Игра в ожидание

Глава 1       Когда Хейден выходит из больничной палаты Шейна с телефоном в руке, чтобы позвонить Юне, Дэвиду, Джеки и всем остальным, кто ждет новостей, он чуть не сталкивается с Ильей, мать его, Розановым, который меряет шагами коридор.       — О, — тупо произносит он, глядя на крупную фигуру капитана «Бостона». — Ты все еще здесь.       Он был невысокого мнения о Розанове, который заглянул в больницу утром, несколько часов назад, как раз когда начались часы посещений. Когда кто-то получает такой сильный удар, для команды соперника обычное дело — сделать что-то подобное, чтобы привлечь внимание, убедиться, что все знают: хоккей хоккеем, но никто не хотел, чтобы это произошло. Розанов был напряжен и держался официально, а его английский был даже хуже, чем Хейден запомнил его во времена своего первого сезона. Он принес извинения от имени Марло и поинтересовался состоянием Шейна.       Хейден был не в лучшей форме после долгой ночи, и, возможно, он был немного резок с этим человеком, когда сообщил ему, что по вине его товарища по команде Шейн без сознания, а врачи не знают, почему он не просыпается. Он слишком переживал, чтобы следить за чем-то еще, но он видел выражение неподдельного страха на лице Розанова при этой новости. Тот выглядел каким-то уязвленным и потрясенным.       — Он... не проснулся? — безучастно произнес Розанов. — Он не в порядке? — Нет, чувак. Нет, он, блядь, не в порядке.       А потом Хейден завернул за угол, чтобы еще раз позвонить родителям Шейна: они ждали в аэропорту после того, как их первая попытка улететь сорвалась из-за плохой погоды в Оттаве. Он стал своего рода временным доверенным лицом Шейна: врачи поговорили с Юной по телефону, и она разрешила им делиться с Хейденом информацией о состоянии Шейна, пока они добирались до Бостона.       За последние двадцать четыре часа у него не было ни секунды, чтобы остановиться и обдумать услышанное. У них была игра, он всю игру вел себя дерьмово и был рассеян, а потом помчался прямиком в больницу, где получил массу пугающей информации: у Шейна сломана ключица и, вероятно, сотрясение мозга, его проверили на наличие кровоизлияний, взяли анализы... Узнав все это, Хейден вернулся в отель. Только для того, чтобы успеть принять душ и провалиться в беспокойный сон менее чем на три часа, а затем он вернулся, чтобы стоять на гребаном посту возле палаты Шейна, желая, чтобы Джеки могла телепортироваться сюда и держать его за руку, желая, чтобы остальная команда перестала присылать ему сообщения с вопросами о новостях, желая, чтобы Шейн проснулся и сказал ему, что делать.       После того разговора с Розановым тем утром он не придал этому особого значения. Разобравшись с новостями и телефонными звонками, он закинулся пачкой чипсов из торгового автомата, просто чтобы еще немного подзарядиться. Ему разрешили зайти на какое-то время посидеть с Шейном. Это было странное ощущение: одновременно и скучно, и страшно — Шейн просто лежал с разбитым лицом и загипсованной рукой. Возможно, он спал. Мог открыть глаза в любой момент. Но он этого не сделал. Не захотел. И, если читать между строк в словах врачей, никто до конца не был уверен, почему. Вскоре это заставило его занервничать, и он решил еще раз всех обзвонить, и вот он здесь, смотрит на очень измотанного Илью Розанова, под глазами которого залегли темные круги, а губы были сухие и потрескавшиеся, будто он их кусал.       — Он все еще... он не проснулся? — спрашивает Розанов, с беспокойством вглядываясь в лицо Хейдена.       — Без изменений, — говорит Хейден, прежде чем понимает, что, возможно, ему не следует предоставлять информацию о здоровье друга парню, которого они с Шейном едва знают. — Э-э. Не хочу показаться грубым, но какого хрена ты здесь делаешь?       Розанов открывает рот, а затем снова закрывает его, с трудом сглатывая.       — Я хотел проведать его.       — Да, это ты сделал почти три часа назад. Проведал. Все в порядке. Можешь идти.       — Нет, — говорит Розанов. Он смотрит на Хейдена с яростным вызовом в глазах. Он выглядит как... развалина, может быть, немного похож на Хейдена. Бледный, будто плохо ел или спал, с покрасневшими глазами. — Нет, я не могу уйти.       — Ты чувствуешь себя виноватым или что? — спросил Хейден. Он действительно не мог найти другого объяснения поведению Розанова. Не то чтобы он хорошо знал этого парня лично, но у него всегда складывалось общее впечатление о нем как о черством, самоуверенном, раздражающе талантливом спортсмене со стереотипно ограниченным эмоциональным диапазоном. Такой парень не способен воспринимать других людей иначе, чем средства для достижения собственной выгоды.       — Нет, — снова повторяет Розанов. — Я не виноват, нет, я ничего не делал, Марло не сделал ничего плохого. Я чуть не ударил его после игры. Но я этого не сделал, потому что это было не специально. Мы все это знаем.       — Ты чуть не... — Хейден качает головой, пытаясь осмыслить это. — Послушай, я почти не сплю и пытаюсь справиться со звонками его родителям и этим гребаным пиар-дерьмом, а остальная команда донимает меня вопросами о новостях, и у меня на самом деле нет времени разгадывать, что за херню ты несешь. Тебе что-то нужно от меня, или мы закончили?       Это был риторический вопрос, но Розанов на него ответил.       — Мне кое-что нужно. Мне нужно кое-что от тебя. Мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что происходит с Холландером, пожалуйста.       И тут он начинает по-настоящему злиться.       — Какого хрена я должен это делать?       — Потому что... — Розанов замолкает, сглатывает и оглядывает пустой коридор. — Блядь. К черту эту глупость — мне нужно, чтобы ты сказал мне, все ли с ним в порядке, иначе я сойду с ума. Никто здесь не может мне ничего сказать, я не могу просто спросить медсестер, я никто, мне нельзя ничего говорить. Но ты знаешь. Ты знаешь, что говорит доктор, ты можешь сказать мне, что с ним все будет в порядке. Мне нужно знать, что с ним все будет в порядке.       — Почему тебя это волнует? — спрашивает Хейден, и Розанов издает разочарованный звук, переходящий практически в рычание, исходящее из глубины горла.       — Пожалуйста, Хейден, пожалуйста, подойди и сядь. Мне нужно, мне нужно... я объясню.       Честно говоря, то, что Розанов называет его Хейденом, помогает ему преодолеть раздражение и усталость и заставляет остановиться и по-настоящему обдумать ситуацию. Он даже не думал, что гребаный Илья Розанов, игрок поколения, потрудился запомнить его имя.       — Хорошо, — говорит он медленно, тщательно подбирая слова. — Стулья прямо за углом, вон там. Именно там я ждал прошлой ночью, когда его только перевели в эту палату.       Они сидят рядом, через одно сиденье друг от друга, на безопасном расстоянии, и Розанов оглядывает комнату, проверяя, есть ли здесь еще кто-то кроме них. На самом деле они в небольшом укромном уголке, где больше никого нет. На столе стоит несколько старых журналов и искусственное растение в горшке. Большая комната ожидания находится дальше по коридору, но Хейден предполагает, что именно здесь близкие люди иногда собираются прямо у дверей палаты своих родственников, ожидая худших или лучших новостей в своей жизни.       — Говори, — говорит Хейден после тридцати секунд ожидания, пока Розанов объяснит, что к чему. Тот вздрагивает, хотя голос Хейдена звучал тихо и ровно.       — Я расскажу тебе кое-что. И ты, возможно, мне не поверишь, — наконец произносит он со странной, необъяснимой дрожью в голосе. — Потому что это чертовски безумно. Это пиздец как безумно, но это правда. И я не могу уйти, и я не могу объяснить это иначе. Так что вот.       — Хорошо, — говорит Хейден, стараясь сохранять спокойствие. Его мозг буквально не в состоянии размышлять о том, в чем именно Илье Розанову необходимо ему признаться, сидя здесь, в коридоре перед больничной палатой Шейна. Он хочет позвонить Джеки, он хочет услышать ее голос. Он хочет, чтобы Шейн, черт возьми, проснулся. А вместо этого сидит здесь с этим мудаком, которого едва знает. Этим мудаком, который выглядит так, будто вот-вот разрыдается.       — Ладно, можешь мне довериться.       — Я не хочу тебе этого говорить, — говорит Розанов. — Он, наверное, будет очень зол, когда проснется. Но мне нужно... кто-то должен знать, потому что мне нужна помощь, он без сознания, я не знаю, что делать.       — Послушай, что бы это ни было...       — Просто дай мне... черт, блядь, это так глупо. Знаешь, Шейн сказал мне, что ты знаешь, что у него есть... что он общается с девушкой отсюда, из Бостона.       — Лили, — автоматически произносит Хейден. — Ты знаешь о Лили?       Что-то мелькает на лице Розанова. Его челюсть дергается.       — Да, я знаю о Лили, — он поднимает брови.       Хейден внезапно почувствовал себя полным придурком. Просто слишком много всего произошло, чтобы даже думать о таинственной девушке Шейна.       — Черт, мне, наверное, стоит позвонить ей или типа того? Я совсем не знаю эту девушку, но Шейн одержим ею много лет. Если она смотрела игру, значит, она видела, как он получил травму.       — Тебе не нужно ей звонить, — говорит Розанов, и когда Хейден смотрит на него, он по-прежнему выглядит чертовски несчастным, но теперь закатывает глаза, и на его лице появляется гораздо более знакомое выражение презрения. — Она сидит прямо здесь.       Хейдену требуется меньше секунды, чтобы понять. А потом ему требуется еще пять, чтобы отлепить язык от неба. И тогда он решает, что не может, черт возьми, в это поверить.       — Нет. Не-а. Ни за что, блядь.       — Да. Извини, это правда.       — Но нет, это не так. Этого просто не может быть. Он писал ей сообщения... я имею в виду, он писал, это было... много. Много лет?       — М-м. С первого сезона, да.       — Не может быть.       — Я — Лили, он — Джейн, мы тайно трахаемся прямо у всех под носом. Большой скандал. И теперь он лежит на больничной койке и не хочет просыпаться, и никто в этом гребаном мире не знает, что он мне небезразличен. И я не могу уйти из больницы, пока он не проснется, потому что мне так страшно, что я не могу дышать. И теперь я выдал его лучшему другу без его разрешения, потому что я гребаный эгоист, но мне нужна твоя помощь, мне нужен кто-то, кто объяснит мне, что происходит, и ты здесь. Так что вот.       У него на языке вертятся десятки тысяч слов, но первым с его губ срывается...       — Шейн гей?       Розанов резко поворачивает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и на его лице появляется выражение ярости.       — Если тебе что-то не нравится, то у нас с тобой большие-пребольшие проблемы, ты это понимаешь? Я выброшу твое тело в мусорный контейнер, когда закончу с тобой, мне все равно, я страшный русский, я что-нибудь придумаю.       Хейден думает, что последняя фраза — это, вероятно, какая-то странная шутка, но в целом угроза, безусловно, искренняя. Боже, ну и наглость у этого придурка.       — Мне плевать, что он... Я имею в виду, Господи, чувак, он мой лучший друг, я бы не стал, у меня нет проблем с чем-то подобным. Ни в коем случае.       — Хорошо. Шейн очень сильно любит тебя. Не могу сказать, что понимаю, почему.       — Пошел ты.       — Может быть, именно поэтому вы и дружите, он тоже постоянно мне это говорит. Такие неоригинальные оскорбления, такие скучные.       — Я просто не могу поверить, что не знал. Что он не сказал мне.       — О том, что он гей? Или обо мне.       — И о том, и о другом? В основном о том, что он гей. Я не пытаюсь показаться придурком, когда говорю это, но я осуждаю его гораздо больше за выбор конкретного человека, чем за пол этого человека.       Розанов на секунду наклоняет голову, как будто ему требуется время, чтобы понять неуклюжий английский Хейдена.       — Оу, так быть геем — хорошо, но я — плохой выбор.       — Он мог бы найти кого-нибудь получше, вот и все, что я хочу сказать.       Он хотел просто пошутить, чтобы как-то разрядить обстановку этого пиздецки странного разговора и отвлечься, пока пытался переварить всю эту новую информацию. Но Розанов не стал больше подтрунивать над ним. Он нахмурился и произнес:       — Да. Очевидно.       А потом его лицо слегка сморщилось, и он прикрыл глаза руками, вдавливая ладони в глазницы, будто пытался сдержать слезы, прежде чем они успели пролиться. Он выглядит измученным, испуганным. Как человек, чей парень в гребаной больнице. Хейден пытается представить, что бы он чувствовал, если бы Джеки рухнула на землю у него на глазах и больше не пришла в себя. От одной мысли об этом у него мороз по коже. И ему даже не нужно представлять страх Розанова. Он тоже любит Шейна. Он и сам напуган больше, чем когда-либо.       — Хей, — говорит он, и его голос становится ласковым и утешительным, каким он говорит со своими детьми, когда они устали или плачут. — Эй, все... все будет хорошо.       — Да? — говорит Розанов. Черт, он точно плачет. — С ним все будет в порядке?       — Они не знают наверняка, — честно признается Хейден, и Розанов шмыгает носом, все еще закрывая лицо руками. — Но надеются, что скоро он сам очнется. Травма головы — это... сложная штука, я думаю.       — И все? Нам просто нужно ждать, когда что-то прояснится?       — Да. Извини, я знаю, что это... Я знаю, что это не так уж много информации.       — Я, блядь, не могу этого сделать, — говорит Розанов хриплым голосом, словно эти слова — вымученное признание. — Это убьет меня, я не могу потерять его вот так.       — Расскажи мне о нем, — говорит Хейден, не задумываясь. — Я имею в виду, расскажи мне, блядь, расскажи мне, как это случилось. Отвлеки нас обоих от беспокойства.       — Предполагается, что это секрет, — говорит Розанов.       — Ну, очевидно. Но кот вылез из мешка.       Розанов наконец отнимает руки от лица и вопросительно смотрит на него.       — Это какое-то глупое английское выражение?       — Ой. Да, наверное. Это значит, что уже слишком поздно, так что можно продолжать. Я уже знаю самое важное. Что плохого в том, чтобы рассказать мне подробности?       Рот Розанова дергается, словно он пытается улыбнуться.       — Ты уверен, что хочешь знать подробности, Пайк?       — Только не такие подробности! Ты гребаный чудак! Я просто, я... я знаю, что сейчас не главное, но, если честно, мои чувства сильно задеты тем, что Шейн не доверял мне настолько, чтобы рассказать об этом.       — Мы оба часто притворялись, что ничего не происходит, — говорит Розанов. — Даже друг с другом, может быть, и с самими собой? Это нелегко объяснить. Я не могу говорить за него. Но, когда мы разговаривали друг с другом или строили планы увидеться, мы никогда... никогда не договаривались, что это повторится в следующий раз. Мы всегда что-то делали, потому что это было весело, и сказать об этом больше, сказать, что это что-то значило, означало нарушить правило. У нас не было тайных отношений, на самом деле, это не так. Может быть, в последнее время это стало больше похоже на них, но... но мы даже не обсуждали друг с другом, что это было. Он скрывал это от тебя не потому, что не доверяет тебе.       — Если ты пытаешься убедить меня, что это какая-то случайность, то у тебя плохо получается.       — Нет, — говорит Розанов. — Я так старался, чтобы все было непринужденно. Но это не так. Непринужденно. Только не для меня.       — И для него тоже, — уверенно говорит Хейден. — Шейн не заводит интрижки. Я помню, когда я впервые познакомился с ним, я действительно подумал, что, возможно, он гей, потому что он никогда не обращал никакого внимания на девушек, которые вешались ему на шею. Но потом я заметил, что он улыбается в свой телефон, как идиот, и, очевидно, он просто был полностью одержим одним и тем же человеком последние пять лет, по крайней мере. Я думаю, дольше, если это действительно было с первого сезона. И я думал, это просто означает, что он был скрытным, романтичным и... обычным человеком. Я подумал, может, Лили была замужем или что-то в этом роде? Не мог понять, почему еще он так замыкался в разговорах со мной.       — Он не очень хорошо разбирается в своих чувствах, — говорит Розанов. — Он очень напуган. Не знает, как себя вести.       — А ты?       — Он — самое страшное, что когда-либо случалось со мной, — категорично заявляет Розанов. — У нас обоих это очень, очень плохо получается.       — Возможно, — говорит Хейден. — Но, к твоему сведению, не знаю, говорил он тебе об этом или нет, для него это определенно не просто так. В начале сезона он был в полной заднице. Он был несчастен и думал, что хорошо это скрывает, и это было самое печальное.       — Несчастен, — повторяет Розанов, хмурясь. — Когда?       — Я имею в виду, я не был уверен, что произошло, потому что он отказался говорить со мной об этом, что меня очень удивило, но я вроде как подумал, что они с Лили расстались, а потом он вдруг начал встречаться с... — Хейден замолкает, внезапно смутившись.       — Роуз Лэндри. Да. У меня есть интернет, и это для меня не новость.       — И что, вы, ребята, расстались, а он снова начал встречаться с самым публичным человеком из всех, кого только мог выбрать?       — Публичная девушка, — мрачно говорит Розанов. — Они были несовместимы.       — Ну, да, это, по-видимому, еще мягко сказано.       Розанов бросает на него сердитый, но, кажется, немного нерешительный взгляд.       — Он был несчастен? Несчастен с Роуз Лэндри?       — Боже мой, — говорит Хейден и понимает, что на самом деле вот-вот рассмеется. Это так странно. — Посмотри на себя, просишь меня об утешении.       — Отвали.       — Между прочим, да. Я думаю, у него было разбито сердце. Ты расстался с ним или что?       — Нет, — говорит Розанов, и его взгляд становится еще более яростным. — Скорее наоборот. Он вел себя как идиот, и я, вероятно, тоже был идиотом. Мы все исправили. И это не было расставанием. Нужно быть в отношениях с кем-то, чтобы расстаться.       — А вы не были?       — Мы не можем.       Хейден хочет спросить почему, но он не настолько глуп. Он знает, почему. Он может назвать тысячу причин.       — Но ведь никто не знает об этом? — говорит Хейден. — Никто. Это кажется... Я имею в виду, это кажется безумием — хранить это между собой так долго. Особенно если вы оба чувствуете то, что, очевидно, чувствуешь ты.       — Мы были осторожны, мы... мы боялись, что кто-нибудь когда-нибудь узнает. Наша карьера, наша жизнь, я иммигрант, ты знаешь, я здесь, в Америке, благодаря хоккею, но я не смог бы вернуться в Россию, если бы об этом узнали не те люди.       Хейден не может поверить, что сидит здесь и вынужден испытывать жалость к Илье Розанову, но каждое его слово делает этого парня в его глазах все более и более похожим на человека, абсолютно против его воли. Все это гораздо серьезнее, чем просто сногсшибательные сплетни, которые он с нетерпением хочет рассказать своей жене.       — Это довольно тяжелая ситуация.       — Да, — говорит Розанов, и его голова опускается на руки, будто он ощущает это физически. — Да, тяжелая.       — Значит, никто и правда не знает?       — Нет. Никто. И прямо сейчас я так зол на себя за это. И на него. Я зол, что мы не думали об этом, я никогда... Я не должен был так себя чувствовать, это не должно было быть так. Но я чертовски напуган. И теперь ты знаешь, и теперь я вынужден умолять тебя рассказать мне, что происходит, потому что человек, о котором я так сильно волнуюсь, здесь, а у меня нет права находиться здесь, у меня нет понятных причин быть здесь. Я не парень, не семья, я какой-то чувак, которого он должен ненавидеть, какой-то гребаный маркетинговый трюк, хоккейный соперник. Какое все это, блядь, имеет значение?       Во всей этой небольшой речи слишком много всего, чтобы разобраться как следует, но Хейден придерживается того, что знает наверняка:       — Тебе не нужно ни о чем просить. Я не собираюсь притворяться, что понимаю, что происходит, но если такова ситуация, то так тому и быть. Я не могу, я имею в виду, что его родители — единственные, кто может принимать решения о его здоровье и все такое, но я вмешаюсь, когда они приедут. Я постараюсь, чтобы ты знал, что происходит, пока он не проснется и не сможет рассказать тебе сам.       Розанов смотрит на него с душераздирающей надеждой.       — Он проснется, да? Врачи, они говорят, что надо подождать, но... кажется, они думают, что с ним все будет в порядке, или... или... как они это сказали?       — У них есть одна раздражающая черта — они отказываются говорить что-то определенное. Например, они говорят, что у нас есть все основания надеяться, что он скоро очнется, но поскольку они не могут точно объяснить, почему он все еще без сознания, у них нет никаких точных предположений о том, когда это произойдет.       — Итак, они ничего не знают, и Холландер просто лежит, и все в этом здании бесполезны, и нам просто нужно ждать?       — Вроде того.       — Блядь.       — Да, блядь.       И вот так Хейден Пайк проводит большую часть дня с Ильей Розановым. Они меняются, сидя у кровати Шейна, и Хейден рассказывает ему, когда Юна и Дэвид наконец-то садятся в самолет после нескольких часов досадных задержек, и всякий раз, когда доктор разговаривает с Хейденом, он передает информацию Розанову, который выглядит все более изможденным, опустошенным и сломленным каждый раз, когда Хейден говорит ему, что нет ничего нового.       Розанов колеблется между молчанием и суровостью, а потом его внезапно охватывает прилив энергии, и ему хочется поговорить, ему хочется задавать Хейдену одни и те же вопросы снова и снова — о врачах и состоянии Шейна, а также о многом другом. Он допрашивает Хейдена о том, что именно тот знал или думал о тайной бостонской девушке Шейна на протяжении всех этих лет. Они говорят о том, как они с Шейном скрывались, и о том, насколько версии, которые додумывал Хейден, отличались от правды. Он не может поверить, что так и не сообразил, что Шейн исчезал, чтобы побыть с Лили, не только когда они играли в Бостоне, но и когда «Бостон» был в Монреале.       У него возникает ощущение, что Розанов снимает с себя бремя многих секретов, которые давно хотел рассказать. Это заставляет его чувствовать странную мягкость и нежность к этому человеку, к которому он никогда не испытывал ничего, кроме профессиональной неприязни. Очевидно, что Шейн очень важен для этого парня, и он никогда, ни разу, не мог ни с кем этим поделиться.       — Тем не менее, он будет зол, — говорит Розанов в какой-то момент. — Я рассказываю тебе то, чего не должен был говорить. Я всегда обещал ему, что никому не расскажу.       — Я никогда не скажу ни слова, — обещает Хейден. — Я клянусь. И я обещаю Шейну то же самое. Черт, я даже своей жене ничего не скажу, если вы, ребята, попросите меня этого не делать.       — Я думаю, для Шейна будет лучше, если ты будешь знать. Но я... я чувствую себя очень виноватым, что рассказываю тебе все это, это должен был быть его выбор.       — Хей, — говорит Хейден. Они снова сидят вместе в уголке, на этот раз рядом друг с другом. Он наклоняется и толкает Розанова в плечо. — Это чрезвычайные обстоятельства. Он поймет.       — Я надеюсь.       — Не могу поверить, что говорю это, но я буду защищать тебя, — говорит Хейден. — Я имею в виду, если он будет беситься. Хотя я так не думаю. Но если это случится, я скажу ему, что ты заслуживаешь презумпции невиновности.       Наступает долгая пауза, прежде чем Розанов снова заговаривает, и в его словах звучит какая-то наигранная легкость.       — Меня раздражает, насколько ты славный парень. Вы с Шейном идеальные вежливые мальчики.       — Если бы не тот факт, что я натурал, я бы сразил его наповал, ты это хочешь сказать?       — Не смешно.       — Немного.       — Я не делюсь.       — Тебе придется, — говорит Хейден, мгновенно становясь серьезным. — Не в этом смысле, конечно, но он мой лучший друг. Он мне чертовски небезразличен. Я бы сделал для него все, что угодно. И я думаю, что на этот раз мы действительно в одной команде. Да?       Розанов фыркает и откидывает голову назад, так что она ударяется о стену.       — Ради него, да, я вытерплю такие унижения.       — Громкие слова, Розанов. Впечатляет.       — Учись, серьезно, все вы, англоговорящие тупицы, снова и снова повторяете одно и то же. Да, у меня словарный запас во втором языке меньше, поздравляю с твоим большим открытием.       Хейден смеется, он ничего не может с собой поделать. Розанов забавный. На самом деле он почти очарователен.       — Принято к сведению. Я придумаю что-нибудь более креативное, когда мы в следующий раз выйдем на лед.       — Лучше, если ты будешь держать рот на замке и очень сильно сосредоточишься на том, чтобы не поставить себя в неловкое положение во время игры, я думаю. Остаток сезона тебе придется играть без Холландера, так что ты, по сути, в заднице.       Это, угрюмо размышляет Хейден, вероятно, правда. Но он прибережет разочарование до тех пор, пока не убедится, что с Шейном все в порядке.              Юна звонит, как только они с Дэвидом приземляются и направляются в больницу, и вскоре после того, как Хейден вешает трубку, доктор проводит его в палату Шейна. Он бросает взгляд на Розанова через плечо:       — Я сейчас вернусь и расскажу тебе, что происходит, обещаю.       А затем проскальзывает в дверь и видит, что Шейн сидит на кровати с открытыми глазами и медленно моргает в тусклом свете.       — Вот черт, — говорит Хейден, сглатывая комок в горле. — Шейн, ты проснулся, о боже. Боже мой.       — С ним все хорошо, — говорит врач. — Сотрясение мозга и перелом ключицы, как мы и говорили, но он в сознании, и мы решили, что он захочет увидеть знакомое лицо. Он принимает обезболивающие и нуждается в отдыхе, так что говорите покороче.       Доктор медлит в дверях, прежде чем выйти.       — Когда он проснулся, он спрашивал об Илье. Это тот другой мужчина, который...       Хейден бросает взгляд на доктора, внезапно задумавшись, есть ли хоть какая-то вероятность, что этот бостонский врач не знает, кто такой чертов Илья Розанов.       — Я скажу Илье, — произносит он, и это имя странно вертится у него на языке. — Я передам ему, что Шейн хочет с ним поговорить. — Врач кивает ему, и Хейден может только надеяться, что это означает «умей быть сдержанным», а затем выскальзывает из комнаты.       — Привет, приятель, — Хейден говорит так, будто разговаривает с кем-то из своих детей, но он ничего не может с собой поделать.       — Илья, — говорит Шейн, бросая взгляд через плечо Хейдена. — Она только что сказала, что Илья снаружи?       — Да, — говорит Хейден, — он здесь, ждет, когда ты проснешься. — Он видит, как смягчается лицо Шейна, одновременно и от облегчения, и от нетерпения. Его губы расплываются в глуповатой улыбке. Это, блядь, не так уж и незаметно.       — Хорошо. Держу пари, он волнуется.       — Э-э, да. Я бы так и сказал. Послушай, — говорит Хейден, подходя на шаг ближе. Он осторожно кладет руку на здоровую руку Шейна. — Ты напугал меня до смерти, Шейн. Я так рад, что с тобой все в порядке.       — Прости, — говорит Шейн, потому что, конечно, он будет извиняться. — Я в порядке. Правда.       — Да. Мы убедимся, что ты в порядке, все мы. Твои родители уже в пути, они должны быть здесь очень скоро, но, э-э, ты хочешь, чтобы я прислал сюда Розанова?       Улыбка становится шире, и она становится еще более влюбленной, и, ого, Хейден не может поверить, что все это время понятия не имел.       — Да. Я хочу его увидеть. Мне нужно кое-что у него спросить.       — Ладно, — говорит Хейден и проглатывает миллион других слов, которые хотел бы сказать, например: «Какого хрена, Шейн Холландер? Ты гей и у тебя отношения с ЭТИМ парнем? Что это значит??»       — Ладно. Я пришлю его и позвоню твоим родителям. И Джеки. Она безостановочно писала мне, спрашивая о тебе.       — Это мило, — говорит Шейн. — Джеки такая милая.       — Ага, — говорит Хейден. Он не может сдержать глуповатую улыбку, расплывающуюся на его лице. Он никогда раньше не видел Шейна под действием отходящего наркоза и, скорее всего, больше никогда не увидит. — Так и есть. Подожди секунду. Я пришлю твоего... я пришлю Розанова прямо сейчас.       Может быть, в этом что-то есть — провести один из худших дней в своей жизни с кем-то. Что-то объединяющее. Хотя мысль о гребаном Илье Розанове все еще вызывает у Хейдена некоторое недоверие и отвращение, нужно быть слепым дураком, чтобы не видеть, как сильно эти двое любят друг друга. Так что, возможно, его даже не волнует, что именно этот придурок из Бостона частенько надирает ему задницу на льду. Он чертовски рад, что у него есть хорошие новости и есть с кем ими поделиться. Кто-то, кто, как он подозревает, будет так же рад.       — Розанов! — он завернул за угол, к креслу, где его ждал Розанов. — С ним все в порядке, он в порядке, он проснулся!       Розанов мгновенно вскочил на ноги, широко раскрыв глаза и рот, и бросился к нему.       — Проснулся?       — Да! Все еще немного не в себе, накачан лекарствами, спрашивает о тебе.       На секунду по лицу Розанова пробегает судорога нескрываемых эмоций, какая-то смесь ужаса, восторга и откровенно ослепляющей привязанности, и в этот момент Хейден думает: «Черт возьми, это все правда. Он по уши влюблен в Шейна».       — Вот это уже другое дело, не так ли? — говорит он скорее самому себе, чем мужчине перед ним.       Но Розанов бросает на него оценивающий взгляд.       — Да. Другое дело. Ты не такой уж и плохой парень, Хейден Пайк. Большое спасибо.       Розанов проталкивается мимо него, но Хейден хватает его за руку.       — Он немного не в себе, принимает обезболивающие. Я сказал ему, что ты здесь, но не упомянул, что знаю почему. Я подумал, что сначала тебе следует поговорить с ним.       — Спасибо, — говорит Розанов. И в его голосе столько искренности и благодарности, что Хейдену практически хочется его обнять.       — Все то, что ты говорил мне раньше, — говорит Хейден. — Рискну предположить, что на самом деле ты не говорил этого Шейну.       Розанов пристально смотрит на него и не отвечает, что, вероятно, является красноречивым ответом.       — Я просто говорю, что тебе, наверное, стоит это сделать. Скажи ему. Твое имя было первым словом, сорвавшимся с его губ, приятель.       Розанов моргает, смахивая слезу.       — Да. Хорошо. Хорошо. Спасибо.       И затем он поворачивается к двери. К Шейну.       Требуется героическое усилие, чтобы повернуться и пройти дальше по коридору, чтобы позвонить Юне и Дэвиду и сообщить им новости. Он задается вопросом, что Розанов говорит там Шейну, бросился ли он к нему, чтобы взять за руку, наклонился ли, чтобы поцеловать Холландера, плачет ли он, бормоча признания в любви. Он задается вопросом, о чем они, блядь, будут говорить с Шейном в следующий раз, когда окажутся в комнате наедине. У него, блядь, о-о-очень много вопросов, которые уже нужно начать записывать, чтобы не забыть. Интересно, сможет ли он подружиться с Ильей Розановым. Но теперь-то им уж точно придется.       Хейден прикладывает телефон к уху и еще раз оглядывается через плечо на закрытую дверь, пока ждет ответа Юны. Серьезно. Он должен получить какой-то приз за то, что не подслушивал.