Больше чем враг

Джинни спустилась на кухню бесшумно, словно привидение, блуждающее по коридорам старого замка. Её руки всё ещё подрагивали, а перед глазами, как на заезженной киноплёнке, крутилась сцена из спальни: жар камина, смятый шёлк и Гарри, окончательно потерявший своего внутреннего героя в руках Драко. Разум Джинни работал чётко, выстраивая новую картину реальности, где её горе было лишь пешкой в чужой игре. Она принялась за приготовление завтрака с почти пугающим остервенением. Нож методично стучал по доске, нарезая бекон, будто это могло помочь ей переварить увиденное. Когда в столовую вошла Панси — воплощение слизеринской безупречности в шёлковом халате, — Джинни одарила её самым прекраснейшим, лучезарным и невинным взглядом на свете. Она ни словом не обмолвилась об увиденном, хотя внутри неё всё клокотало. — О, Джинни, ты уже на ногах? Давай я помогу, — Панси грациозно потянулась за кофейником, не подозревая, что её идеальный план по «защите вдовца» только что сгорел в одном коротком взгляде через дверную щель. Вскоре к ним присоединилась Гермиона, принеся с собой запах старой бумаги и чернил. К обеду в столовой собрались все. Воздух в комнате был пропитан ароматами жареной индейки и хвои, но атмосфера оставалась натянутой. Тео сидел чуть в стороне и внимательно наблюдал за Джинни. Его интуиция хищника кричала, что рыжая девчонка что-то знает: она сверлила взглядом Панси, пока та увлечённо обсуждала с Гермионой какие-то важные артефакты, найденные в библиотеке. Даже Рон с Блейзом, вечно занятые своими подколками, обратили внимание на этот тяжёлый, испепеляющий взор. Джинни копила злость на Панси, понимая, что все эти недели в Хогвартсе, где замок превратился в ледяную тюрьму под пятой Кэрроу, она жила лишь письмами этой слизеринки. Каждое слово о «погибшем Гарри» было ударом, который Джинни принимала на себя, пока здесь, в тепле Гриммо, все просто плясали под дудку Паркинсон. Рон только открыл рот, чтобы спросить, не планирует ли сестра прожечь в Панси дыру взглядом, как в комнату буквально вплыл Гарри. Он выглядел… вызывающе счастливым. Той самой расслабленной, сытой радостью, которая бывает только у человека, нашедшего свой рай посреди войны. Он бросил быстрый взгляд на Джинни и, поймав её ошеломлённое выражение лица, язвительно бросил: — Понравилось шоу, Джин? Уизли мгновенно залилась краской, становясь одного цвета с праздничными салфетками. Она замолчала, судорожно обдумывая этот вопрос, пока в ушах всё ещё стоял шум крови. Следом в столовую спокойно вошёл Драко. На его плече, как венец его власти, восседал Фоукс, чьи золотые перья сияли ярче рождественских свечей. — Это мой дом, — холодно и ровно сообщил Драко, проходя к своему месту во главе стола. Голос его звучал так, будто он никогда и не покидал этих стен. — И если бы я не хотел, чтобы ты нарушала наше утро, магия Блэков не позволила бы тебе даже коснуться ручки двери, не то чтобы заглянуть в щель. Гарри спокойно сел рядом с креслом хозяина дома. Он посмотрел на Джинни — в его взгляде проскользнуло что-то виноватое, мягкое, почти извиняющееся. Кикимер тут же материализовался рядом, подавая Драко дымящийся кофе в тонком фарфоре. — Прости, Джинни… — тихо произнёс Гарри. — Это я разрешил. Я не мог больше врать тебе, глядя в глаза. Джинни, до этого сдерживавшаяся, буквально взорвалась. Но её гнев, как стихийное бедствие, был направлен не на Гарри. Она вскочила, опрокинув стул, и ткнула пальцем в Панси: — Ты! — закричала она, и голос её дрожал от ярости. — Ты, бессовестная, коварная змея! Ты заставила меня верить, что он при смерти! Ты расписывала мне в письмах его «черное горе» и «пустые глаза», пока они тут… Ты хоть понимаешь, сколько слёз я пролила в Хогвартсе, пока Кэрроу издевались над нами, используя его смерть как кнут?! Ты играла моими чувствами как дешёвыми шахматами! Панси застыла с чашкой в руках, а Джинни продолжала отчитывать её, выплёскивая всю боль и страх за те недели, что она провела в трауре по живому человеку. Панси медленно поставила чашку на блюдце. Звон тонкого фарфора в наступившей тишине прозвучал как выстрел. Она не вскинулась в ответ, не сощурила глаза в привычном высокомерии. Напротив, она замерла, и в её безупречной осанке впервые появилась едва заметная тяжесть. — Я не хотела тебе врать, Джинни, — произнесла Панси. Её голос был непривычно тихим, лишённым яда, и в нём проскользнуло нечто, чего от слизеринки не ожидал никто — глухое, подавленное чувство вины. — Но мне пришлось. События в Мэноре… то, как Драко вернулся… это было за гранью всего, что мы знали. Мы все оказались втянуты в игру, где цена ошибки — не просто исключение из школы, а смерть каждого в этой комнате. Она подняла взгляд на Джинни, и в её тёмных глазах отразилось отражение каминного пламени. — Ты теперь тоже в этом, — отчеканила она, вновь обретая холодную твёрдость. — И теперь тебе, как и мне, придётся лгать. Тебе нельзя произносить ни слова о том, что ты видела наверху. Ни Полумне, ни Невиллу, когда они придут. Ты должна молчать о том, что Драко жив. Если в Хогвартсе увидят в твоих глазах хотя бы тень надежды, Кэрроу выпотрошат твой разум раньше, чем ты успеешь достать палочку. Драко, до этого внимательно слушавший, сделал глоток кофе и кивнул, подтверждая слова Панси. Фоукс на его плече расправил крылья, обдав стол волной сухого тепла. — Она права, Уизли, — подал голос Драко, и его серые глаза впились в лицо Джинни. — Моя смерть — это единственный щит, который у нас остался. Ты злишься на Панси за ложь, но эта ложь — единственное, что позволяет тебе сейчас стоять здесь и кричать, а не гнить в подземельях под надзором моей тётки. Мы — призраки. И ты теперь — хранительница кладбища. Джинни тяжело дышала, переводя взгляд с Панси на Драко. Гнев всё ещё клокотал в ней, но холодная правда их слов медленно остужала её пыл. Она понимала, что Панси действительно не просто «играла в шахматы» — она выстраивала стену между ними и виселицей. — Значит, я должна вернуться в Хогвартс и продолжать делать вид, что Гарри умирает от горя? — горько спросила Джинни, опускаясь на стул. — Смотреть, как Невилл пытается его заменить, и молчать? Гермиона мягко накрыла её ладонь своей. — Нам всем больно, Джинни. Но это Рождество принесёт нам Диадему. И когда мы закончим, тебе больше не придётся лгать. Джинни медленно обвела всех взглядом, и в её глазах, ещё недавно метавших молнии в Панси, теперь застыла горькая, взрослая серьёзность. Она понимала, что эта правда — живой Драко, их связь с Гарри, само существование этого убежища — слишком тяжёлый груз для того, кому нужно возвращаться в ад Хогвартса. Она знала себя: один неосторожный взгляд, одна случайная мысль под надзором легилиментов — и всё полыхнёт. Она повернулась к Драко. Спокойно, почти официально, но с такой нескрываемой мольбой в голосе, что у Гарри перехватило дыхание: — Ты сможешь заблокировать мои воспоминания о себе? Обо всём, что я увидела и узнала сегодня? В столовой воцарилась гробовая тишина. Гарри непроизвольно протянул руку к Фоуксу, и маленький феникс, словно чувствуя момент, мягко заурчал, доверчиво трясь клювом о ладонь Поттера, позволяя себя погладить. Это тёплое курлыканье только подчёркивало ледяное оцепенение, сковавшее остальных. Драко молчал. Он смотрел на Джинни долгим, нечитаемым взглядом своих серых глаз, и это молчание затянулось настолько, что Рон непроизвольно сжал кулаки, а Панси замерла, перестав дышать. Все ждали вердикта Лорда Блэка. Джинни сглотнула, чувствуя, как страх заставляет её сердце биться чаще, и спросила ещё раз, тише: — Пожалуйста. Я не справлюсь сама. Драко наконец медленно кивнул, и его голос прозвучал как удар колокола в пустом соборе: — Ограниченное время. Я могу поставить блок, который продержится до финала. Он подался вперёд, и его лицо стало жёстким, почти угрожающим: — Но ты должна знать цену, Уизли. Когда защита падёт, эти воспоминания накроют тебя с огромной отдачей. Это будет удар, в десять раз превышающий по силе и эмоциям то, что ты чувствуешь сейчас. Твой разум может не просто вспомнить — он заново проживёт каждую секунду этого дня с утроенной интенсивностью. Ты готова к такому откату? Джинни посмотрела на Гарри, который всё ещё гладил Фоукса, и в её взгляде промелькнула решимость человека, идущего на плаху ради спасения близких. — Да. Делай. Гарри медленно убрал руку от Фоукса и посмотрел прямо в серые глаза Драко. В комнате повисло тяжёлое, почти осязаемое напряжение. Затем он перевёл взгляд на Джинни, чьё лицо выражало готовность к любой жертве. — Подожди, — тихо, но твёрдо произнёс Гарри. — Не сейчас. Давай дождёмся Луну и Невилла. Если они придут сюда, тебе всё равно придётся держать лицо. Сделаем всё разом, перед самым твоим уходом. Драко едва заметно кивнул, соглашаясь. Именно в этот момент воздух в столовой всколыхнулся, и с негромким хлопком появился Кикимер. В его длинных пальцах был зажат помятый конверт, пахнущий озёрной сыростью и сухими травами. — Письмо для юной мисс Уизли, — проскрипел эльф, протягивая пергамент Джинни. Она схватила его, мгновенно узнав летящий, мечтательный почерк. — Это от Полумны, — выдохнула она и начала читать вслух, а её голос с каждой строчкой становился всё тише и безнадёжнее. — «Джинни, мы обыскали всё. Выручай-комната превратилась в свалку веков, там тысячи вещей, и ни одна из них не откликается. Мы не можем найти её… Диадема словно прячется от нас. Мы снова ходили к Серой Даме, умоляли её помочь, но Елена лишь печально посмотрела на нас и сказала: “Только тот, кто искренне ищет — найдет. Только тот, чья нужда истинна, увидит путь”». Джинни опустила письмо на стол. В столовой воцарилась гнетущая тишина. Все присутствующие словно по команде медленно повернули головы к Гарри. Понимание ударило по ним волной. Елена Когтевран не давала загадок, она констатировала факт. Диадема, осквернённая частью души Лорда, не дастся в руки тем, кто просто выполняет поручение. Она ждёт того, чья связь с врагом превратилась в симбиоз боли и предназначения. Гарри почувствовал, как шрам отозвался тупой, ноющей пульсацией. Он посмотрел на свои ладони, а затем на Драко. — Она ждёт меня, — просто сказал Гарри, и в его голосе не было страха, только обречённая ясность. — Полумна и Невилл могут провести там вечность, но Диадема не покажется им. Только я смогу её забрать. Гермиона закусила губу, обмениваясь с Драко тем самым тайным взглядом, полным ужаса: они оба понимали, что если Гарри войдёт в замок за своим «близнецом»-крестражем, восьмой осколок внутри него может среагировать непредсказуемо. Гарри медленно обвёл взглядом комнату. В воздухе всё ещё витал аромат хвои и корицы, напоминая, что за окном — Сочельник, время чудес и милосердия. Но в столовой Гриммо магия праздника столкнулась с ледяным дыханием неизбежности. — Я пойду, — негромко произнёс Гарри, и его голос обрёл ту пугающую чистоту, которая всегда предвещала финал. — Но не сейчас. Мы проведём это Рождество здесь. Все вместе. В последний раз… спокойно. Это было не предложение, а манифест. Гарри отчаянно нуждался в этом глотке нормальности. Он хотел видеть, как Рон в стотысячный раз проигрывает Блейзу в шахматы, как Гермиона спорит с Тео о нюансах высшей трансфигурации и как Панси методично подкалывает Джинни — уже без злобы, а по привычке. Он хотел запомнить их такими — живыми, в свете рождественских свечей, а не в зареве пожаров. — Я иду с тобой, — Рон вскочил так резко, что задел кубок, и густое красное вино багровым пятном расплылось по скатерти, напоминая свежую кровь. — Даже не вздумай соваться в замок один, Гарри! — Ты же знаешь, что мы тебя не отпустим, — Гермиона встала следом; её пальцы нервно сжимали салфетку, а в глазах зажёгся тот самый огонь решимости, который всегда пересиливал её страх перед правилами. Блейз лениво откинулся на спинку стула, обмениваясь взглядом с Тео. — Поттер, твоя привычка играть в героя-одиночку начинает утомлять, — протянул Забини, хотя в его голосе не было привычного яда. — Мы идём. Хогвартс — наш дом так же, как и ваш. — Кэрроу должны ответить за то, что они сделали с нашей гостиной, — добавил Тео, и его голос, обычно тихий и спокойный, прозвучал как удар стали о камень. — Я не останусь здесь перелистывать страницы, пока вы будете переписывать историю. Мы последуем за тобой. Драко молчал. Единственный из всех, он не вскочил и не начал требовать. Он сидел неподвижно, и его стальные серые глаза были прикованы к лицу Гарри. Он читал в его взгляде фанатичную решимость дойти до конца и мольбу. И эта мольба была настолько громкой, что заглушала голоса остальных. Она почти перетекала в приказ, в негласный запрет. Гарри смотрел на него в упор, и в его зрачках Драко видел тень того первобытного ужаса, который они пережили в Мэноре. Гарри боялся. До дрожи, до тошноты он боялся, что если Драко — официально мёртвый, воскресший чудом Лорд Блэк — снова шагнёт под купол Хогвартса, судьба не даст им второго шанса. Он боялся, что в этот раз магия спасует и он потеряет это серебро в глазах напротив — теперь уже окончательно и навсегда. Драко чувствовал, как внутри него вскипает гордость Блэка, не желающего отпускать своего человека в пасть врага в одиночку, но любовь к этому взъерошенному гриффиндорцу оказалась сильнее. — Хорошо, — едва слышно произнёс Драко, и это слово далось ему с трудом, словно он вырывал его из собственного горла. — Рождество. А потом… делай то, что должен. Гарри прикрыл глаза, и по его лицу разлилось такое облегчение, что Гермионе пришлось отвернуться, чтобы не расплакаться. Она видела эту немую сделку: Драко подчинился не силе Гарри, а его страху за него. Вечер превратился в пир во время чумы. Кикимер превзошёл сам себя: стол ломился от запечённой индейки, пирогов с почками и йоркширского пудинга. Камин ревел, бросая тёплые блики на золотое оперение Фоукса, который величественно восседал на спинке кресла Драко, словно охраняя их общий покой. Они пили сливочное пиво, вспоминали глупые истории из школьных лет, и на несколько часов столовая Гриммо наполнилась настоящим, живым смехом. Когда Джинни тихо уснула в кресле, убаюканная теплом, Гарри почувствовал, как рука Драко под столом мёртвой хваткой вцепилась в его ладонь. Они оба знали: это Рождество — их последняя остановка перед пропастью. Когда последние свечи в гостиной начали тускло мерцать, а Гермиона и Тео вполголоса завели какой-то бесконечный спор о защитных рунах, Гарри поднялся. Он не сказал ни слова, лишь коротко взглянул на Драко, и тот понял его без лишних объяснений. Магия Блэков в этом доме чутко отозвалась на их молчаливое решение: тени в коридорах расступились, пропуская их к лестнице. Они заперлись в спальне, и тяжёлый щелчок засова прозвучал как окончательный разрыв с внешним миром. Здесь, за этими дверями, больше не было войны, не было Кэрроу, не было чёртовых крестражей и пророчеств. Был только декабрьский холод за окном и раскалённый, почти болезненный жар внутри. Гарри не хотел спать. Он боялся сомкнуть глаза, словно за это короткое мгновение темноты Драко мог снова превратиться в то безжизненное тело из Мэнора. Он вжимался в него, впитывая запах его кожи, слушая ровный, мощный ритм сердца, который теперь принадлежал роду Блэк. Каждое касание было лихорадочным, собственническим — Гарри запечатлевал в памяти изгиб его плеч, прохладу пальцев и тот самый стальной серый взгляд, который в полумраке спальни становился почти прозрачным. — Пообещай мне, — прошептал Гарри, зарываясь лицом в шею Драко, когда их дыхание наконец немного выровнялось после очередной вспышки страсти. — Пообещай, что ты останешься здесь. Под защитой дома. Что бы ты ни услышал… что бы ни почувствовал… не выходи. Драко молчал долго, глядя в потолок, где плясали тени от редких искр в камине. Его рука медленно и методично поглаживала шрам Гарри, успокаивая пульсацию восьмого осколка. — Ты просишь невозможного, Поттер, — наконец выдохнул он, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Просишь Лорда Блэка сидеть в норе, пока его… — он запнулся, подбирая слово, — пока ты идёшь на плаху. Но я дал слово. И я сдержу его. Только вернись. Если ты не вернёшься, я сожгу этот замок до основания, и мне будет плевать, кто там внутри. Фоукс, устроившийся на спинке кровати, издал тихую, печальную ноту, словно подтверждая эту клятву крови. Они провели эту ночь без сна, вплетаясь друг в друга, пытаясь за одну ночь прожить целую жизнь, которую у них пытались отнять. Гарри засыпал лишь на мгновения и каждый раз просыпался, судорожно проверяя, на месте ли Драко. На рассвете двадцать шестого декабря, когда серое небо Лондона начало проступать сквозь шторы, Гарри поднялся. Его движения были тяжёлыми, словно на плечах лежал весь груз министерских архивов. Он оделся в молчании, чувствуя на себе взгляд Драко — тяжёлый, провожающий, полный невысказанных слов. Гарри спускался по лестнице, и каждая ступенька отдавалась в его висках глухим ударом. Он чувствовал себя выпотрошенным. Оставить Драко там, за запертой дверью, под защитой дома, было самым тяжёлым решением в его жизни. Но выбора не было. В его сознании чётко горела цель: Диадема Когтеврана. Предпоследний шаг перед тем, как Волдеморт станет смертным. В холле Гриммо двенадцать воздух был пропитан напряжением и запахом мокрой шерсти от походных мантий. Рон нервно перепроверял содержимое сумки, Гермиона застыла у подножия лестницы, её лицо было бледным и решительным. Она поймала взгляд Гарри, и в её глазах промелькнула тень той самой боли, которую она хранила по клятве Драко. Она знала, на что он идёт на самом деле, а Гарри — нет. Блейз и Тео стояли чуть поодаль, проверяя палочки. В их слизеринской выправке не было и следа вчерашнего рождественского веселья — только холодная готовность к бою. Панси поправляла капюшон на мантии Джинни, и её пальцы заметно подрагивали. — Все готовы? — голос Гарри прозвучал чужо и сухо. — Да, — отозвалась Джинни; её взгляд был прикован к Гарри. — Кикимер перебросит нас к границе Запретного леса. Оттуда — через потайной ход за портретом Арианы прямо в Выручай-комнату. Невилл и Полумна ждут нас. Гарри кивнул. Он старался не думать о том, что происходит сейчас наверху, в спальне Лорда Блэка. Он просто шагнул к друзьям, и в этот момент Кикимер протянул к ним свои длинные пальцы. — Хозяин Гарри… — проскрипел эльф, и в его огромных глазах отразилась преданность, граничащая с обожанием. — Кикимер сделает всё. Кикимер будет ждать зова. Хлопок трансгрессии разорвал тишину дома Блэков, и в следующую секунду лёгкие обожгло ледяным, колючим воздухом. Под ногами хрустнул подмёрзший мох. Они стояли в густой тени вековых сосен Запретного леса. Хогвартс возвышался над ними в предрассветных сумерках — тёмный, чужой, ощетинившийся патрулями егерей.