нет. — Почему? — Потому что это как показывать кому-то свой дневник, — она поставила перед ним чашку с кофе. — Это личное. Клаус взял чашку, но не отвёл взгляда. — Я покажу тебе свои картины, — сказал он. — Не те, что видел Элайджа и другие. Настоящие. Те, которые я не показывал никому. Алиса замерла. — Это шантаж? — Это сделка. — И что я получу? — Право судить, — в его голосе не было привычной самоуверенности. — Мне нужно, чтобы кто-то увидел их и сказал правду. Не то, что я хочу услышать. Не то, что будет вежливым. Правду. Она долго смотрела на него, пытаясь понять, где здесь ловушка. Но Клаус смотрел открыто, без привычного прищура, и в его взгляде не было и тени той игры, которую он обычно вёл со всем миром. — Хорошо, — сказала Алиса. — Но если я увижу там что-то, что заставит меня пожалеть об этой сделке, я уйду. И ты не станешь меня останавливать. — Идёт. И они ударили по рукам — жест, который Алиса тут же мысленно обозвала «глупым и излишне театральным», но её пальцы всё равно коснулись его ладони, и это прикосновение обожгло не хуже свежесваренного кофе. Студия Клауса оказалась не там, где она ожидала. Не в особняке, не в каком-нибудь промышленном районе, а в обычном доме на окраине, который он, судя по всему, купил (она надеялась, что купил) и переделал под свои нужды. Внутри пахло маслом и скипидаром, и этот запах напомнил Алисе детство, когда она тайком заходила в комнату матери, где та пробовала рисовать акварелью — неумело, но с такой страстью, что казалось, краски горят на бумаге. — Это всё, — Клаус провёл рукой, указывая на стены, увешанные холстами. Алиса медленно поворачивалась, пытаясь вобрать в себя каждую деталь. Здесь не было портретов. Не было натюрмортов или пейзажей, которые она ожидала увидеть. Здесь были чувства. На одном холсте — чёрно-белая буря, в центре которой угадывался человеческий силуэт, разрываемый на части. На другом — фигура женщины, стоящей на коленях перед чем-то, чего не было на картине, но её поза говорила о поклонении и отчаянии одновременно. Третий холст был почти пуст — серый фон и одна ярко-алая точка в центре, похожая на каплю крови или на закатное солнце, которое вот-вот уйдёт за горизонт. — Это... — Алиса подошла к четвёртой картине, самой маленькой, стоявшей на мольберте в углу. На ней были две руки, сплетённые вместе, и Алиса узнала эту композицию — ту самую, которую видела в его мастерской, когда они едва познакомились. Но теперь картина была завершена, и между пальцами проступали цвета, которых она не заметила тогда: кармин, коричнево-бардовый, холодный голубой. — Ты дорисовал, — тихо сказала она. — Ты подсказала, — так же тихо ответил Клаус. — Помнишь? Ты сказала добавить кармин. — Я думала, ты не послушаешься. — Я почти никогда никого не слушаюсь. Но ты... — он замолчал, подбирая слова. — Ты видишь то, что я не умею видеть. Или не хочу. Алиса обошла студию ещё раз, касаясь кончиками пальцев рам, чувствуя под пальцами шероховатость дерева. На одной из картин она остановилась дольше — на той, где был изображён дом, окружённый деревьями, с окнами, горящими тёплым светом. Дом выглядел уютным, но что-то в нём было не так: слишком правильные линии, слишком идеальные пропорции. Это был не настоящий дом. Это был дом, которого никогда не существовало. — Ты рисуешь то, что потерял, — сказала Алиса, и это прозвучало не как вопрос. Клаус молчал так долго, что она уже подумала, он не ответит. — Я рисую то, что хотел бы иметь, — наконец сказал он. — И то, чего никогда не получу. Алиса повернулась к нему. Он стоял у окна, и вечерний свет делал его черты мягче, убирал ту хищную остроту, которая обычно настораживала. В этот момент он выглядел не как тысячелетний монстр, а как человек, который слишком долго смотрел на закрытую дверь и уже почти забыл, что надежда существует. — Это неправда, — сказала Алиса, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Ты можешь это получить. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты уже получил. — Она указала на картину со сплетёнными руками. — Посмотри. Ты нарисовал это, когда я сказала добавить цвет. Ты сделал это, потому что поверил. А если ты можешь поверить в картину, значит, можешь поверить и в то, что стоит за ней. Клаус сделал шаг к ней, потом ещё один. Алиса не отступила, хотя какая-то часть её — та, что отвечала за инстинкты, — кричала, что приближаться к гибриду, когда он смотрит так, небезопасно. — Ты всегда говоришь то, что думаешь? — спросил он, останавливаясь в шаге от неё. — Почти всегда. Если не думаю, что это кого-то убьёт. — А если подумаешь? — Тогда скажу тише. Он рассмеялся — тем смехом, который она уже начинала узнавать, тем, который означал, что он не играет. — Ты невыносима. — Я знаю. — Алиса улыбнулась. — Но ты всё равно приходишь за кофе. — Не за кофе. Слова повисли между ними, тяжёлые и лёгкие одновременно. Алиса почувствовала, как что-то сжимается в груди — то ли страх, то ли надежда, то ли что-то третье, для чего у неё ещё не было названия. — Тогда за чем? — спросила она, хотя ответ уже знала. Клаус поднял руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, так осторожно, будто боялся сломать. Его кожа была прохладной, но это прикосновение обожгло. — За этим, — сказал он. — За тем, чтобы смотреть на кого-то, кто не боится. Кто говорит правду. Кто видит меня, а не то, что я сделал. — Я вижу и то, и другое, — Алиса не отвела взгляда. — Просто я решила, что одно не отменяет другого. Ты сделал ужасные вещи. Но ты также написал эти картины. И ты пришёл ко мне с книгой. И ты вернул её с запиской. — Ты держишь эту записку? — Я храню её в книге, — она коснулась его руки, лежащей на её щеке, и почувствовала, как он вздрогнул. — На той странице, где ты остановился. Они стояли так, касаясь друг друга, и в студии пахло красками и осенью, и где-то за окном шумели деревья, и казалось, что весь мир сузился до этой комнаты, до этого момента. — Я не умею быть хорошим, — сказал Клаус, и в его голосе не было обычной самоуверенности. Только тихая, почти детская неуверенность. — А я не прошу тебя быть хорошим, — ответила Алиса. — Я просто прошу быть честным. Со мной. Или хотя бы с самим собой. — А если я не смогу? — Тогда мы разберёмся, — она убрала его руку, но не отпустила, сжала пальцы, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Но ты должен попробовать. Клаус посмотрел на их сплетённые руки, потом снова на неё. — Ты знаешь, что это опасно? — спросил он. — Быть рядом со мной? — Я знаю, что всё, что стоит риска, — опасно, — Алиса усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от старой, привычной саркастичной Коупи, которая так и не ушла до конца. — Но я уже рискнула, когда согласилась на сделку. Поздно отступать. Он наклонился — медленно, давая ей время отстраниться, — и коснулся губами её лба. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Алиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Тогда, — сказал Клаус, отстраняясь, — я попробую.