"Тайные хроники кота мистера Джоэла"

Бискайский залив. Синее зеркало едва омывалось далёкой сильной волной, готовой тут же наброситься на любого незадачливого глупца, осмелившегося бросить ей вызов и побороться в нечестной схватке с кровожадным течением. Скал нет. На некогда чистом небосводе блеснула молния. Лишь набеги солёной воды оставляют за горизонтом две маленькие точки, кажущиеся так близко, но остающиеся настолько далеко, что изнеможённые матросы, наравне с голубоватой пеной, избивающей стены, наглухо позабыли об идее высадиться на ближайший берег в шторм, ибо знали первое правило судна, на котором плыли, «ни шагу назад даже в шторм». И сейчас это правило было как никогда кстати. Шла кровопролитная бойня с испанским галеоном. Управляющий вражеским аппаратом, застав врасплох в самом начале путешествия судна наших бедолаг, под видом торгового корабля подплыл рядом и дал залп всем, что было заряжено, по корпусу несчастной… – …Ба-атори-и!! — по-зверски взвыл капитан, оттягивая верёвки, развязывающиеся от мокрых ударов по блинду²², из последних сил держась на ногах, при том не желая упасть в пучину моря, будто зная, что за ним наблюдают десятки глаз с надеждой. Оскалившийся, сжав в ладонях толстые бечёвки, потихоньку сдирающие загорелую кожу взъерошенными шершавыми ниточками, терпел въедающиеся и, моментом высыхающие, режущие, жгучие кристаллики крупной соли, отчего у сдающего хват проступили слёзы. – Капитан! — послышался сзади прокуренный грубый голос вперёдсмотрящего, — я придержу, скорее, бегите, испанские солдаты пробрались на борт и уже во всю рыскают по вашим закромам. – Сейчас… Сейчас. Я не позволю!! — по-прежнему крича, протянул он, еле шевеля высушенным ртом из-за спутанной возле того синеватой бородой, облепившей пышные губы, — не... Не могу отпустить… Конор! Рука! Моя рука застряла! Пни меня! Со всей дури! — неожиданно приказал ослабевший. – Как же... – Пинай!! — пуще возразил мужчина. Под звон мечей, отточенным ритмом, высчитывая и набираясь энергии, смотрящий, подняв ногу, помогая держать верёвки на носу корабля, толкал ступнёй собственного начальника. После встревоженной отдышки, обессиленный матрос, прикрыв глаза, услышал удивлённый вопль и глухой стук о доски. Это был спасённый им капитан, сцепивший зубы, когда часть плоти на руках пошла на корм рыбам, а кое-какие ошмётки трепыхались в узле стекающей алым бечёвки. Тут же правая кисть, пульсируя оголёнными мышцами от гнева в падающих с неё каплях пресного дождя, мелькнула в буре сражения бросившегося по ступеням вниз Синеборода. Преодолевая боль, разгневанный, подобно раненой акуле метался из одного угла трюма в другой, качаясь в беспечном нахлёсте волн. Выхватив из недр бочки странный жёлтый пузырёк, разъярённый капитан метко бросил его в лицо тотчас припавшего на колени солдата, заживо сдирающего копна волос, царапающего глаза в попытках отскрести едкое содержимое бутылька. Услышав зов о помощи, второй солдат, подоспев к товарищу, увидел, что от головы оного осталась лишь частично закрываемая черепушка, стекающая неразборчивым месивом по полу, аналогично разъедающегося брошенной кислотой. Наполнившись гневом, враг бросается на стоящего спереди, но, вдруг, оступившись, он падает на спину, пробив бо́льшую площадь растворённой половицы, оставшись малой частью на нижнем этаже. Позаботившись о злодее, капитан, молниеносно подоспев ко встающему, с размаха вдавил тяжёлым сапогом его пах, а когда солдат дёрнул головой с криком, синебородый мужчина, скрутив изогнутую, широкую саблю, не похожую ни на одну из известных в здешних водах, рубанул по шее, оставив колыхаться затылок, окропляющий нижний этаж артериальной плазмой. Отпустив бездыханное тело, упавшее ниже, капитан, смачно плюнув вслед трупу, проверил окружение на наличие непрошенных гостей, вернувшись на палубу. Сражение стихло, хотя периодически доносились приказы со стороны вражеского судна испанцев. Ковыляя в толпе растерянных, смотрящих с мольбой матросов, поднявшийся, убрав оружие в ножны за спиной, старательно шёл к штурвалу. Взявшись за основание руля из красной древесины, мужчина резко, с напором, слегка склонившись на правую ногу, скрутил его до упора, чуть ли не улетев за борт. Не замечая сваливающийся экипаж по сторонам, взбешённый Синебород продолжал сверлить ненавистным взглядом испанское судно и самодовольного лорда, не удосужившегося повернуться и боком к сопернику, совершившему безумное уклонение. Под оглушающие выстрелы пушек к мужчине подходит испуганный шкипер, ухватившийся за перекладины возвышенной части корабля после уворота. – Капитан, что вы задумали? Наши люди десятками валятся в море! — осудил срывающимся голоском подоспевший матрос. Меня не волнуют новобранцы, Дрейк! Вы со мной, а это – залог успеха любого моего финта. Всем держаться! Позвать мне боцмана! — распорядился не отрывающий взор от испанцев Синебород. Тут же, перебирая старческими ногами, к нему вскарабкался позванный боцман. – С-слушаю, капитан! — представился заикающийся пожилой мужчина. – Кип, какого дьявола бушпритовая носовина ужасно закреплена?! – Так ведь по приказу ослабили, чтоб обзор не загораживали сплетения, — оправдался трясущийся боцман. – Кто приказал?! — тигровым рыком рявкнул мужчина. – Ш-шкипер, сэр. – А ты и позволил выполнить этот бредовый приказ?! Тогда смотрите, как дорого вам обошлась эта ошибка, — тот демонстративно поднял саблю, отрубив собеседнику запястье, отвлекая стоящих поодаль на вражеском судне, дабы выдать отчаянный таран и показать, что ситуация давно из спокойной поездки превратилась в бесповоротный смертельный бой, закипающий у окончания корабля и разносящийся до самого отдалённого побережья в виде сбегающих узористых валов. Команда недруга во главе нарцисса-командующего, зазнавшегося подданного короля Испании, не заметила переломный для неё манёвр, выпутавший, казалось, бьющуюся в конвульсиях добычу, когда та, переведя дух и, прикинувшись поверженной, выдала самый что ни на есть сокрушительный рывок перед лицом смерти. Обдавшись встречным ветром, паруса победоносно засвистели, направляясь прочь от недруга, не успевшего спохватиться. Осуждающие гласы и выстрелы мушкетов испанцев остались позади. Прошло несколько часов. Матросы сбрасывали обокраденных оборванцев в бездну, вычищали щепки с палубы, ждали роскошного обеда от кока. Хромавший интендант подсчитывал потери. Их осталось ровно девяносто девять. Почти сотня отменных бойцов, выдержавших внезапное нападение гнусных испанцнв. Или для кого-то оно было не такое уж и внезапное? Трудяги, жарясь на солнце, пахали и не смели сесть, отдохнуть, покуда хозяин судна, вновь спустившись на нижний этаж, где недавно он самолично убил двух глупцов, не вернётся к себе в прохладный теневой кабинет, раздумывая над новой композицией цвета. Огромнейший корабль, — не менее 10-ти тысяч тонн, — на удивление мог быть обуздан кучкой из не шибко крепких, но закалённых морских волков. Он гремел алым корпусом, отдающим рыжеватым блеском, — что было заслугой идеи покраски капитана, — где по бокам, от носа до спины судна, распростёрлись матовые чёрные полосы рамок, цепко сидящих на каркасе. На всеобщее изумление и долгое лицезрение чудом уцелевшей грот-мачтой²³ цвета слоновьей кости, поистине впечатляли своей целостностью фок-мачта²⁴ и мизерная бизань²⁵, скрипучая от накатившей стены беспощадного морского ветра где-то позади. Паруса же, длинные и грейпфрутовые, гнали корабль в холодную и серую Англию. Так продлилось до вечера. Стемнело. Капитан приказал отдать якорь, чтобы заночевать в гавани и утром, с новыми силами, они бы отправились в порт, где выгрузили бы коробки, в коих хранились маленькие бутыльки с пигментами для парусов флотских кораблей и формы для королевской гвардии Генриха VII. К слову, никто из нанятых новобранцев не знал, что их капитан работает на власть Англии, доставляя им краски, иногда – яды, а ещё в более редких случаях – кислоты. Не заметив снижающийся уровень воды, все, кто был на борту "Алба́ны", не чувствуя приближения гнетущей беды, легли спать. Следующим утром экипаж узнал несколько ужаснейших новостей: якорь, каким-то непостижимым образом сошедший с крепления, навёл их на рифы, пробившие дно корабля, заполненного за ночь приличным слоем воды; и вместе с тем пришёл загадочный отлив, посадивший их на мель. На всеобщее негодование, поделать было нечего, и капитан приказал использовать всё съестное, припасённое для торговли в английском порту. К сожалению, не столько еды было в закромах, сколько обилия жгучих приправ и заграничного пойла. Третий день фрегат стоял на возвышенной ловушке в ожидании прилива. Третьи сутки сгущались тучи над "К. Албаны". Капитан, сидящий у себя в каюте, бездумно крутил синие кудри растопыренной бороды, поглядывая на блекло-мерцающий увесистый сундук в углу каюты, – добычу, стоившую задумчивому мужчине половины команды, частично потерянной руки и репутации в следствии самого позорного побега в его жизни. Сдержанный ветерок с ароматом жжённой смолы сквозил через обстрелянные снаружи стены и тревожил причудливое синее пламя фонаря на столе капитана. Это был неизвестный артефакт. Впервые за несколько дней с начала облавы Синебороду удалось задремать, как кто-то начал колотить в дверь, тем самым разбудив сопящего. Хищно распахнув веки, проснувшийся устремил взор на проход. – Войдите, — глубоким басовым тоном пригласил он. Стук прекратился, и спустя некоторое время из дверной щели вылетела записка. Недоверчиво глянув на листок бумаги, капитан, шумно поднявшись с места, хрустя залежавшимися суставами, подошёл к двери и взял послание. Кривыми буквами на нём было выведено: "Предатель". Синебород в ярости выбил дверь, но рядом не было ни души. Приглядевшись, он заметил маячащие вдали силуэты – по всей видимости это были матросы, заделывающие пробоины. Остынувший поднялся на мостик, как звон пронзил тягучую пелену над изнурённой Албаной. Все потянулись к нему. Все, кроме двух десятков товарищей, жизнь коих оборвалась из-за серьёзных ранений, полученных в недавней стычке. Остальная горсть вояк, хромая, волочась, переминаясь с ноги на ногу, перетаскивая перебинтованных, тех, у кого уже онемели конечности от потерянной крови и ссохся рот, внимала, что скажет их лидер. От длительного недосыпа, гнетущего поражения, утраченного времени, капитан хотел сорваться, вцепиться в первого встречного новичка и выкинуть того за разбитое ограждение, но держался из последних сил. В его глазах не было жалости. Перед ним стояла некогда несокрушимая свора союзников, а ныне – обыкновенная кучка подавленных и истёрзанных неудачников. – Братья! Если вам не отшибли память, вы помните, что недавно приключилось подлое недоразумение, победителями из которого вышла явно не скрипуче–скулящая Батори... — капитан, размеренно шагая в полную длину сапог, сделал паузу, — я хочу, чтобы вы не падали духом, потому как сражение было неравным. Корабль относительно цел и это – исключительно ваша заслуга. Я следил за грузом, что хотели отобрать эти поганые собаки, именуемые королевской стражей Испании. Также вы не могли не заметить, что наши ряды покинуло порядка двадцати... – Двадцати двух... — шёпотом перебил склонившийся рядом с Синебородом интендант. – ...двадцати двух человек, — осознавая потерю, с печальным тоном и лицом сказал капитан, снова сделав паузу. Через несколько секунд он продолжил: — я, как капитан, скажу: каждый способен на то, на что рассчитывает море. Всегда и везде необходимо быть сильным, стойким и мужественным. Можно забыть про страх, можно забыть про нравы, можно забыть дом, откуда ты сбежал малолеткой и устроился на корабль к известному капитану, и в дальнейшем накопил на собственный корабль и команду. Команду пиратов, точно также уважающих и чтящих пиратский кодекс, пренебрежение которым является преступлением. Жесточайшее преступление, расплата за которое должна быть соответствующая. Именно поэтому, когда мы вернёмся в порт, каждый сможет почтить данью памяти погибших за их вклад в наше о бщее процветание. У меня всё. Будто на мгновение законченные речения Синеборода растопили лёд в сердцах присутствующих. Бодрящее выступление ненадолго дало забыть о ноющих шрамах, сломанных костях и мигрени, заполняющей отрицательными мыслями, сжигающих изнутри подступающими слезами, и все как один под восторженные хлопки подумали: "это – наш капитан!". В этот миг перед командой предстал подлинный вождь пиратов, а не измученный и впервые не знавший, что делать, старик. Ты трус! — внезапно повисло во вновь напряжённом воздухе, ощутимом из-за поспешно утихших оваций. Пираты расступились, обнажив прищуренному взору Синеборода трясущегося раненого боцмана. Одинокий стоял в окружении полсотни пристальных глаз, внимательно смотрящих только на одного человека. – Ты мерзкий, проклятый трус!.. мы поверили тебе, а ты передал нас, ты подвёл нас!.. и теперь мы все прокляты разом с тобой! — высоким голосом осудил тычущий культёй, — смотрите, братья, за кого мы шли в бой, гибли и убивали! Смотрите же, под этой разукрашенной синей бородой скрывается сам Дьявол! Синебород, сжав кулаки, выкрикнул: – В чём же вы упрекаете меня, Итан? Что я, пропустив мимо ушей неправильный распорядок подготовки судового устройства, погубил своих же подчинённых? Что я, сам того не ожидая, завёл нас в когтистые лапы испанского судна? Или я настолько неудавшийся капитан, что в спонтанном сражении смог погубить больше своих ребят, чем вражеских крыс? — тот ступил ближе на шаг. – Я знаю, по какой причине вы скрываете обезболивающие и бинты от нас! Неужели вы думаете, что нет на этой треклятой посудине человека, хоть раз не заглянувшего в вашу комнату, пока вы общались с какой-то дамой при синих свечах? Когда же вы очнётесь из вашего красочного мира и увидите, как жесток мир, и то, насколько мучительно погибает ваша команда! Вы – эгоист, припрятавший возможность спастись лишь для себя и никого более! — провоцировал сумасбродный доходяга. Капитан не ответил боцману, зато вместо него к осуждающему ринулись, подбивая плечи лидера, противники откровенных высказываний и оскорблений корабля, частично спасшего им жизни. – Нет! — зычно скомандовал Синебород, хотя было поздно. Каждый обладающий острым клинком хотел засадить остриё в сердце наглеца, посмевшего оспорить и без того подорванный авторитет капитана у тридцати процентов набранного экипажа. Часть из них, пытаясь остановить кое-каких матросов, терзала искромсанные одежды до тех пор, покуда точный выстрел в пороховую бочку не прервал бой между бывшими соратниками; небольшой, однако фатальный взрыв разошёлся по ночной глади пролива, унеся за собой ещё десяток-другой бесстрашных вояк, глупо скопившихся в одной точке. Выстрел произвёл кто-то из протестантов. Когда же Синебород, свирепея, пальнул в небо, угомонив мордобой, все, замешкавшись, схватили за грудки того самого смельчака, возразившего наставнику. Посмотрев на него, как на отребье из гнилых рыбьих потрохов, капитан, вынув саблю, саданул протестанту по груди, прорезав плоть до рёбер. Но даже захлебываясь собственной кровью, трепыхавшийся боцман из последних сил вопил, как сумасшедший: – Вы все прокляты! Это всё она! Всё она!.. — успел крикнуть боцман, брасом улетевший за борт, будучи откинутым под рёбра тяжелеными сапогами его бывшего командора. Луна, будто наслаждаясь зрелищем, пылала от радости сильнее и розовее в отличии от своей обыкновенной белизны, затягиваясь вязкими тучами. Бесстрастно вернувшись в свою каюту, угрюмый капитан сел возле пододвинутого им сундука, наконец погрузившись в сон. Имперские орудия браво скосили половину бесславного войска. И теперь, будто страшная болезнь, гости смертельно раненой Албаны уничтожали сами себя. После сумерек, истекая соками души, с жизнью расстались ещё пять человек. Прочие выживали волей судьбы на этом оставленном удачей судне. В сей час капитан видел странный сон: обломки его возлюбленной валялись по сторонам. Призрачный свет струился чрез её стройный скелет. Окружение было смазано и немного глуховато, звуки нечёткие, движения обманчивы; что-то висело в атмосфере, что-то... Опасное. Ещё одно неразборчивое видение перенесло Синеборода к стенам собора, выщебленным и покрытым толстым слоем бесцветных кораллов и развевающимися, словно под толщей воды, полипами. Из вырисовывающейся тьмы впереди отчётливо стал различим непропорциональный силуэт. Из-за одной только сбитой походки подобие человека отталкивало от себя. Синебород, вовремя почуяв приближение зла, выцепил забитый в ребро Албаны потрескавшийся топор. Вооружившись, сжавший рукоять мужчина замер, пристально вглядываясь в приближающуюся тварь. Насторожившийся капитан в этот момент напоминал взведённую гильотину, готовую с небывалой скоростью точным ударом обезглавить любого, кто дерзнёт связаться с ним. И вот непрошенный гость показался: изъеденный подводными паразитами, окоченелый мертвец стоял перед ним в тусклом зеленоватом свете; его руки были защемлены в кандалы, а на голове всё внимание привлекал огромный чёрный осьминог, пустивший щупальца глубоко в основание тела. Покачивающееся существо направлялось к оцепеневшему мужчине. Единственный глаз морского гада проедал душу ледяным взглядом. В тот же час всё вокруг зашевелилось. За спиной одного существа возникло множество иных теней, каждых по-своему неправильных и безобразных, желающих насытиться единственным живым организмом поблизости. Ожидавший такового исхода событий Синебород, оглянувшись, лихой мыслью догадывался, кто устроил судный день для корабля, почившего в здешней мгле, полной безликих чудищ. Держа покрепче ручку громадного орудия, собрав всю страшную цепочку размышлений, всполохнувшие очи жаждали мести, и капитан, забыв про то, что он находится во сне, вонзил оружие в гладкое мясо, разрубив осьминожье око пополам. Поверженный дёрнулся от хлёсткого нападения и замер; из его смертельной раны брызнула обжигающая чернильная слизь. Топор, прорезав душный воздух, упал на землю рядом с грохнувшимся монстром. Атаковавший капитан взялся руками за лицо, где, разъедая кожу, жижа становилась её частью. Он ослеп. В надежде прозреть, тот расцарапал себе лико, которого уже не было в помине. Попадая на руки, скользкая дрянь покрывала их волдырями и чернеющими ожогами. Ничего не видя, запаниковавший Синебород до сих пор слышал, как того обступают со всех фронтов, и неизвестное количество рук, потянувшихся к его плечам, коленям и животу, хотели разорвать оного на части. У обступленного же мужчины не осталось к ним ничего, кроме первобытной ярости, и сталкивающий вихрь его плаща показался в однообразной группе уродов. Выйдя из дрёмы, ошарашенный капитан не сразу увидел, что из всех доступных щелей его каюты сочился яркий голубой свет, и отчётливо кричали пираты снаружи. Поддавшись жгучему желанию любопытства, рванувший на выход приветствовался лёгким порывом, давшем смутно ощутить жжение на лице; бегло рассмотрев зеркало, Синебород обнаружил, что руки его покрыты толстым слоем сажи, а на лице маячили стёртые пятна от угольной пыли. Несмотря на это, показавшееся далее ему сдалось детским лепетом: вся озарённая синевой палуба блистала кровавым бассейном, стекающим густыми струями по отверстиям в полу; умирающие пираты, скользя в фиолетовом зареве, тянулись к чему-то ослепляюще-голубому почти возле носа гудящего судна; чему-то, от чего исходил этот самый гул и вольный ветер, терзавший ошмётки обрезанных парусов. Вглядевшись, закрывшийся рукой Синебород в невероятном зареве заприметил женщину. Её волосы, шевелящиеся словно в воде, горели вместе с подранным платьем невиданной красоты, едва прикрывающем порезы на видимых участках изящного тела; оно пылало, как цветной факел над тёмным морем. Особа молча держала руки на груди. Наращивая темп дыхания, учащая биение давящего сердца, захлёбывающегося от переполняемой обиды и чувства обмана, капитан направил лезвие в сторону духа фонаря. Ничего, кроме скопленного буйства и гаснущей надежды не осталось в его душе. Корабль, погибая на глазах не до конца добитой команды, был ему отвратен. Он искренне ненавидел его. – Если… меня не спасёт прилив... если все жертвы были напрасны… то ничто не спасёт твою проклятую оболочку божества! Ты обманула меня! Приготовься к смерти, Визама! — громогласно сорвался мужчина, швырнув саблю в сторону призрака. Дух исчез. Пропало и голубое свечение, погрузив поле зрения во мрак. Мгновение было тихо, однако потом кто-то заплакал. Хладнокровные и остаточно беспомощные пираты, замолкая от бессилия, могли осознать близость конца их истории. Стоящий живее всех живых капитан готов был провалиться сквозь тридцать три земли, чтобы не слышать этих звуков. Он опустился на колени, разделяя общее страдание остатков его экипажа, покалеченного им в порыве бреда, созданного неизвестным божеством в женском обличьи. Новое, неизведанное чувство постигло матросов, выдыхающих последние крупицы свежего бриза. Саможалость. Раздался треск. Никто не успел осознать ситуацию, как мачта обрушилась на палубу, погребая под собою поникшие туши. Ещё один скрип, и огромная трещина пронзила основание Албаны. Фрегат накренился и застонал от неимоверного ощущения свободы. Вдруг кто-то спрыгнул на палубу за спиной капитана, закрывшись в его каюте. Разом с безжалостной слабостью и отчаянием, стоящий со сжатыми кулаками Синебород внезапно выпустил крохи уходящего гнева. – Алчная крыса! — кликнул тот вслед неизвестному, с трудом сохраняя равновесие на борту тонущего корабля. Отбрасывая не сопротивляющиеся фигуры бывших подданных, пробравшийся в сторону своего кабинета мужчина ворвался в помещение, но вопреки ожиданиям, застывший увидел уцелевшего пирата не возле сундука с золотом, а жалкого слабака, стоящего на коленях перед разбитым и погасшим голубым фонарём. Промедлив, Синебород не слышит, как стена, не выдержав морского напора, затрещала и разлетелась потоком сбивающей с ног воды. Фрегат, не сопротивляясь, погружался на чернеющее дно, забирая с собой утопающие беспокойные души пиратов. Не пировать им больше во славу бесстрашного, решительного, злостного капитана, не видеть ужаса в глазах врагов. Никто не вспомнит о них, не сложит славных песен об их похождениях в бескрайнем просторе океанов. Лишь черви заполнят их тела, да время размоет кости Албаны в серую древесную пыль, разнесённую гигантским беловатым силуэтом на поверхность океана.