Исповедь последнего лунного короля. Том 1: Под каштаном памяти

Никтомбриэлион, наконец, уступил место охроселенэлиону — первому месяцу зимы с бледной луной, озаряющей мир долгими ночами, когда все вокруг особенно остро напоминало о Лорентилле. На очередном Совете, куда вырвали меня из круга меланхолии и исследований, Иларинаэ вновь вещала о Вербанне Виридич, о том, что с каждым днем та осваивает все более сложные ритуалы. Деревенская дурочка уже слышала шепот деревьев и различала слова Эльданны, ощущала эмоции духов растений и зверей… и даже оказалась способна залечивать энергетические разломы в плетении рубежей, а это редкий дар. «Из прежних Хранительниц Леса Квэнирвалд лишь предшественница Виридич обладала им да еще одна девственница, что играла роль сию еще на заре времен. И это удивительно, если вспомнить, что прирожденный дар девчонки ограничивается лишь цветочной магией…» — невольно задумался я. — Воистину странным кажется мне сей выбор Леса, — говорила Верховная жрица, пораженная не меньше моего. — Да и предчувствие Великой войны не дает мне покоя. «Предчувствие…» — мысленно хмыкнул я, вспоминая свои догадки о том, что мировая война наверняка уже началась, а Иларинаэ вместе с главами округов продолжает делать вид, что атаки хаотичны и случайны, а вовсе не часть глобального вторжения. — Наши армии пока что стоят под бременем битвы с орками, но ясно, что сие лишь порог великой бури, — продолжала свою неуместно красивую речь Верховная жрица. — Когда же разразится в полную силу грозный шторм — ведомо лишь богам… и самой Всевышней, чья воля сохраняет баланс мира нашего. — Кстати, а как себя сейчас чувствует юная Мать? — излишне обеспокоенно спросила Астрид Штернлихт, которой привычно было до всего дело. — Ты передавала, что, по словам Хелены, после вселения в Вербанну семени Леса ее истязали мучения… — Она страдает до сих пор, — подтвердила с необходимыми в таком диалоге нотами горечи Иларинаэ. — Уже не теряет сознания, не кричит от боли по ночам, как в первые несколько суток, когда плоть ее перестраивалась, но лихорадка и упадок сил случаются и поныне. И все же отроковица держится, отринув страхи и продолжая тренировки! — Чистота духа, характерная для нее, ныне — огромная редкость... — пафосным шепотом протянула Менодорелле. — Редкость… и оттого несет опасность, — со знанием дела добавила Иларинаэ. — Чистые души, подобные сиянию квазаров, легко улавливаются взором темных магов. Такие, как Вербанна, притягивают их, словно огонь в ночи, манящий мотыльков! Именно поэтому Хелена попросила ее соседку Алану, аспирантку, что волею несчастного случая лишилась магии, поддерживать Виридич, если отроковица будет переживать из-за своей миссии. Пока она справляется, но ее путь только начинается... а куда он приведет, не ведает никто. — Поняла тебя. Держи меня в курсе последних вестей, хочу следить за судьбой Матери Леса Квэнирвалд! — с жаром протараторила Астрид. — Если будет нужно, я готова лично ободрять ее! Такой пыл вызвал у меня неуместный смешок. Еще бы! Штернлихт постоянно впрягалась за всех подряд, будто своей жизни нет… «В Скогенселе уйма народу, Виридич под протекцией самой главы Академии, которая даже за ее учебу заплатила… на кой черт сдались, спрашивается, там звездные жрецы?! Но нет же…» — Благодарю тебя, — сухо ответила Иларинаэ. — Ныне Вербанне не требуется помощь, только отдых пред грядущим испытанием на Ночь Возрождения Света, когда ей предстоит впервые провести ритуал Природного цикла. Важный, переломный ритуал... и, воистину, опасный для ее здоровья. «А может, и жизни…» — наверняка подумала про себя Верховная жрица, но не озвучила вслух. …После скучных бесед о привычных хлопотах Иларгиарена разговор незаметно свернул в иное русло: к тревогам за судьбу Эйлифуриса и новым подробностям, принесенным с Совета Союза. — С водных путей, как выяснилось, воздвигнуты незримые барьеры! — воскликнула обычно спокойная Иларинаэ. — Джонки Сенджиро уперлись в пустоту там, где некогда сияли на картах координаты сих земель северных… Затем поведала она о неожиданной гостье, появившейся в Искальдейе — островном округе Союза, находившемся чуть южнее пропавшего с радаров Нордхейма. «Эта страна наполовину скована вечными ледниками… оттуда родом был Лорентилль…» — Магесса снега, изможденная до предела, добралась до берега на глыбе наскоро смерзшегося льда, — доложила Верховная жрица, вырывая меня из очередного вихря стенаний. — Память ее была пуста, как высохший колодец; женщина бредила о стародавних несчастьях, о разломах между мирами, в которых блуждала, якобы потеряв путь во время практики еще несколько природных циклов назад… Вот только обнаруживший ее Альмод Снебьерн, стоявший на своем посту у ледника в роковой третий день селарисилиона и именно потому не находившийся в Нордхейме, вызывал еще больше вопросов. «Еще бы! Слишком многое в истории зыбко и туманно…» — ничуть не удивил меня монолог Иларинаэ о том, что советники не спешили поверить ни словам Снебьерна, ни речам магессы. — Явившись по вызову Совета, Альмод говорил, что не видел эту женщину уже пять циклов… — задумчиво продолжала моя опекунша. — А потом путался в словах, уверяя, что прошло лишь три. И все происходящее вершится на фоне того, что последние недели несут все новые тревоги с фронтов… Внешне продолжая хранить привычное молчание, я, проклятый, не властен был скрыть муку в душе. Оставалось лишь мне, дабы не угаснуть окончательно, сославшись на исследования отправиться в свою уединенную часть замка под синхронные усмешки дочерей Верховной жрицы. Но не к науке я шел… Стоило за мною закрыться дверям, как я медленно опустился в кресло и замер, погруженный в гул тревожных мыслей. Спустя несколько мгновений я уже сделал терпкий глоток из чашки, принесенной слугой, — и река воспоминаний хлынула внутри, прорвав плотину сдержанности. Никогда не ведал я, к какому конкретно острову прошлого прибьет меня… на сей раз вспомнил я день, когда настоял, чтобы в Эйлифурис доставили кофе. Там, на севере, пили только горьковато-светлые травяные настои, которые казались мне совершенно пустыми, практически безвкусными. Мне, привыкшему к горечи темной реки меланхолии, сразу не понравилось их употреблять. Потому я обратился через кристаллы к Трезигу, и он все устроил. «Кофе всегда служил мне капсулой времени. Мама любила его… Я прежде думал о ней, когда пил. А теперь… теперь я думаю и о Лорентилле…» Как последний кретин, я принялся ностальгировать о первой чашке любимого напитка в Эйлифурисе. «Никто там не знал, как грамотно заваривать кофе. Повар лишь разводил руками, а мне, ребенку, пришлось самому объяснять процесс шаг за шагом, словно рецепт древнего зелья… Они исполняли любые мои прихоти, даже самые дурацкие. Конечно… я платил, и платил много… Смешно! Я ведь мечтал, чтобы хотя бы в Нордхейме меня не называли «тот самый Лириселиндар Исильмэль с несметным состоянием». Хотел… но, кажется, уже давно привык к тому, что могу не нуждаться ни в чем. И перестал это замечать… А потом…» Бросив взгляд на бледнеющую луну, я вспомнил, как однажды дал Лорентиллю попробовать черный кофе, как тот поморщился, но сделал глоток, как затем втянулся и наслаждался каждой каплей. «Бреннивин, любимое северянами спиртное, больше известное как «черная смерть», он поглощал совсем не так…» — задумался я тогда и, глядя на наставника в упор, честно заявил, что он употребляет слишком много алкоголя. Лорентилль провокационно облизнул губы кончиком языка — хорошо знакомый мне жест, — и игриво улыбнулся, но тотчас отвел глаза и долго-долго смотрел не на меня, а только на чашку с напитком, будто увидел в ней целую жизнь. «А потом тихо молвил, что боится помнить многое… и трезвым бы не вынес, вот и опохмеляется регулярно». Затем наставник переключился, в одно мгновение вновь став веселым и беспечным, чему я на тот момент уже не удивлялся, считая подобное поведение необычной чертой характера. «Я же привычно предпочел молчание любым собственным словам, однако… Я тогда и не подозревал, что Лорентилль имел в виду. Да и не имел права спрашивать. Ведь формально мы были всего лишь «братьями», как он предложил называть нас. А сам наставник ничего не рассказывал о своем внутреннем мире, довольствуясь выдуманными сказочными историями о севере…» Память, теплый и вкрадчивый поток, подхватила меня, стремительно утекая дальше. Я откинулся в кресле и даже не пытался сопротивляться ее обманчиво-сладким водам, которые вначале дарят тебе ощущение легкости, а потом затягивают на дно тягучего болота хандры. «Мне всегда казалось странным, что больше всего Лорентилль обожал вовсе не ледяных эльфов, что когда-то населяли Нордхейм, а лунных. Особенно с учетом того, что его утонченный сюртук был почти точной копией облачения именно северного эльфийского народа, разве что чересчур плотно облегал фигуру… Да и придуманное им имя взято из нордэльского диалекта и означает «Помнящий сны». Наставник официально поменял все документы еще подростком…» Я вспомнил, как однажды мы были с Лорентиллем в нордхеймском музее, посвященном ледяным эльфам. Там хранились документы, украшения, фрагменты одежды, манускрипты с позабытыми заклинаниями... «Наставник смотрел на все с искренним восхищением: он радовался всему как ребенок, даже самым банальным вещам, любил все на свете романтизировать… И еще постоянно играл роли. У витрины с облачениями северных эльфиек он вдруг заговорил женским голосом, а потом пояснил, что вообразил себя одной из дочерей льда, принцессой Нордхейма…» Ах, ведал бы я, вспоминая сие, об истинных причинах происходящего! Однако, как и во многих других вопросах, я предпочитал объяснять все эксцентричностью Лорентилля. После посещения музея, кстати, тот признался, что никогда не ходил туда раньше из-за отсутствия подходящей компании: местным это было неинтересно, а с туристами он никогда не пытался сближаться. Зато проштудировал все, что мог, о каждом эльфийском народе… «Еще Лорентилль говорил, что постоянно убегал в пустоши под полной луной и медитировал в ее серебристом сиянии, представляя себя в Эльселанаре… Его боевые ледяные големы вдохновлены скульптурами наших божеств… Лилии, типичные для моего королевства, смешанные с розами — флер, что вился в его комнате...» Раз уж зашла об этом речь… В первые же дни, как я прибыл на север, наставник выбросил все ароматы для тела, связанные с лилиями, что он так любил. Я удивился, а он только усмехнулся и молвил: «Теперь у меня есть свой настоящий эльф, единственный и любимый эльф из моих снов. Лилии — твой естественный аромат, и пусть будет только твоим. А мне… мне теперь хватает роз на своей коже…» Ох уж эти чертовы лилии… часть моей эльфийской физиологии, упомянутая той наглой студенткой! «Родовой аромат, источаемый плотью… Лорентилль, вдохновляясь сей особенностью и мечтая пахнуть цветами, видимо, и выбрал для себя розы… Алые розы на прозрачных ледяных кинжалах наставника выглядели особенно эффектно… Он долго хранил тайну такого декора, загадочно вещая про «осколки страдания», которые якобы находят отражение в оформлении клинков. Однако я, дотошный скептик, отыскал в библиотеке Эйлифуриса информацию о том, как взывать при создании оружия к человеческой части крови, содержащей красные тельца. На проекциях даже примеры были, пусть и куда менее эстетичные… Лорентилль потом всерьез обиделся, когда я спросил, отчего он лгал… разрыдался и ушел, уверяя, что вовсе не обманывал…» Глубоко вздохнув, я принялся по десятому кругу гадать, имели ли место страдания в жизни наставника на самом деле. На тот момент, конечно, я не ведал истины о глубине личности Лорентилля и цеплялся, как слепой дурак, за театральную картину его праздного образа жизни. «Ясно одно: я прежде не видел столь прекрасного оружия у магов севера… Эльфы Нордхейма и вовсе никогда не ткали клинков, сражаясь с помощью живой стихии…» Как часто бывало у меня, малозначимый факт тянул за собой целый пласт информации. Вот так и здесь: вспомнив про детей льда, я невольно задумался об одной из рассказанных Лорентиллем историй об их народе. Не о той, что вещала о падении расы — она была самой скучной из всех легенд о гибели наших братьев и сводилась к тому, что на троне оказалась полукровная королева (не находите, что все сие кого-то вам напоминает?!) и, принимая неподобающие законы, ослабила северные земли, вследствие чего на них напал воинственный клан дварфов и легко сумел одолеть, так как мощи для защиты народа у правительницы не хватило. Ах, нет, я любил слушать в детстве пуще других вовсе не это сказание из уст Лорентилля. А другое, о Бринталор… «О той, что хранила чувства, даже когда тело ее возлюбленного демоны утащили в бездну. Она не сдалась — добыла его сердце, связавшись с самим Люцифером, и совершила ритуал воскрешения сквозь проклятие. Но сама... исчезла… Потеряла облик, растворившись в снегах... такова была цена... А он остался жить с памятью о ней… И лишь во снах они встречались снова». …Несмотря на попытки возвращаться к разным легендам, машинально припадая к хрупкому, как моя психика, фамильному фарфору, я невольно вновь погрузился в воспоминания о самом Лорентилле, позволив ненадолго отринуть публичный облик равнодушного ко всему камня и обернуться в сентиментального привязанного кретина, коим запрещал себе быть даже в полном одиночестве. Из-за своей проклятой памяти я не мог не только избавиться от КПТСР, но и стереть черты наставника даже в период разлуки, а особенно… нет, черт возьми, если вы подумали о фаллосе, то не угадали! Ибо вовсе не за гениталии я восхищался Лорентиллем, несмотря на то что видел его обнаженным гораздо чаще, чем тот сам хотел бы. К тому же я не изменяю своей позиции и выступаю против его объективации, посему детального описания половых органов моего наставника вы не дождетесь! А объектом обожания вашего покорного слуги-моралиста были его пухлые губы, которые он кокетливо закусывал, когда волновался, и льдистая лазурь его очей, доставшаяся по наследству от северного бога Исиннскина — первого магического человека в роду Лорентилля, сотворенного Всевышней на заре времен из простого искальдейца. «Фамилия наставника ведь и переводится с их языка как «Сын ледяного неба»…» Но сильнее всего в сознание, конечно же, врезался портрет пьяного Лорентилля после оргий: с гротескно-ярко накрашенным ликом, залитым полузасохшими подтеками спермы, уже не в выглаженной и чистой, а в небрежно накинутой на плечи грязно-белой воздушной блузе с обилием рюш, обнажающей тонкую шею без кадыка и худощавый торс… да-да, даже тут никаких графичных описаний членов! «В Лорентилле будто уживались два разных человека. Трезвый — учтивый и вежливый, собирал волосы лентой в исторические прически, застегивал все пуговицы, прятал саму суть». В голове моей воскресился образ строгих викторианских рубашек наставника, совсем не похожих на наряды, которые он надевал на оргии.  «А после них… после он бродил, пошатываясь, по коридорам Академии с распущенными спутанными локонами, выставляя тело напоказ… Обычно кроме блузки на нем ничего не было… Наутро же всякий раз смущался и извинялся перед всеми, особенно передо мной». Однажды я не выдержал и расспросил его о логике такого странного эксгибиционизма, но Лорентилль лишь глупо отшутился насчет своей плохой памяти, из-за которой якобы регулярно оставляет где попало свою одежду, когда снимает в порыве страсти, и признался, стыдясь, что с детства мать приучила его не носить белья, а отец постоянно колотил за неаккуратность… «Оттого он только пьяным может сбросить эти оковы, став хоть чуточку неидеальным сыном… Мы, такие разные, оказались с наставником в чем-то похожи! Ха!» На тот момент я еще не ведал, что сходство наше на том вовсе не заканчивается, а лишь сделал очередной глоток кофе да прикрыл глаза, понимая, что никогда бы не признался наставнику, пока он сам меня не выберет, отринув других. «Вот еще! Не собираюсь делить его! В моих фантазиях остальные только смотрят и завидуют! Лучше вечность мастурбировать в одиночестве, чем потом, когда Лорентилль изменит после публичного позволения использовать мое тело как мясо, сходить с ума от ни черта не возбуждающего унижения… После такого я не выдержу и точно наложу на себя руки…» Отставив чашку, я попытался уйти в медитацию, но в тот вечер это оказалось особенно трудно, ибо Иларинаэ, принеся очередные новости про Эйлифурис с Совета, невольно разожгла во мне те угли, что я пытался тушить луна за луной, оборот за оборотом природного цикла, погружаясь в трактаты об иберийском языке. Вскоре я ненадолго отрешился, завидев знакомую картину: Лорентилль стоял внутри моей ностальгической агонии грез в том самом неопрятном виде, который запомнил я сильнее прочих. Затем наставник обнял меня со всей страстью, почти как в былые дни... Однако стоило позволить себе расслабиться, как облик его потрескался, рассыпаясь осколками льда. Каждый из них вонзился в кожу, оставляя алые следы, отчего кровь принялась хлестать бурными багряными потоками… к слову, вовсе не метафора, а вечный элемент моих проклятых снов! Черт! Слишком много крови к девятнадцати сконцентрировалось в моей памяти: кровь родителей, кровь груза ответственности, кровь вечного одиночества… и кровь невысказанных чувств. Если бы я сам переродился магом льда, без труда мог бы ткать целиком багряные клинки, ха-ха! Рефлексируй, не рефлексируй… что толку! Нисколько не помогало вашему покорному слуге осознание логичности происходящего. …В ту ночь я снова и снова не справлялся с собой. Все слилось воедино: мука так и не случившегося признания, тоска, желание, сводящее с ума дух и плоть… Во снах я столько раз виделся с наставником... и сразу расставался! Он был рядом — и недосягаемо далек… «Дьявол… это настоящая пытка… я больше так не могу!» Дрожа всем телом, я вырвался из глубин ледяного моря грез в реальность. Мнимый диск, висевший в высоком арочном окне на фоне опостылевше-бархатного ночного мрака, уже наполнялся светом, все ярче и четче очерчивая реальность. «Снова не отдохнул… Что же, не впервой… Надо отвлечься, взяться за исследования хотя бы ненадолго. Скоро начало занятий…» — решил я, опустив взгляд на давно остывшую чашку и понимая, что чувства, в отличие от кофе, никогда не выдохнутся. «Радует, что никто не узнает правды о моих фетишах и одержимости… Барьеры, выстраиваемые при чистокровных с помощью Сердца ночи, должны помочь даже от особо любопытных эльфов…» — потирая глаза, размышлял я, бредя чуть позже по коридору Академии. — Постой, Лирис, опять ты завис в своих мыслях! — наконец пробился сквозь защиту полусонного сознания голос Ниаселинии, и я нехотя повернулся на звук, дождавшись, когда дочь Верховной жрицы приблизится. — Чего хочешь? — фыркнул я. — Неужели Менодорелле, так как занята жреческими ритуалами смены фаз, попросила на сей раз тебя напомнить мне о необходимости завтракать? — А я вот жду не дождусь, когда ты составишь нам компанию за столом Совета! — молвила откуда-то справа Астрид, заставив меня повернуть голову и поморщиться от того, что шею свело судорогой из-за неудачного ухода в кошмарные грезы прямо в кресле. — Мог бы так явственно не выражать недовольство нами, — моментально заметила это Ниаселиния, интерпретировав мое выражение лица по-своему. — Я вот, кстати, в отличие от остальных тебя не жду и считаю, что скорее сам Диверион воскреснет и лично явится разрушить Академию, чем ты будешь соблюдать формальные ритуалы. — Давай хотя бы с утра без этого словесного поток-а-а-а, — зевнул я. — У меня урок вот-вот начнется. Ты, кажется, зачем-то меня окликала… — Ах, да! Представь, сегодня гуляла с Ределлисом в грезах и узнала от него, что Алана Терревиль, в последний день приема внезапно подавшая документы в аспирантуру Скогенселя и принятая, несмотря на затуманенное прошлое, вполне может оказаться прошлой Хранительницей Леса Квэнирвалд, перерожденной более двухсот циклов назад! Этот слух он откопал в голове гоблина, работающего в отделении их семейного банка в столице Флервелля, когда проверял вечернюю смену на честность… — Да ладно! — ахнула Астрид. — Многое становится ясно… Припоминаю, что избранная Эльданной в Великую войну Союза и Орды Мать цикл лежала в коме после битвы с Диверионом, а когда очнулась, ушла в странствия. С тех пор след ее утерян… Но если посланник Всевышней с помощью магии времени переправил ее сюда, то была весомая причина… — Кто тут про ангелов-хранителей и путешествия в будущее говорил?! — звонкий голос за спиной Астрид заставил меня моментально схватиться за виски. Вскоре я увидел его обладательницу — Штернлихт-младшую, девчонку с сиреневым каре по имени Клара, поступившую на первый цикл обучения. «Я уже пару раз ее лицезрел… Черт! Клара же еще более шумная и веселая, чем сама Астрид! Надо сваливать…» — подумал я и бросил вслух своей бывшей: — Ладно. Меня не слишком интересуют слухи, а посланники Всевышней — тем более. Да и если появится проверенная информация, лучше передай по кристаллам. Совсем не обязательно ради каждой мелочи встречаться лично. Сейчас не Эра величия богов, когда оперативные средства связи отсутствовали! Не дожидаясь ответа, я отвернулся от любительниц сплетен и ретировался, однако, вопреки деланому безразличию, продолжал размышлять о сказанном. «Алана Терревиль… Та самая девица без магии, которая помогает ухаживать за Виридич. И без выуженных из гоблинских мозгов фактов ясно, что неспроста ее Хелена Фрейллерун поселила с Вербанной. Да и лишенных способностей аспирантов не припомню в Скогенселе за последние циклы… И без них конкуренция огромная, ведь аспирантура, в отличие от базового образования, в стихийной Академии бесплатная, за счет союзных грантов существует. Так что вполне логично звучит возможная миссия девицы в войну с Диверионом. Вот только… только миссию-то по возвращению земель она ведь не завершила тогда! Уж не для этого ли ее в будущее отправили…» Почесав голову, я остановился, понимая, что по инерции прошел мимо нужной аудитории. «Тогда какого черта Лес выбрал еще и Вербанну?! Двух Хранительниц никогда не было! На всякий случай? Или Виридич должна будет принести себя в жертву, отдав Терревиль силы Эльданны в ходе ритуала?! Или… или это глобальный сбой в балансе Всевышней?! Впрочем, черт с ним! Мне и без того хлопот хватает… Через несколько дней заседание по планированию финансов Эльселанара на следующий цикл. Но вначале придется встретиться лично с Ределлисом и изучить отчеты за прошлый… Какой абсурд! Из территории функционирует одна Академия, но эти формальности все равно незыблемы!» Смело отбросив показавшиеся мне лишними факты, я тогда даже не подозревал о собственной связи с нелогичной судьбой избранниц Эльданны!