Исповедь последнего лунного короля. Том 1: Под каштаном памяти

Воротимся же из чертогов древней истории в более поздний ее период — мой двадцатый цикл жизни. Утро на второй луне никтомбриэлиона началось чрезвычайно рано: вашего покорного слугу, увлеченного чтением научного трактата о почти вымершем древнем наречии иберийского, отвлек вызов Верховной жрицы на внеочередной Совет Академии, созванный после некоего тревожного собрания в стенах замка Шпильзауберфельд, где заседает Совет Союза… Позвольте же мне посетовать на суровую судьбу прежде, чем повествовать далее! Подумать только: они осмелились оторвать меня от любимого дела на дежурную государственную чушь! Я с таким трудом достал созданный еще во времена существования письма пыльный том, выкупив его за огромную сумму у беззубого урода-некроманта на Теневом рынке в столице округа… Достал, рискуя не только своим чувством прекрасного, вынужденно лицезря противную ухмыляющуюся рожу (наверняка он развел меня на несколько золотых) и внимая его отвратному смраду дешевого перегара изо рта, но и своей шкурой, ведь на Теневом ошиваются и дроу-наемники. Они, в отличие от остальных рас, были в курсе, что я — не просто преподающий иберийский язык в Академии тощий остроухий сутулый юнец-полукровка с вечно недовольным лицом и кругами под глазами из-за недосыпа, а сам Лириселиндар Селаридорэль, наследник лунных эльфов, пусть и тогда роль мою скрывало наложенное забвение. «Конечно же, черт возьми, в курсе, ведь они сами это забвение и накладывали, как некогда и на моего отца по его запросу!» — думал я, возвращаясь с рынка. «Кто знает, что там в голову им бы пришло в очередной раз в темном переулке?! Вдруг им мало золота, которое я регулярно откидывал, и они захотели большего? Или вообще на ритуал бы пустили…» К слову, на первой луне я снова проигнорировал все торжества общемировой Ночи сумеречных теней, как игнорировал прочие общественные гульбища, что и ныне считаю совершенно дурацкими. Присоединился я лишь к регламентированным ритуалам первой необходимости, и затем отправился в Элатрию за запретными знаниями. После потери значимых персон я не находил в государственных праздниках смысла, считая, что все эти циклы природы, вся эта смена времен — не больше, чем старая декорация для бесконечно повторяющейся пьесы, где на каждую весну приходится новая утрата. Да, глобальных войн тогда не было, однако сие не отменяло постоянные мелкие конфликты и банальные преступления, давно воспринимающиеся мною как фон. Вот и в ту пору все бегали, суетились, обсуждали врагов на границах, якобы неожиданные и якобы хаотичные атаки на страны Содружества да спорили о том, кто является на сей раз зачинщиком резни: гоблинское королевство Грымморак или же Орда, так как атаки велись не под государственными штандартами, а под знаменами с ликом неизвестного мне тогда командира — орчихи по имени При гра-Зар Железная. «Флервелль, Скрайдалия, Ларноречье... у всех округов граница с варварскими землями», — предавался раздумьям я, периодически чихая от пыли на толстенной книге, которую тащил под мышкой. «Они начали плакаться, как будто раньше не знали, где живут! Захотели бы — ушли в глубины Союза, всегда было можно. Но нет! Остались. А теперь вопят: «Спасите!» Очень весело. Никто никого не спасет. Каждому свое место в этой мясорубке, и никакие Советы это не изменят…» Как и многие сведущие в политике персоны, я был уверен, что без эльфийских армий давно бы все сдохли, не забывая попутно радоваться отсутствию необходимости лично заниматься военными делами благодаря тени забвения. На второй же луне после вызова на Совет я, беззвучно матерясь, отложил трактат, впустил ненадолго в кабинет соленый ветер с моря, дабы развеять стоящий в носу фантомный смрад, возникший вследствие неизбежных ассоциаций со своим вонючим прошлым и очередными войнами, а затем направился в Салонэ Ла Селинель, где должно было проходить собрание. В Академии с момента блокировки Эльселанара ходили пешком, как встарь, и не тратили магию на порталы из одного крыла в другое, что меня порядком бесило, но я, естественно, понимал эффективность сей меры: мы не могли транжирить лунную энергию на всякую ерунду, ибо и так вся она шла на поддержание осколка нашего измерения. Фальшивая копия гигантской луны, отсвет того диска, что остался где-то в королевстве, издевательски сияла в арочных окнах галереи, где я шел, сжимая руки в кулаки и заранее негодуя на то, сколько времени теряю зря. Я уже догадывался, что будут обсуждать и что роль моя там не более чем формальность… В просторном зале, где под высоким сводчатым потолком танцевали зачарованные фрески с изображением звезд и комет вокруг ночного светила, вновь сошлись шесть неизменных фигур, включая Иларинаэ. Она с привычным пафосом стояла в центре, оглядывая Совет. По правую руку от нее находилась Астрид Штернлихт, — жрица человеческой природы, владеющая магией звезд, одна из тех, кто заменил вымерших звездных эльфов… с не меньшей бравадой, чем у Иларинаэ, она почесывала затылок своим жезлом и параллельно хохотала со своей подружкой-дроу, Иллирой Тураморт. «Штернлихт, вечно радостная баба, всегда облачалась на собрания, словно на парад!» — раздумывал я, глядя на безупречно уложенные сиреневые локоны, искрящиеся в свете огней. «А Тураморт все копирует за ней — и плевать, насколько глупо на ее накачанных плечах смотрятся эти туманоподобные шелка… Все равно что дварфа поставить на каблуки и накрасить… Хотя о чем я говорю: по кристальным каналам и не такие артисты выступают. Благо я не смотрю их, не хватало мне еще погружаться в современное масс-медиа дерьмо». В обычной жизни, кстати, и Астрид, и Иллира ходили в удобных вещах, но на собраниях непременно требовалось лучшее платье… конечно, чтобы перед светлыми эльфами в грязь лицом не упасть! Тураморт вообще попала в Академию случайно. Преступница, которая свалила вместе с матерью из Шарморэля — сотканного не без помощи Люцифера подземного королевства дроу, потом осталась сиротой и жила в пещере, где замочила кучу народу для ритуалов общения с мертвыми, но благодаря ее дару понимания языка летучих мышей, нужному Иларгиарену для разведки, Штернлихт удалось убедить Иларинаэ взять сюда чистокровную дочь обратной стороны луны в виде исключения. «Верховная жрица, конечно, сделала из этого благородный жест, даже на шоу ходила и выступала с интервью об Иллире, якобы шанс дала «на редкость чистой душе, взращенной во тьме»… Тьфу! Я-то знаю, что все это показуха, не больше. Кроме пользы, ничего Иларинаэ не волновало». Она и за меня тряслась лишь из-за связи с их дурацким Эльселанаром, который я на тот момент в глаза не видел, кроме как в грезах, а вот она королевство еще застать успела; муж ее «героически» погиб, защищая дворец, и, сколько помню Верховную жрицу, она только и талдычила о возвращении в серебристые рощи под вечно полной луной... «Если бы не это, она бы и опеку не оформляла, знаю я ее! И уж точно не сватала бы меня своей змееподобной дочурке Ниаселинии». Моя бывшая невеста, конечно, тоже присутствовала в Салонэ Ла Селинель, стояла справа от меня. А слева — ее сестра Менодорелле, безответно влюбленная в моего отца одни боги знают сколько времени. «Он уже успел не только жениться на другой, но и умереть, а она все любит, любит… ни разу они даже не целовались!» — продолжал предаваться саркастичным думам я. «По словам Менодорелле, брошенным однажды мимолетом, она ни разу не представляла отца моего в своих эротических фантазиях, даже не намекала ни на что… лишь после смерти его призналась в том, что носила в сердце. Ох уж эти светлые эльфы с их светлыми платоническими чувствами и отсутствующим либидо! Куда мне до них, полукровке!» Менодорелле, кстати, всегда ходила в своем просторном одеянии цвета утреннего инея, сливающимся с волосами, напоминающими мне в те времена снежное дыхание зимних пустошей, окутанное тонким отливом небесного голубого… О, многие сравнения мои тогда вели к снегам… довольно! Иначе мысль опять устремится не в то русло. Ниаселиния… лучше о ней. Бывшая являлась почти отражением своей сестры, только в мрачной и более дерзкой палитре: локоны — цвета насыщенно-синей мглы, глаза — насмешливый лунный луч в безоблачную полночь, длинное платье — обтягивающее и соблазнительное, блистающее отливом воронова крыла. Для чистокровных светлых эльфов даже в свободном либеральном мире было нетипично столь провокационное одеяние, однако Ниаселиния у нас любила следить за трендами и общаться с другими расами, вот только вовсе не познаний ради. Просто нравилось ей бравировать да сравнивать себя с остальными — не в их пользу, вот и весь секрет! Ну, а у окна стоял со своей дурацкой улыбкой командир первого отряда магической армии Ноэль Люневиль, престарелый твинк, который не только пытался молодиться в сорок, но и спал с каждым первым юным солдатом в своем полку. Впрочем, для армии Союза гомосексуальные связи на одну ночь являлись практически нормой, за исключением чистокровных эльфийских воинов, так что можно было и не упоминать данный факт! Само собой, дети луны у Люневиля в роду были давным-давно, где-то десять поколений назад, когда его предок переехал в округ под названием Флервелль и основал вокруг собственного поместья город, названный в честь его династии. В самом Ноэле же не только имя, но даже кожа, залитая персиковым закатом, и уши, абсолютно округлые уши, буквально орали об изобилии человеческих кровей, текущих в венах. Потому всем в Иларгиарене и было настолько плевать на его похождения: таких персон чистокровные не считали никогда одними из своих, да и Люневилю наследие Эльселанара сдалось не больше, чем мне самому. «Большинство потомков эльфийских родов именно такие, ибо после крушения, где выжил лишь каждый десятый, сохранить чистоту фамилии стало практически невозможно даже при желании. Которого, к слову, подобные нашему любвеобильному ценителю свежих мужских задниц и вовсе никогда не имели!» — с сарказмом думал я всякий раз, натыкаясь взором на Ноэля и не осознавая в ту пору еще, что желание постоянно поливать его дерьмом вызвано моей черной завистью к его свободе делать что угодно в связи с отсутствием королевского статуса. Штернлихт доставалось за излишнюю громкость, перегружающую меня, вкупе с фамильной веселостью, напоминающей всякий раз о собственной фоновой депрессии и потерях; Тураморт — за безусловное принятие в чужой среде хотя бы от одного человека и стабильную самооценку вне зависимости от обстоятельств; дочерям Верховной жрицы — естественно, за идеальность и чистокровность, а также сравнение с моим почившим отцом-эльфом, которым я никогда не стал бы даже при огромном желании. Ха! Молодость, молодость… и, конечно, отсутствие искренности как в терапии, так и с самим собой, пришедшее гораздо позже! Не буду лгать: и ныне меня не отпускает яд мизантропии, натура моя неискоренима. Однако теперь куда проще разбираться в причинах собственной ненависти к другим! …В Салонэ Ла Селинель на второй луне никтомбриэлиона струились ничего не значащие диалоги носителей колдовских кровей, которые магический перевод, дар Всевышней для всех детей богов, тотчас переводил на язык родины моей матери — новоиберийский, ибо к моменту моего появления на свет Эльселанар был заблокирован. Пол под ногами моими пестрил тонкой мозаикой, воплощающей вечный цикл бытия, но к сему великолепию, некогда поражавшему, я давно потерял интерес, так как жил из соображений безопасности не в особняке родителей, расположенном в человеческом измерении, а в отдельном крыле замка Академии, потому и успел вдоволь набродиться по его коридорам и исследовать каждый уголок. Да и прежде я бывал там нередко, ведь отец посвятил жизнь тем же залам, постигал те же тайны, обитал в том же крыле, преподавал тот же иберийский… В общем, все успело набить оскомину. Вот отчего чувствовал я лишь раздражение… — Совет Иларгиарена на второй луне никтомбриэлиона объявляю открытым, — раздробил мои мысли мелодичный голос Верховной жрицы. — Вчера выбрал Великую мать Лес Квэнирвалд, — древние земли почившей, как и народ ее, королевы лесных братьев наших Эльданны Изумрудный мох, где ныне высится Академия стихийной магии Скогенсель… Она сделала торжественную паузу, которой хватило, чтобы я хмыкнул над очередным «великим» титулом. «В официальных документах он именуется попросту Хранительницей, но для красного словца его коверкают кому как вздумается!» Иларинаэ вещала далее про то, как пророки давно уведомили о предстоящем выборе, про то, как прямо сейчас новая «Мать» проходит ритуал зачатия от юноши-тетерева Сварнальдра… конечно же, тоже «великий», как и все у таких вот пропитанных пафосом вечно светлых созданий, как моя опекунша. Я уже было хотел, фыркнув, просто ретироваться, полагая, что сейчас сообщат очередную банальность: ведь очевидным казалось, что семя Леса будет взращено в матке Тарьи Фрейллерун, племянницы тогдашней главы Скогенселя Хелены. Тарья являлась сильнейшей среди девственниц молодой земляной магессой и по совместительству чем-то вроде аналога дражайше-идеальных дочерей Иларинаэ, только с каменной силой в крови, но… — Новой Великой матерью стала Вербанна Виридич, отроковица та, которую феи златые в начале учебного цикла внезапно принесли из земель Скрайдалии, где плещется оскверненная Диверионом мертвая вода… Как ведаете вы, со времен Великой войны под тем небом не рождались дети с высшими дарами, только простые чаровники, чьи заклятия ткут лишь нити бытового волшебства… Посему выбор сей весьма неожиданный. — Да уж! — тотчас хмыкнул я. — Особенно с учетом того, что эта девчонка ничего, кроме желто-голубых иштурисов, выращивать, как оказалось, не умеет! Цветочная магия всегда была слаба для защит. — Очевидно, происходящее — тонкий намек от Всевышней, что скоро все мы помрем, забрав бесполезную жертву в лице Вербанны! — подхватила Ниаселиния. — Из их захудалого края кроме народных певцов никого и знаменитых-то не выходило! Наверняка и Виридич поет лучше, чем колдует! А что, помирать, так с песней! — Почему это сразу всем помирать, сестрица? — остро улыбаясь, добавила Менодорелле, которая всегда спешила подбросить пару поленьев в пекло сарказма, разожженное Ниаселинией. — Скорее, это намек на то, что Всевышней наскучили люди и она хочет под шумок уничтожить их, свалив на междоусобные войны. А на смену им наверняка вернет лесных, ледяных и других павших эльфов! Вот и повод… — Хм… А что, если… — А если серьезно, то нам-то что до выбора Лесом Квэнирвалд какой-то случайной жертвы? — перебил бывшую я. — Очередная новость, к которой мы не имеем отношения. Если нет больше ничего важного, то я, пожалуй, вернусь к делам… О, знал бы хоть кто-то в зале, насколько лукавил я, говоря эти слова! Ведь уже ворох серебристых мыслей о самом заветном закружился в моей голове подобно сорванным порывом ветра лепесткам лунного каштана, под которым я так часто любил сидеть на обрыве, подобно волосам моим, развеваемым бризом. Сердце мое замерло одновременно в надежде и ожидании безвестия… — Я знаю, о чем ты, Лирис, — сдержанно молвила Иларинаэ. — Увы, вестей об Академии магии льда Эйлифурис, как и о Лорентилле, твоем наставнике, пока никаких нет… Она бросила короткий взгляд в мою сторону, и я тотчас отвел сапфиры очей. «Черт… вот зачем моя опекунша делает это столь явно!» — раздраженно подумал я. Верховная жрица напомнила, что ни один портал в Нордхейм, — северный островной округ, где находился Эйлифурис, — не реагирует на зов на протяжении двух лунных циклов — с третьей луны селарисилиона, моего дня перерождения, что поначалу никто не бил тревогу, но на последнем Совете Союза, наконец, подняли вопрос. Я стоял все это время недвижимо, подобно наэлианам — эльфийским жрецам богини вечной звезды Эльнаэ, воплощенным в искусных статуях, что вместе с селаридами, мраморными изваяниями служительниц главного хранителя лунного пантеона и по совместительству моего предка Селарисиля, держали на себе своды старинных храмов. Но спокойствие сие было обманчиво. В груди моей бушевал шторм, пожирающий берега души. Я ощущал, как сам становлюсь частью этого небытия, где исчез Нордхейм, а вместе с ним — Эйлифурис… «Наставник не мог просто пропасть…» — вновь и вновь я судорожно пытался убедить себя, цеплялся за зыбкие остатки надежды. «Если бы он умер… я бы почувствовал, обязательно почувствовал бы… Он не мог исчезнуть просто так. Я уже хоронил его однажды в мыслях, даже оплакивал. А он вопреки всему оказался жив. Он всегда был живее всех живых… Значит, и сейчас… сейчас он тоже жив…» В тот миг я, черт возьми, тщетно пытался сосредоточиться на думах об одной лишь Вербанне, о том, что сулит сей выбор Леса — о грядущей войне, не локальной, а подобной той, что свершилась двести циклов назад и пожрала половину земель содружества вместе с порталами в Эльселанар… Однако в голову вновь и вновь упорно-нежным морозом лезло одно: меня оторвали от научных трудов, единственного, что еще могло временно утихомирить болезненную тоску по Лорентиллю, обучившему меня владению Артефактом, названным в честь дворцовой реликвии Сердцем ночи и появившимся вследствие гибели отца, а потому несущим его мощь! Дабы унять свой эмоциональный хаос, я вцепился в мантию изо всех сил, не обращая ни малейшего внимания на усмешки молодящегося твинка, вечно радостной дуры и ее накачанной молчаливой подружки… и уж тем более — на острый сарказм моей бывшей, к счастью, невесты и ее вечно влюбленной и такой отвратительно-светлой сестры. В тот момент мне хотелось только одного — поскорее ретироваться. Поскорее остаться одному… Однако вместо этого пришлось слушать очередные бесполезные отчеты, не несущие ни капли позитива! — Все оказалось хуже, чем полагали мы, — продолжала Иларинаэ. — Орлы-разведчики Виктуара облетели рубежи, как ты пожелал, но так и не проникли в северные земли... Ни через магический переход, ни напрямую. Скоро Сенджиро отправит водные легионы на своих джонках, ведомых волей океанической стихии. Пусть не желал он того, однако обещали мы выделить средства из казны Академии, как было выделено и на содействие Флервелля… Она посмотрела на меня в упор, намекая на то, что речь в действительности идет о бюджете Эльселанара, которым распоряжаюсь я, будучи королем, но не имея возможности сказать сие вслух по причине наличия на Совете персон, от коих держался в тайне мой статус. «Черт возьми! Я ведь уже через неделю после пропажи Нордхейма предлагал разведку с воздуха и воды… Но ты, как глава Иларгиарена, уверяла, что такие расходы неэффективны, ведь эльфийская казна и так трещит по швам, и не дала добро», — мелькнула яростная дума. «Как же бесит это тупое бездействие! Что Иларинаэ, что придурки, восседающие в Совете… Все уверяли, что проблемы никакой нет, что всего лишь осада демонов из параллельных миров, регулярно нападающих на Нордхейм, затянулась... Мрази!» — …сердце мое шепчет: истина куда страшнее и глубже, — довершила Иларинаэ шепотом, тяжело вздохнув. «По-моему, это давно очевидно, пафосная сука! Только и можешь, что красиво говорить да экономить финансы Академии, которую я позволяю тебе возглавлять, так как желающих больше не нашлось!» — выругался про себя я, не имея больше никаких сил вступать в дискуссии. Вскоре я сидел в своей комнате и смотрел на луну, расползавшуюся в витражах мутного стекла. Мы уже давно не нуждались в диалогах со слугами: слишком хорошо они знали каждую из привычек своего господина. Посему коротким жестом я вызвал гоблина, и вскоре тот бесшумно появился с дымящейся чашкой традиционного для меня крепчайшего горького кофе без молока и сахара. Вдохнув источаемый из темно-синего фарфора терпкий пар, сплетенный со щемящей памятью, я сделал глоток, внимая все еще висящим в ушах пустым речам участников Совета. «Никто из них, конечно, не сказал главного: Лес Квэнирвалд выбрал Хранительницу, значит, мировая война не «возможна» и не «вероятна», как твердили до этого. Очередная «великая бойня» уже началась», — думал про себя я. «Атаки наверняка часть цепочки чьего-то глобального плана по перекройке мира, а они, черт возьми, все еще страшатся называть вещи своими именами!» Но самым туманным в этой каше событий мне казалась неизвестность касательно судьбы Лорентилля, с каждым днем волнующая меня все сильнее, ибо все слишком напоминало лето перед нападением некромантов на наш особняк... Тогда тоже сбоили порталы. Тогда тоже твердили, что все хорошо. И через три недели после первых нарушений в функционировании переходов погибших родителей превратили в лунный свет! «Союз всегда был хорош в одном: успокаивать, когда смерть уже стоит на пороге. Беспечность — вот что царило в землях Единого Содружества с самого начала его основания…» — раздражался я, но не желал вновь хоронить Лорентилля в своих мыслях, оттого усилием воли вернулся к очередной избранной, которой волею судеб уготовано было стать потенциальной жертвой Леса. «Очередной сосуд из мяса и костей для сил последней королевы лесных эльфов Эльданны, которых никто толком не понимает и по сей день. История девчонки похожа на судьбу того плебея из глубинки Флервелля, в крови которого вдруг проснулась магия ветра… Помню, как о нем, внезапно доставленном в Скогенсель два цикла назад, судачил весь Союз». Способности у юнца, который наряду с Хранительницей впоследствии займет весомую долю моего повествования, появились откуда ни возьмись. «Он сам происходил из семьи немагов… даже не из бытовых колдунов, у коих изредка открываются сильные дары. Теперь — эта Вербанна Виридич. Как раз из последней категории: простая травница, вдруг обнаруженная феями. Подозрительно, что ее выбрал Лес… Темные силы всегда действуют тихо, может, это все их работа… Или просто мир так прогнил, что случайности кажутся кознями?» В голове промелькнули факты, рассказанные на Советах про Виридич. «Девчонка родом из глухой деревни, где даже порталов нет и связь ловит через раз... Да еще и бытовик… значит, наверняка наивная донельзя! Интересно, уведомили ли ее старшие маги, что Лес не дает силы просто так? И что у нее он возьмет? Разум? Душу? Плоть? Все сразу? Хм…» Я вновь взглянул на дарующий магическую энергию бледный диск ночного светила, казавшийся мне в силу периодически накрывающих с момента гибели родителей депрессивных эпизодов разной степени тяжести абсолютно мертвенным и равнодушным. «Посмотрим. Время покажет… Ха! Что за чушь ты несешь, Лирис! Будто не знаешь, что оно всегда показывает одно и то же: трупы, лишения, покалеченные судьбы… Тьфу!» Неспешно поднявшись, словно старик в свои девятнадцать, я оставил чашку на столе и подошел к окну. Тонкие пальцы отбросили за ухо прядь опостылевшего серебристого шелка волос прежде, чем я вернулся к своим тяжелым мыслям об очередной потенциальной «великой войне», опускаясь в вязкое болото мизантропии, что давно стало родной стихией. «К черту все! Ради чего я вообще живу?! Чтобы снова и снова любоваться, как обращают в лунный свет оставшихся потомков ночных эльфов?! Чтобы глядеть в пустые лица на Советах и слушать их благородные речи, за которыми одна только трусость да бахвальство? А в случае восстановления порталов и своего статуса полноправного короля — глядеть в еще более пустые рожи моих, дьявол бы их всех побрал, коллег в Шпильзауберфельде?! И слушать еще более дурацкие, еще более пафосные слова! Превосходно! Уже мечтаю об этом!» Уголки губ моих дрогнули в легкой улыбке, заставив моментально задуматься, что разглядеть ее сумел бы только Лорентилль, умудряющийся обнаружить даже те эмоции, которых я сам за собой не замечал. «До чего же бесит моя связь с Эльселанаром! Я слишком нужен, слишком вшит в эту систему, чтобы просто бросить все… Иногда хочется просто отправиться на утес и шагнуть с обрыва. Особенно когда неведомо что происходит в Нордхейме… Я так устал тревожиться, что суицид кажется идеальным выходом. Одно движение — и все кончено». Я коснулся пальцем стекла, чертя на запотевшей поверхности невидимые линии морозных орнаментов. «Однако сдохнуть я всегда успею… Даже если мне не суждено больше взглянуть в ледяное небо очей наставника… То, может быть, стоит хотя бы дождаться, пока Орда прорвется сюда?! Пусть они обратят в прах треклятую Академию! Наследие отца… что с того! Пусть все горит! Книги, кристаллы, рожи, что верят в спасение! Пусть! Может, прогнивший мир действительно стоит только полного уничтожения?! Какая, к черту, надежда, если лучшие умы, — те, кто мог что-то изменить, — один за другим подыхают в бойне?» Мне было тошно. Тошно от людей, от эльфов, от себя самого… Я знал, знал, как никто другой, что мы, носители магических кровей, давно не спасаем, а отсрочиваем неизбежное. «Бесполезный фарс на сцене рухнувшего театра… Когда-то я вдохновлялся наставником, хотел быть как он: таким же сильным, несгибаемым воином, защищающим немагов Союза. А еще я до сих пор пытаюсь быть светлым королем в своих глазах, быть достойным носителем фамилии Селаридорэль, как отец… Но, может, все куда банальнее?! Не долг и не честь правят мною... а просто неизбывная вина за то, что не спас родителей. За то, что стоял, как дурак, и смотрел, как...» Внезапно, захлестнув с головой, на меня обрушился прилив прошлого, сдавив липкой хваткой паники. Образы, доселе дремавшие в глубинах памяти, вспыхнули в сознании с неистовой яркостью. Холодный пот заструился по спине, сковывая мышцы, воздух обратился в вязкую патоку, отчего легкие заметались в отчаянном поиске кислорода… Вдох-выдох, вдох-выдох… Спасительный ритуал, выученный оборотами цикла, должен был помочь при диссоциативном флэшбеке, типичном для ПТСР — диагнозе, поставленном после гибели матери и отца на моих глазах, который впоследствии по ряду причин перешел в комплексную форму. В девятнадцать тяжело было не только говорить о событиях того жаркого дня, когда я остался сиротой, но даже думать об этом! Никакие ментальные человеческие специалисты не помогали, как и магические методы лечения. Виною всему служила типичная для всех членов королевской династии Селаридорэль липкая память-паутина, доставшаяся по наследству вкупе с усиливающим ее до предела специальным артефактом родителя, случайно вошедшим в состав моего Сердца ночи. Из-за нее переписать реакцию на травматичное событие оказалось в моей ситуации непосильной задачей… Посему тогда, как и при каждом триггере, воскрешающим в красках багряные картины, мгновения тянулись вечностью, а каждая секунда высасывала силы… Лишь спустя долгие мучительные минуты я с трудом, не без помощи принесенного слугой эликсира, прописанного специалистами, сумел обрести контроль над собой и вернулся к думам о причинах моего служения свету. «Есть еще одна… упрямая привязанность к Лорентиллю. Любовь? Может быть… Если верить книгам, которые я изучал после возвращения из Эйлифуриса, дабы хоть немного познать чувства наставника и свои собственные, стоит именовать мою привязанность романтической любовью… Ха! Самому смешно… какой из меня, прогнившего циника, романтик?! Наверняка то лишь простое желание недоверчивого одиночки обрести единственные руки, в которых можно расслабиться… настолько, чтобы позволить Лорентиллю трахать меня, как последнюю шлюху. Хороша «любовь», хороша «романтика», ничего не скажешь!» Тогда я еще не знал всей глубины собственных чувств, ибо привык вначале блокировать их, а позже — оправдывать исключительно похотью. Куда лучше в юности я разбирался в природе собственных мазохистических фантазий, сделав БДСМ одним из специальных интересов и проштудировав абсолютно все, что обнаружил по сей теме на любых языках! Однако даже страдающий алекситимией ваш покорный слуга точно ведал одно: я выбрал наставника своим кумиром наряду с отцом, и именно поэтому пытался цикл от цикла справляться с надоевшей политически-ритуальной рутиной. «Лорентилль называл меня «идеальным эльфом», а я пытался оставаться им. Вот и все… Ни дурацкие клятвы Союзу, ни постоянные войны никак на меня не влияют! Плевал я на них…» Я снова подошел к столу, дабы взять чашку с уже остывшим кофе и предаться очередному ритуалу воспоминаний, устроившись в бархатном (о да, даже ко мне в интерьер это дерьмо прокралось!) кресле; против воли карусель дум моих опять закружилась вокруг наставника, которого тогда я еще пытался называть «братом», обманывая самого себя! «Интересно, отчего он хотел быть лучшим в охоте на демонов? Вряд ли ради славы… Может, чтобы в сем дьявольском хороводе найти смысл, хоть какой-то смысл?! Ведь это остальные способные сражаться стихийники вкупе со звездными жрецами и детьми луны могут предпочесть не только военную карьеру, но и другие варианты применения своих способностей. А у северных магов нет выбора: либо учись защищать от демонов остров и заодно себя, либо сдохни под первым ударом…» Безрадостная усмешка озарила мои уста. «Нет, все равно нелогично! Ведь если выбора нет... зачем тогда быть лучшим?! Я жил под боком четыре цикла, с девяти до тринадцати, пока не овладел Артефактом… и все равно нисколько не знаю тебя, Лорентилль...» Тяжело выдохнув, я оставил терпкий шлейф кофе и старых раздумий да застыл, глядя в одну точку, вернувшись в конечном счете к тому, от чего ушел. «Все-таки посмотрим…» — решил я тогда, устав от бесцельного хождения по кругу повторяющихся дум. «Почему бы и нет? Может, это последняя война вонючего мира, на которую мне суждено смотреть. Пусть Лофодис сожрет себя до конца! «Великая» война... Да будь тысячу раз проклят этот дурацкий спектакль вместе со мною, его постоянно недовольным зрителем! А сейчас лучше продолжу изучать трактат… зря я, что ли, его покупал!»