Игра в ожидание

      Прошло почти целых семь дней после выписки Шейна из больницы, прежде чем они смогли должным образом обсудить ситуацию с Хейденом.       Илья хотел начать умолять о прощении в первый же день, но Холландер всё еще не пришел в себе после наркоза, чтобы перейти к чему-то большему, чем простой диалог, а Илья был слишком взвинчен, слишком измучен, чтобы настаивать на более длительном разговоре. Он уже выложил все Хейдену Пайку, за один раз использовав больше английских слов, чем, возможно, когда-либо прежде, и Хейден, как ни противно ему это признавать, был действительно порядочным парнем. Но это не отменяло того факта, что Илья рассказал ему секрет, который принадлежал не только ему. Когда Илья извинился перед Шейном за то, что выплеснул вот так свои глупые чувства, Шейн посмотрел на него остекленевшими глазами, слегка улыбнулся и сказал:       — Все в порядке. Если бы я увидел, как ты падаешь, я бы тоже растерялся.       И черт бы его побрал, если он чуть не расплакался при этих словах. Шейн выглядел встревоженным из-за того, что на его лице промелькнуло какое-то нечитаемое выражение. Его одурманенная улыбка сменилась хмуростью.       — Эй, ты в порядке? — Илья крепко сжал его руку, борясь с желанием поднять ее к его губам. Шейн ответил:       — Да, да, я в порядке. Пока ты в порядке.       Он ушел оттуда до того, как появились родители Холландера. Ему просто казалось, что за один день со всем этим не справиться, и он понимал, что чем дольше он будет здесь торчать, тем больше шансов, что кто-нибудь увидит его и задастся вопросом, почему Илья Розанов выглядит так, будто у него был нервный срыв, находясь за дверью больничной палаты Шейна Холландера.       С тех пор Илья вернулся к своей жизни. Он играл в хоккей, переписывался с Шейном, играл в хоккей, отсиживался дома и в гостиничных номерах на выездах, писал Шейну, выигрывал матчи, тренировался со своей командой, готовясь разгромить Адмиралов в следующем раунде плей-офф и еще немного переписывался с Шейном.       Все те годы, что они знали друг друга, Илья всегда скучал по нему, когда они не были вместе, но раньше у него лучше получалось лгать самому себе об этом. Он не всегда проводил свободные минуты, просто ожидая пока Шейн напишет ему, испытывая боль и одиночество и тоскуя по его запаху, по теплой тяжести его близко прижатого тела. Черт, Илья хочет быть рядом с ним сейчас. Просто посидеть с ним в тишине, пока Шейн дремлет на диване, прикрыв свою ноющую голову. Он хочет провести пальцами по его волосам, принести ему воды и еды и подложить под него миллион подушек, чтобы ему было удобно спать на спине.       Уже поздно, и Илье ничего не остается, кроме как лечь спать, расстроенный, что он один.       

Л: Как прошел твой день?

      Дж: Скучно. Все еще вынужден ограничивать экранное время, поэтому не могу даже просто посмотреть телевизор.       

Л: Тогда тебе не стоит писать мне. Если тебя нельзя пользоваться экраном.

      Джей: Да пошло оно все на хуй, я умираю, мне нужно с кем-нибудь поговорить.       

Л: А как же твои родители?

      Джей: Уже поздно, они легли спать.       Дж: И вообще, они не отходят от меня. Я люблю их, но, думаю, мы все привыкли к тому, что у меня есть собственное пространство.       Дж: Моя собственная жизнь. Понимаешь?       Дж: Прямо сейчас я действительно скучаю по своей собственной жизни.       

Л: Чем бы ты сейчас занимался, если бы не травма?

      Дж: Ты имеешь в виду, помимо участия в кубке?       

Л: Мечтай.

      Дж: Придурок.       Джей: В любом случае, после окончания сезона у меня был бы перерыв, и я бы просто жил в своем коттедже, а не у родителей.       Дж: Я бы отдыхал.       

Л: Значит, твой план — заниматься скукой в любом случае.

      Дж: Ну.       Дж: На самом деле.       Илья в ожидании наблюдает, как на экране появляются и исчезают точки, пока Шейн печатает. Он очарован этой картинкой в голове, мыслью о Шейне на другом конце провода, лежащим с нахмурившимся лицом, пока он думает, что сказать. Илья так сильно хочет увидеть его лицо, что это сводит его с ума.       Джейн: Ты один? Можем созвонится?       Илья действительно один. Он в Бостоне, завтра у них важная игра, и большинство парней занимаются тем же, чем и обычно в ночь перед важной игрой. В прошлые годы Илья поступил бы так же: пошел бы в какой-нибудь клуб, веселился так, чтобы развеять скуку, но не настолько сильно, чтобы не быть в боевой форме для игры. Если бы они играли против Монреаля, он и Шейн были бы где-нибудь вместе, если бы у них сошлись расписания полетов и тренировок.       Илья звонит ему, и Шейн сразу же берет трубку.       — Привет.       О боже, его голос, Илья так влюблен в этот дурацкий канадский тембр, особенно когда он такой робкий и мягкий, как сейчас.       — Привет. Ты в порядке? У тебя нервный голос.       — Да, я.. я просто хотел... ты спросил, что бы я делал, если бы не получил травму. После окончания сезона. И это напомнило мне, что я хотел тебя кое о чем спросить. Я имею в виду до этого. Я собирался предложить тебе пожить у меня этим летом. Вместо того, чтобы ехать в Россию.       Он не может. Он не может, он не может, он не может, он хочет, о боже, он хочет, но…       — Ты же знаешь, что мы не можем этого сделать, Холландер.       — Почему? Мы могли бы посвятить пару недель только себе. Просто подумай об этом, хорошо? Я понимаю, что это, ну, не знаю, может быть, это серьезный шаг? Но...       — Это не очень благоразумно, — говорит Илья. Звучит глупо, если говорить об этом вслух. Он ненавидит, когда ему страшно, в то время как Шейн ведет себя так храбро.       — Это довольно отдаленное место. И я не прошу тебя переезжать ко мне или что-то в этом роде. Я говорю, приезжай в гости. Ненадолго. Когда закончится плей-офф, и мне снимут повязку, а голова перестанет болеть...       — Ты бы хотел этого?       Это не то, что он хотел спросить: он должен был слегка расстроить Шейна, он должен был напомнить ему о необходимости держать дистанцию. Это не то, кем они были, у них не может быть такого, они не пара. Неважно, как они изменились со времен матча всех звезд, неважно, сколько раз они созванивались и отправляли друг другу простые, милые сообщения ни о чем, сообщения, которые означали “я думаю о тебе”, даже если ни один из них никогда не говорил об этом прямо. Неважно, что, когда он был в отчаянии после смерти отца, он знал, что позвонить Холландеру — единственное, что поможет ему сохранить рассудок. Ему нужно воздержаться от этого, и постоянно проводить время с Шейном, засыпать и просыпаться рядом с ним по утрам, боже, это только сделает всю его оставшуюся жизнь еще более невыносимо мучительной впоследствии.       — Да, я хочу этого, — недоверчиво говорит Шейн на другом конце провода. — Я прошу тебя об этом. А ты не хочешь?       — Ты действительно не ненавидишь меня?       — Что? О чем ты вообще говоришь?       — За то, что я рассказал о нас Пайку.       На другом конце провода повисает тяжелое молчание. Илья сворачивается калачиком на диване. Это настолько большой диван для одного человека, что иногда он чувствует себя одиноким идиотом в этом огромном помещении.       — Илья, — осторожно произносит Шейн, словно разговаривает с испуганным животным. — Мы говорили об этом в больнице. Я же уже сказал тебе, что не злюсь из-за этого.       — Я не был уверен, что ты помнишь что-то из того разговора.       — Я помню это, я... слушай, да, конечно, я бы хотел, чтобы Хейден узнал об этом при других обстоятельствах, но он прекрасно воспринял это, и мы работаем над этим, а ты просто пытался выяснить, все ли у меня в порядке. Ты серьезно думаешь, что я мог бы возненавидеть тебя за это?       — Это важно, — говорит Илья. — Ты сказал мне, что ты гей, по секрету, да? А я рассказал об этом кому-то еще. Я бы не стал винить тебя, если бы ты разозлился из-за этого.       — Честно? Я-я не знаю, когда бы у меня хватило смелости сообщить ему эту новость. Или кому-то еще. Так что, как ни странно, я даже рад, что это произошло именно тогда, когда это произошло. Стало легче теперь, когда кто-то еще знает.       — Это был твой первый шанс открыться кому-то, а я... как выговорите? Перетянул на себя простыню?       — Одеяло, — говорит Шейн, и голос его слегка дрожит от смеха. — Перетянул на себя одеяло.       — Да.       — Я думаю, не совсем. Я признался тебе, не так ли? И Роуз.       Илья выпрямляется на диване.       — Ты признался в этом своей девушке?       — Бывшей девушке, идиот, — в его голосе столько нежности, что Илье хочется спрятаться от этого, хочется, чтобы Шейн был рядом, только для того, чтобы он мог уткнуться лицом в плечо Шейна. — И с Роуз... она как бы сделала это за меня, если уж на то пошло, и это меня смущает. И теперь, я думаю, ты тоже вышел из шкафа вместо меня. Черт, я должен набраться смелости и сказать кому-нибудь об этом в лицо в один прекрасный день.       — Как ты и сказал, ты выговорился мне, — говорит Илья. — И я, блядь, посмеялся над тобой из-за этого.       — Вау, ты действительно настроен ненавидеть себя сегодня, не так ли?       Я ненавижу себя почти каждый день.       Это то, о чем Илья не может сказать вслух никому. Особенно Шейну, который заслуживает лучшего, чем справляться с его глупыми чувствами по поводу всего этого.       — Прости, — говорит он вместо этого. — Я был придурком.       — Да, но я привык к этому. В любом случае, это довольно глупо, если подумать. Очевидно, ты уже знал, что тут можно было сказать?       — Нет, не будь таким снисходительным ко мне, я знал, что ты... я знал, почему ты мне это говоришь. Я просто был зол на тебя в то время. Немного расстроен. На самом деле, не сильно. Я так плохо умею злиться на тебя, Холландер, это несправедливо.       — Злишься на меня за то, что я психанул в тот день у тебя дома.       — Да, и за то, что завел себе девушку и тыкал мне этим в лицо. Некрасиво.       — Да ладно, у кого из нас двоих больше причин ревновать к бывшим?       — Это другое.       — Почему?       — Ты не играешься. Если в новостях показывают, как ты держишься с кем-то за руку, я полагаю, это серьезно. Я был...       Дерьмо. Должен ли он это говорить? Что-нибудь из этого? Это сделает его более уязвимым, чем он хотел бы, и подталкнет их в том направлении, от которого он должен был бы держаться подальше.       — Ты — что?       Он не может сказать, что был убит горем. У него все еще есть остатки гордости.       — Возможно, мне было больно. Совсем немного.       — Я думаю... — говорит Шейн, и Илья представляет, как он выглядит, лежа на диване или, может быть, в постели, в темноте, с телефоном, прижатым к щеке, и пялясь в потолок. — Думаю, я не был уверен, что тебе не все равно.       — Ты не настолько глуп.       — Ладно. Да. Я знал, что тебе не все равно. Но ты подаешь противоречивые сигналы, ты знаешь, что это правда.       Ну, да, противоречивые сигналы — это то, что происходит, когда ты по глупости влюбляешься в кого-то, с кем в реальности быть не можешь, и при этом недостаточно силен, чтобы держаться от него подальше. Вся эта их история заставляет Илью снова и снова терять желание держаться подальше.       — И вообще, — продолжает Шейн, — я имел в виду не только то, что я гей. Я имел в виду, что это облегчение, что Хейден теперь знает о тебе.       — Он не предъявил тебе по этому поводу?       — Ну, он был довольно мил со мной, потому что я был травмирован, но да, конечно, он мне все высказал. Он в шоке — он думал, что я тебя ненавижу.       — Может быть, ты немного меня ненавидишь. Именно это и делает секс таким горячим.       — Ты невозможен.       — Ммм. Я стараюсь.       — Знаешь, — говорит Шейн, и в его голосе слышится улыбка. — Э-э-э, это действительно приятно иметь друга, с которым я могу поговорить о своих... э-э-э... отношениях?       Он произносит последнее слово с таким трепетом, словно ждет, что Илья посмеется над ним. Например, он может усмехнуться и сказать, что у Шейна приятный рот, он прилично трахается, и на этом все закончится. Но Илья этого не скажет, он не станет уходить от разговора. Даже когда они были новичками в этом деле, даже когда предполагалось, что они будут просто трахаться при удобном случае, Илья никогда не умел отмахиваться от серьезности Шейна. Теперь он так же сильно хочет, чтобы это было правдой. Он хочет, чтобы это были настоящие отношения, даже зная все причины, по которым из этого ничего не выйдет.       — Ты говоришь обо мне с Хейденом Пайком. Что ты ему говоришь? Рассказываешь, как быстро кончаешь, когда я прижимаюсь к тебе губами? Или какой большой...       — Ладно, прекратите, мистер, я у своих родителей, помните?        — О, они с вами в комнате, я все это время был на громкой связи, а вы забыли сказать?       — Нееет, я просто не хочу говорить с тобой о сексе по телефону, когда мои родители спят в соседней комнате.       — Хм. Внезапно разговор стал менее интересным.       — Прекрати.       — Ладно, извини, извини. Ты что-то рассказывал Хейдену обо мне? Что именно?       — Я просто... я рассказал ему о том, как у нас все было, как мы прятались, как сильно я иногда хотел, чтобы все было по-другому. Как сильно я, черт возьми, все время по тебе скучаю.       Блядь. Блядь, блядь, блядь. Илья зажмуривает глаза и делает глубокий вдох, чтобы не звучать как плаксивый идиот, когда ответит.       — Я тоже по тебе скучаю.       — Реально?       — Не надо, — говорит Илья. — Боже, ты сейчас так мило говоришь, что я хочу оказаться рядом и завернуть тебя в десять одеял.       — Я бы тоже этого хотел.       — Когда ты рассказал Хейдену Пайку, что это продолжается уже почти десять лет, что он ответил?       — Он притворился, что его стошнило, — язвительно говорит Шейн. — Он сказал мне, что, если бы не видел, как ты расклеился, он бы никогда в это не поверил.       Илья понятия не имеет, что на это ответить.       — Извини, — говорит Шейн. — Я не пытался пошутить над...       — Нет, он прав. Я был совершенно сбит с толку. Я разговаривал бессвязно. С Хейденом Пайком. Мне было неловко, очень.       — Честно говоря, я рад, что там был именно он, — говорит Шейн. — Представь, если бы мои родители...       — Мне было все равно, кто, — признается Илья. — Мне просто нужен был кто-то, кто, сказал бы мне, черт возьми, проснешься ты или нет. Я никогда так не пугался.       — Это полный пиздец, я думаю, — говорит Шейн. — Если мы… если мы продолжим это делать? Если мы продолжим встречаться, то это полный пиздец, если никто не будет знать. В подобных ситуациях. Ты не мог... ты был в тупике. Нам следовало бы подумать об этом.       — Мы не были… мы не пара, Холландер. Этого не должно было случиться.       — Но это произошло. Я не знаю, как вернуться к притворству, что я не хочу, чтобы это было чем-то настоящим. Не думаю, что смогу.       Я тоже.       — Это плохая идея, знаешь.       — Все, что мы делаем, — плохая идея. Уже слишком поздно, Илья. По крайней мере, для меня.       Для Ильи уже много лет было слишком поздно. А может, и все это чертово время.       — Я подумаю об этом, когда приеду в коттедж. Как ты и сказал, может быть, если... если мы собираемся это сделать, нам стоит еще раз все обдумать.       — Теперь у нас есть помощник. Хейден, конечно, не самый большой твой поклонник, но он меня поддерживает, и я думаю, что... это могло бы облегчить задачу.       Илья на самом деле не хочет делать гребаный комплимент Хейдену Пайку, но есть вещи поважнее его мелочной неприязни.       — Он был добр ко мне. Он помог мне держать себя в руках. Ты прав: было приятно поговорить об этом с кем-нибудь.       — У тебя есть… э-э... — Шейн замолкает. — Есть ли в твоей жизни кто-нибудь, кто знает, что ты не...       — Знает, что я не натурал. Знает, что я трахаюсь с мужчинами.       — Да.       — Да, — говорит Илья. — Да, один близкий друг.       — Светлана.       — Ты помнишь.       — Ммм. Кстати, о том, чтобы заставить друг друга ревновать.       Илья крепче прижимает телефон к лицу.       — Нет, я же говорил тебе, что всё не так, между мной и Светой.       Шейн тихо смеется.       — Да, да, я знаю. И все же, это противоречивые сигналы. Но. Она знает. О тебе. Но не обо мне?       — Конечно, она не знает о тебе, — говорит Илья, закатывая глаза. — Думаю, я бы упомянул об этом. Она знает...… она знает, что есть Джейн.       Всего неделю назад это показалось бы слишком серьезным признанием. Я провожу так много времени, просматривая твои сообщения, что другие люди это заметили. Но после травмы Шейна, после всего того, что Илья выдал Пайку в больнице, после этого ночного разговора, становится легче говорить об этом.       — Точно так же Хейден знал о существовании Лили, — говорит Шейн.       — А мой лучший друг умнее твоего, — говорит Илья. — Она догадалась, что Джейн — мужчина.       — Но ты же не думаешь, что она подозревает...       — Я не понимаю, как она вообще могла это понять, нет.       — А ты… хочешь рассказать ей? Обо мне?       Честно говоря, Илья никогда особо не задумывался над этим. Он так долго лгал о Шейне себе, о том, что он чувствует, о том, что это значит, что сказать об этом вслух любой живой душе означало бы признать, какой силой это обладает. Сила, которой обладает Шейн. Хочет ли он рассказать об этом человеку, которого он знал дольше всех и о котором заботился больше других в этом мире, своему лучшему другу, женщине, в которую раньше он мечтал влюбиться и жениться на ней, потому что это так было бы проще всего. Хочет ли он рассказать Светлане о Шейне Холландере?       — Я... может быть.       — Потому что ты мог бы, — говорит Шейн. — Я имею в виду. Если ты ей доверяешь. Ты мог бы рассказать ей.       — Мы все это время успешно скрывали этот секрет, а теперь ты хочешь поделиться этой информацией с большим количеством людей.       — Не с большим количеством людей. С одним. Твоим человеком. У меня есть Хейден, может быть, будет справедливо, чтобы у тебя тоже кто-то был.       — У меня есть кое-кто, — говорит Илья, прежде чем успевает остановиться. — У меня есть ты.       — Боже, это было хорошо.       — Да, очень. Я умею говорить приятнее, чем ты, хотя и говорю на неродном языке.       — Я знаю, это несправедливо. Я бы хотел поцеловать тебя прямо сейчас.       — Знаешь, я обязательно приеду к тебе в коттедж.       — Черт. Правда? Да?       — Да, — он сам не заметил, как принял решение. — В ту же секунду, как закончится сезон. Мне нужно тебя увидеть. Мне нужно... я бы хотел, чтобы мы поговорили об этом лично.       — Я тоже.       — Ты действительно не против, если я расскажу Светлане?       — Я действительно не против. Да.       — Ладно. Может быть. Да, возможно, я расскажу ей. Она сойдет с ума от ревности, она считает тебя очень сексуальным.       Шейн смеется, и этот громкий, жизнерадостный звук прорезает сгущающийся полумрак большой пустой гостиной Ильи. Только его смех и это место немного успокаивают его.       — Я реально не хочу вешать трубку, — говорит Шейн. – Но у меня уже по-настоящему начинает болеть голова.       — Хорошо, — говорит Илья, понизив голос. — Хорошо, да. Тебе нужно поспать. А я напишу тебе завтра.       — Сыграй хорошо.       — Я всегда хорошо играю.       Наступает пауза, и Илья задается вопросом, думает ли Шейн о том же, о чем и он: чувствует ли он отсутствие слов, которые они никогда раньше не говорили друг другу. Это было так естественно, так чертовски правильно —разговаривать с ним вот так по телефону, пока не пришло время прощаться. Он почти слышит голос Шейна, словно эхо из будущего, говорящий:       — Люблю тебя. Cпокойной ночи.       И Илья отвечает:       — Я тоже тебя люблю.       И они прощаются:       — Спокойной ночи, Илья.       — Спокойной ночи, Шейн.       Когда линия обрывается, Илья подносит экран к глазам и смотрит на текстовую строку, появившуюся ранее.       Он встает. Ноги затекли от долгого сидения в одной позе, и он бредет в свою спальню, к своей большой кровати, пустой и холодной.       Прежде чем выключить свет, он открывает другой диалог и смотрит на фотографию Светланы в профиле. Он переключает клавиатуру обратно на кириллицу и печатает: «Завтра после игры можем поговорить? У меня есть новости о планах на лето».