"Тайные хроники кота мистера Джоэла"

Громкий шум за окном разбудил подхватившегося на ноги Картера. Снаружи звучал глухой ливень, попадающий на невидимую землю, но с отчётливым стуком капель, сопровождаемых раскатным громом. То ли от грома, то ли от стоящей на комоде, сильнее горящей лампы, в комнате стало светлее. Вставая с кровати, Джейкоб задел ногой бюст, поменявшийся на череп. Подняв и, поставив его на комод, художник вышел в другую комнату, чтобы снова скинуть ткань с картины. В этот раз девушка лежала на кровати, затуманенная полупрозрачными занавесами. – Маленькая птичка куда-то исчезла. Вещи, изображённые тобой, быстро пропадают. Такими темпами я буду дописываться вечность! — не довольствовалась девушка, — интересно, пропадёшь ли ты тоже вскоре, — на этом предложении художник, несмотря на его безразличность и смиренность, испугался и отошёл назад, — ха… Но что же станет со мной? Я дам тебе последний шанс. Сыграем в игру. Если победишь, то я позволю тебе воспользоваться теми ступенями, — мужчина обернулся и увидел парящую лестницу с разъеденёнными между собой ступенями. «Если я взберусь по ним, то смогу выбраться?» — подумал в тот же час обнадёженный Джейкоб. – …только если выиграешь, — сказала, будто прочитав мысли, улыбнувшаяся особа, после скосив исподтишка глаза, — итак: когда я была маленькой, мой отец бороздил непокорные волны океанов, в то время как я сидела и баловалась куклами, привезёнными им из разных стран, куда тот отправлялся каждый месяц на недели и более. Увы, он не сильно ладил со мной… из-за своей неотъемлемой страсти к морским приключениям, он приобщал меня к его ремеслу: развивал мою детскую фантазию всеми теми пейзажами, являвшимися каждый судовой день, проведённый на палубе, историями их забав с боцманом, капитаном и оставшимися членами экипажа. Знаешь, – это и вправду повлияло на мои предпочтения. Любимой нашей игрой были «прятки сокровищ»; я поясняю: ведущий прятал пять вещей в обговорённых окрестностях, а второй должен был их найти. Понял свою задачу? Картер, приготовившись, кивнул и отошёл от картины, настраиваясь на поиск необходимого. Обернувшись, он хотел было что-то спросить, но девушка его опередила: – Ты художник, потому сам догадаешься, какие предметы я загадала. Мужчина, повторно кивнув головой, был предоставлен сам себе в новых апартаментах. – …Но если нужна будет помощь, – обращайся, — плавно добавила особа. Поняв тематику игры, Картер вспомнил про череп. Уже в спальне он заштриховал его очертания. – Очень надеюсь, что он ненастоящий… — прошептал мужчина, заканчивая работу. Скрутивший руку спазм помешал мужчине осмотреть в руках тяжёлую кость, и тот уронил её на пол. Из расколотой челюсти выпал шуршащий комок. Судорожно разгладив первый бумажный ком, трясущимися руками встревоженный Джейкоб бегал по строчкам, начёрканным Директором на четвёртый день: «Среди направлений живописи есть стиль, называющийся «ванитас». В пояснении – это картины, призванные отображать пустоту жизни. Мотивы, используемые в нём, с первого взгляда могут показаться незначительными и бессмысленными, но, тем не менее, они имеют намного большее значение. Несмотря на обилие интерпретаций, лично я использую, к примеру, одну из безымянных работ, представленных в моей галерее. Я бы назвал её «Бардак», автором которого выступил Францискус Гейсбрехтс. На самой работе изображено обилие сбитых побрякушек, среди которых попадаются весьма занимательные предметы, относящиеся к ванитасу: череп посередине натюрморта, прикусивший припылённую книгу, что смотрит спрессованными страницами в сторону потемневшей медной трубы, осторожно прислонённой дулом к повёрнутому к стене прямоугольному зеркалу с чёрным задником, скорбящем над истерзанной газетой, окутанной несколькими лепестками ближнего цветка в горшке под проскакивающие выше огни свечи в канделябре, обложенном на серебряном блюдечке изумительными ракушками небольшого диаметра и зелёными косточками фруктов, пустивших росточки, что походили на лепестки тех самых цветов. Итак, у нас более-менее выстраивается последовательность сюжета жизни: Череп обозначает неизбежность смерти любого существа, живущего в мире. Всё погибает и восстаёт в новых обликах. Так жил какой-то человек. Музыкальный инструмент символизирует непостоянство песни. Игривой, нагрянувшей, праздной, победоносной, романтической, тихой, неспешной или грустной, скорбной, бунтующей, грязной, фальшивой музыки. Вы поняли. Во всяком случае любая песня не длится бесчисленное множество лет. Очевидно, этот человек был духовым музыкантом. Зеркало признаётся символикой тщеславия, нарциссизма по отношению к другим. Тщеславие – вот что отличало его от других. Он был излишне самовлюблённым. Цветы (в данном случае увядающие и осыпающиеся) могут являться знаком неразумного использования дарований мира, по той причине люди используют их лишь как кратковременное украшение чего-либо. Конечно, зазнавшись, этот музыкант пользуется своим талантом не в том русле, отчего теряет силу. Огарок или лампа символизирует эфемерность жизненного ритма. Малейший порыв и свеча может затухнуть навсегда, точно также, как человеческая жизнь. Грядущие неприятные и неизвестные события выбивают музыканта из колеи, и он должен что-то предпринять, чтобы возвыситься в глазах слушателей не словами, а делом, пока не поздно для него самого. В итоге всё трактуется проще простого: наш герой, не совладав с постоянными отвлечениями и соблазнами, умирает, оставив после себя хоть какой-то след в истории в виде своей деятельности, что в будущем, возможно, поможет таким же как он сам. Раковины моллюсков – это останки когда-то давно жившего существа. Засохшие лепестки – плод его стараний, полезный для одних и бесполезный для других. Ростки, смешанные в совокупности массы на блюдечке, склоняют к мысли об круговороте жизни и возрождению. Существующие творения музыканта живут и возвращаются в сознания подобных ему. В разгаре сопоставления этих предметов, я не заметил связи между маленькой тиарой в углу и книгой, положенной под череп. Они будто бы связаны с прочими атрибутами, но принадлежат другой персоне.» Описание резко прерывается и переходит к описанию девушки: «…Она повелевает смертью, как сама смерть. В её игре невозможно одержать верх. Моя душа опустошена. От недоедания и неправильного режима сна я стал похож на тихого, пасмурного раба. А ведь ранее я был задорным парнем… В конце концов, я дам ей приют в моей галерее. Уверен, что поистине достойный художник сможет набрести на неё там. Да, да, я помню, леди… я помещу вас в самый тёмный закуток моей галереи…» Третья часть бумажного месива содержала пометки некого Землевладельца от самого первого дня: «И что заставило меня забрать её домой? Это место кажется мне знакомым. Дом мистера Джоэла, бывшего владельца… Да, это та комната, в которой картина лежала всеми заброшенная. Я очутился в кошмаре! И зачем я принёс эту картину к себе? Я больше никогда не увижусь с семьёй? Она упрашивает меня раскрасить её. Она спутала меня с тем художником? Господи, прости за пропущенные уроки рисования в школе. Я постоянно получал неуды за свои негодные композиции…» Из-за разорванной цепи событий, художник собирает осколочки информации в единое целое, перечитывая, что необходимо найти из имеющихся вокруг предметов. Поблизости из коммуникабельных очертаний он замечает лампу, подходящую на роль одного из прочитанных образов. В основном помещении на протяжении чёрной стены свисали, вставши друг на друга, крылатые ангелочки, отличающиеся удерживаемыми в руках безделушками. Так у нижнего была в руках музыкальная труба, которую он так сильно оберегал, что спрятал основательно подле белого оголённого торса. Художник внёс инструмент в свои наброски. Не интересуясь вторым ангелом, Джейкоб бродит далее. Рядом со каменными двойняшками вились толстые верхушки лоз, выросшие и уже успевшие ссохнуться сильнее, чем в первый день здешнего пребывания Картера. Тут же, убедившись, что за расположившейся впереди дверью нет ничего освещающего путь, Джейкоб вернулся за лампой, указавшей бы всё тайное наверху, во тьме и в иных покоях. К сожалению, выяснилось, что света от лампы не хватало, чтобы дотянуться до вершков перевёрнутых корней зелени. Раздосадованный Картер, с едва потухшим светильником, подумал попросить помощи у картины. – Проблемы со светом? — не отрывая зафиксированного в одной точке лица, хладнокровно спросила девушка, высмотрев вышедшего Картера из-за двери, — держи, — сказала вырвавшая частичку огонька от души художника, закричавшего от внезапного спазма в груди, — этого вполне достаточно. Поторопись – огонь, как ты, не долог. Раненный, хаотично замахал светилом, ковыляя от обезумевшей картины. Теперь у него в распоряжении гораздо больше света, хотя ненадолго. Пройдя вглубь комнаты, ахнувший художник видит повсюду ни более, ни менее, – сотни рамок, гнетущих отдаляющейся пустотой пропавших картин, уходящих не просвечиваемыми далями высоко-высоко, где, быть может, их численность достигала тысячи, а то и нескольких, точно также пойманных в корявые щупальца жирных и сухих лоз, контролирующих все углы странного места. Внимание художника привлекает центральный след от прямоугольника над камином, где не висело абсолютно ничего. – Я не Исследователь, однако могу поразмыслить над этой аномалией: возможно, что зал, где я нахожусь – это та самая нахваленная комната с коллекцией Директора галереи, — закончивший рассуждение Джейкоб опустил взгляд вниз на камин. Подле решётки валялся разбитый цветочный горшок с загрязнёнными заметками. За то время, что увядали цветы и догорала лампа, мужчина успел подобрать заинтеи, попутно отделив кое-какие наброски цветочного горшка и лепестков, перерисовав их под ракушки, — благо, что горшочки я рисовал с детства, — разговаривал сам с собой Джейкоб, выйдя обратно с припасённыи посланием. Детальнее рассудив благодаря цветам, запутанный Картер вспомнил про семена, забытые в кармашке, что были зарыты в горшке. «Их нужно зарисовать», — подумал художник, собравший всё необходимое для игры с заждавшейся девушкой. – Похоже, ты собрал все пять вещей. Хе-хе, ладно, расположи находки на постели в правильном порядке! — приказала девушка, вставшая с кровати и ушедшая за поле зрения, — думаю, я слишком избирательна с точки выбора цветов, поэтому на сей раз предоставлю раскраску тебе. Я не вру, честное слово! Я не такая уж и злая. «НЕ ЗЛАЯ?» — возмутился художник, попутно перекидывая бровью на бровь в попытке вспомнить, что он находил первым, а что последним. В кое-то веки собравшийся с мыслями Картер зарисовал лампу. – Будь бдителен при создании освещения. Я не люблю яркие пятна. Картер нарисовал едва видимый свет от лампы. – Это – хороший цвет? Хе-хе! — словно где-то в другой вселенной спрашивала особа, — всё правильно, молодец. А теперь пиши то, чем ты окажешься в скором времени. Понимая намёк, Картер нехотя зарисовал череп. С каждым написанным предметом художник чувствовал, как его тело наливается жизненной энергией, что позволяла продолжать рисование. Так продлилось, пока все разысканные вещи не оказались на покрывале в разных оттенках. Закончив работу, трясущимися руками мужчина положил кисти. Словно изучив мебель издалека, картина ответила: – Это всё. Удивительно, но ты справился, и даже быстрее, чем ожидалось. Подожди немного, я подготовлюсь. «К чему?» — задал сам себе вопрос художник, не надеясь на разъяснения. С краёв холста сползлись, захлопнувшись, мутные, плотные занавески, что мешали разглядеть помещение. Спустя минуту они распахнулись. Слева, облокотившись на торец рамки, выжидающе стояла девушка. – Всё, наконец-то готово! Приступим? Не отошедший от неё Картер молча кивнул, с недопониманием и долей страха смотря собеседнице в глаза. – Я выберу одно сокровище из пяти, за отведённое время, — начала девушка, казалось, выдумывавшая новые правила по ходу успеха её марионетки, достав снизу рамки песочные часы, — ах, да… забыла предупредить… сокровища обязаны быть того же цвета, что ты выбрал. Сам ведь рисовал, должен был запомнить, верно? — недолго посмеялась девушка с издёвкой, — у тебя есть право на одну ошибку. Дерзай. Встревоженный Картер стоял смирно, как прежде, с вытаращенными очами следя за взятым девушкой предметом. Первым оказался череп. – Знаешь, этот пробитый черепок, определённо, связан со мной. Не настоящим, а чем-то кардинально отдалённым. А эта дырка в нём… о чём-то напоминает. Ох, и откуда берётся эта головная боль?.. Художник, слушая каждые непонятные комментарии, старался не отвлекаться от рисования. Последовала труба. – Есть музыканты, а есть маэстро. Я, скорее всего, маэстро. Хотя хорошая игра в состоянии спасти ужасное поведение дирижёра. Конечно, игра на ней не выручит тебя или кого-либо ещё. Хе-хе, далее! — подшучивала девушка. Сдерживаясь от грубостей, творец заканчивал третий предмет, коим выступил горшок с цветами и семенами. Картина тут же отреагировала, как по отрепетированному: – Я бы могла любоваться ими и не замечать горькой действительности, но… не могла примириться с мыслью, что стану ненужной… Сделав озадаченное лицо, мужчина закончил прочие детали, требуемые по игре. Закончив, он выдохнул, прервавшись отдышаться от волнения. Нависшую паузу нарушил женский робкий голос: – Ты… изобразил не тот горшочек. Тот что, разбился? Жаль. Эти семена напомнили мне, что когда-то я садила их в нём. Всё вернулось на круги своя… также, как и я переняла наследие от него… — о чём-то не договаривая, грустным тоном поведала девушка, — не расслабляйся, наше увлекательное времяпрепровождение только пошло. «Она не даёт мне шанса на выживание. Я жутко устал. Необходимо срочно что-то предпринять!» — решил художник, вымолив небольшой отдых у себя в спальне. По пришествию к себе в комнату, Джейкоб впопыхах разворачивает письма. Первое, древнейшее на вид, с истёртыми чернилами, разошедшимися плащом из неразличимых отпечатков, агрессивно гласило: «Неважно, сколько времени я рисую, – это никуда не годится. Ничто близко не гоже сравниться с ней! Моя стерва-жена и надоедливые дети сбивают меня от любования ею… Но, несмотря на них, я заметил, что картине чего-то не хватает. Не знаю, чего именно… Невыносимо слушать эти семейные крики! Каждый старается задеть меня, упрекнуть, пожаловаться, что хочет есть, внимания от меня и какого-то участия в нашей семье! Почему нельзя просто от меня отвязаться? Должен же быть способ! Сегодня жена поставила условие… «картина или я»… прости, милая, я сделал свой выбор. Прощайте. Когда я сам стану бездыханным телом, закончившем любоваться моей нарисованной девушкой, я попрошу вашего прощения…» Дальнейшая часть листа была испачкана грязными красными пятнами. «… Я закончил. Тишина… Отныне я ваш, леди! Ужасно себя чувствую. Я лишь без толку тяну время. Прости меня, милая! Моё время истекает. Прекрати слоняться по имению и покрась её, чёрт тебя дери! Нет! Нет! Нет! Я безнадёжен. Я не оправдал возложенных на меня надежд. Я сотру себя с лица этого мира, только что бы не быть рядом с нарисованной леди, которой недостоин… Но сперва нужно попрощаться со всеми. А где это я? Где же мои дети? Где Роза? Господи, что я наделал?!» Это были заметки Землевладельца. Очевидно, в конце он сошёл с ума от осознания своего кошмарного действия, покончив с собой. Показавшаяся следом писанина четвёртого дня Исследователя как никогда порадовала читающего: «Я слыхал невообразимо колоритное количество историй о духах покойников, вселявшихся в различные повседневные атрибуты. К примеру – куклы, которыми погибшие дорожили при жизни. У меня лично в запасе хранятся такие предметы. Возможно – это место считается воплощением воспоминаний картины, хотя часть мелочей, окружавших меня в тот миг, когда я впервые осмотрел картину без ткани, остались на том же месте. Это объясняет, почему желаемые ей мотивы появляются из ниоткуда. И наталкивает на вопрос: где конкретно она написана? Комнаты, находящиеся за дверьми, раскинуты по студии… Да, я подбираюсь ближе к причине проклятия! Я знаю это! Но из-за её случившихся игр я душевно истощён. Сзади, на горькое сожаление Картера, от Исследователя последовал печатный лист: «Я очень долго сидел в комнате, пока она вновь не приказала мне идти к ней. Она угрожала мне всяческим. Она говорила, что затолкает мне в рот гнилое яблоко как Коллекционеру. Или повесит как Землевладельца. Или исцарапает меня до костей как Ремесленника… Что я упустил? Что же? Я был уверен, что смогу выжить… Как выражаются в некоторых странах: «Самая злобная обитель покоится под подсвечником». Люди частенько не замечают того, что спрятано прямо у них под носом… Нет, бесполезно. Она наблюдает за мной. Она знает, что я вот-вот отдам концы. Моё сознание уплывает. В последние минуты своей жизни я молюсь, что тот, кто придёт после меня, найдет метод снять цепь несправедливых уби»… Концовка перечёркнута. Исследователь потерял сознание и умер. За дверью послышалось: – Ну же! Время для финального раунда! Опечаленный художник поплёлся к картине, тяжело дыша, как загнанный конь. – Ой, твоя душа на исходе, — сказала особа, изучающая огонёк на кончике пальца, — похоже, ты крепче других, но не намного. Я далека от завершения, увы, — она затушила остатки огонька. Мужчина, задыхаясь, упал на пол. – Как неудачно, но что есть, – то есть. Все мы растём, а в конце умираем. Но картины бессмертны. Мы не стареем и не уходим. Так восхваляй же меня! — прокричала она. Художник приоткрыл рот, закрыв его обратно без какого-либо звука. – От других людей лишь суета и балаган… однако ты кажешься до ужаса спокойным. Быть может, ты сдался ещё в самом начале? Ты такой же угрюмый, как и я, да? Кстати говоря, был ещё один… тот, кого ты напомнил. Он ходил мрачным, как тень. Интересно, кто это был? И когда он был? Минувшие десятилетия кажутся туманной вечностью. «Тень…» — повторил разум, заставив мужчину отойти назад и увидеть распластанный силуэт, прилипающий к ботинкам. Задев кусочек тени, художник в полумраке склоняется за улетающей запиской, чёрной до невозможности от впитавшихся в неё чернил, видимых ранее в загадочных уведомлениях: «Ты слушаешь меня? Хочешь услышать историю нашего портрета? Историю о той неделе, проведённой вместе? Историю о… ней?» Художник опустил записку. Девушка стояла с закрытыми глазами по центру картины с черепом в руках. И какого же цвета будет твоя душа в конце? — она распахнула ресницы, — спокой ной ночи! — в последний раз блеснула красная точка зрачков перед потерявшим сознание Картером.