За гранью реальности

Глава 10. Лист агавы Картограф Вадим отдал ей лист, не спрашивая зачем. Просто протянул однажды утром — плотный, чуть шершавый, вырезанный из какого-то широкого растения, похожего на агаву. — Для рисунков, — сказал коротко. — Твой блокнот скоро кончится. Полина растерянно заморгала, принимая подарок. — Спасибо, Вадим. Я… я не знаю, чем отплатить. — Ничем, — он махнул рукой и ушёл к костру, оставив её стоять с этим неожиданным сокровищем в руках. Лист был размером с тетрадный разворот, чуть вогнутый от природы, но гладкий с одной стороны — если сильно приглядываться, можно было разглядеть тонкие прожилки, которые делали его особенным, живым. Полина прижала его к груди и улыбнулась. Теперь у неё было два сокровища: огрызок карандаша, который она берегла с первого дня, и этот лист. А ещё была мысль, которая поселилась в голове уже несколько дней назад и никак не отпускала. Нарисовать его. Не мельком, не в общем плане, а настоящего. Таким, каким она его видит. --- Она начала на следующий же день. Выбрала время, когда все были заняты своими делами — мужчины ушли проверять ловушки, женщины стирали у ручья, Паша возился с какой-то самодельной удочкой. Эдуард сидел у костра, точил нож, и солнечный свет падал на него так, что каждый мускул на плечах играл тенями. Полина устроилась поодаль, прислонившись спиной к пальме, положила лист на колено и принялась рисовать. Но не его. Сначала она делала вид, что рисует небо. Линии облаков, пальмы на горизонте, очертания скал. Краем глаза следила, чтобы никто не подошёл слишком близко. А сама то и дело переводила взгляд на него. Он сидел расслабленно, чуть ссутулившись, скрестив ноги. Нож двигался по камню ровными, отточенными движениями — даже в этом простом деле чувствовалась привычка, многолетняя практика. Солнце выхватывало скулы, короткую стрижку, тень от ресниц на щеках. Она рисовала быстро, урывками, пряча взгляд каждый раз, когда он поднимал голову. Но он, кажется, догадывался. Не подавал вида, не подходил, не спрашивал — просто иногда чуть заметно улыбался уголками губ, когда ловил её взгляд. Видит же, — думала она, краснея. — Всё видит. Но не прогонял. Не мешал. Позволял ей это маленькое воровство. --- На третий день она поймала его улыбающимся по-настоящему. Кто-то из мужиков рассказал смешную историю — кажется, Пётр Петрович вспоминал, как они с женой первый раз корову покупали. Эдуард слушал, и вдруг уголки его губ поползли вверх, глаза потеплели, и на лице появилось то редкое, почти детское выражение, которое она так любила. Полина замерла с карандашом в руке. Вот так. Именно так. Она принялась рисовать с удвоенной силой, боясь, что улыбка исчезнет, боясь не успеть, не передать этот свет. Пальцы двигались быстро, почти лихорадочно, и она впервые за эти дни забыла прятаться. Он почувствовал её взгляд. Повернул голову, встретился с ней глазами — и улыбка стала шире, теплее, теперь уже только для неё. — Что ты там рисуешь? — спросил он тихо, когда мужики отошли. — Ничего, — ответила она слишком быстро. — Небо. Он не поверил. Но не стал настаивать. Просто кивнул и вернулся к своим делам. А она продолжила рисовать. --- Ещё два дня ушло на детали. Она добавляла тени там, где должны быть скулы. Штрихи, чтобы передать жёсткость его подбородка. Мягкие линии — для тех редких моментов, когда он становился мягким. Глаза — самые сложные. В них нужно было вместить всё: и ту тёмную глубину, которая пугала других, и тот свет, который видела только она. Она работала урывками — когда он спал, когда уходил в джунгли, когда все отвлекались. Лист уже покрылся сеткой линий, прожилки растения стали частью рисунка, и это делало его ещё живее, объёмнее. Последний штрих она сделала на пятый день. Отодвинулась, посмотрела на свою работу — и у неё защипало в глазах. Это был он. Настоящий. Сидящий у костра с ножом в руках, чуть улыбающийся, тёплый. Таким, каким его никто не видел, кроме неё. Готово. --- Она отдала рисунок без всякой торжественности. Просто подошла вечером, когда он сидел на своём любимом камне у воды, и протянула лист. — Это тебе, — сказала тихо. Он взял, посмотрел сначала на неё, потом на рисунок — и замер. Долго, очень долго смотрел. Водил пальцем по линиям, по прожилкам агавы, по своей собственной улыбке, которую она поймала и сохранила. — Полли… — выдохнул он. Голос сел. — Не нравится? — испугалась она. — Нравится, — ответил он быстро. — Очень нравится. Просто… я не помню, когда меня в последний раз кто-то рисовал. Если вообще когда-то. Она села рядом, заглядывая ему в лицо. — Тут ты улыбаешься, — показала она пальцем. — Я люблю, когда ты улыбаешься. Ты становишься другим. Он поднял на неё глаза. — Каким? — Моим, — просто сказала она. У него перехватило дыхание. Он снова посмотрел на рисунок, потом на неё — и вдрез прижал к себе, обнял крепко, почти до боли. — Спасибо, — шепнул он куда-то в макушку. — За то, что ты есть. За то, что видишь меня таким. — Другим я тебя и не вижу, — ответила она. Он отстранился, посмотрел в глаза. — Я сохраню это навсегда, Полли. Даже если мы выберемся, даже если всё вокруг изменится — этот лист будет со мной. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Обещаешь? — Обещаю. В тот вечер они сидели у воды до самой темноты, и он то и дело возвращался взглядом к рисунку — не мог поверить, что это он. Что кто-то видит его именно так. А она смотрела на него и думала, что счастье — это очень просто. Это когда ты можешь подарить человеку его самого. И он принимает.