За гранью реальности

Глава 11. Расплавленный воздух В тот день солнце стояло в зените особенно беспощадное. Воздух дрожал над песком, пальмы замерли без единого движения, и даже океан, казалось, затаил дыхание. В лагере все попрятались по теням — кто под навесами, кто в хижинах, кто просто под широкими листьями в тщетной попытке спастись от пекла. Полина не уходила. Она сидела на своём любимом месте у края лагеря, где из-за пальм открывался вид на море, и рисовала. Лист агавы, подаренный картографом, уже почти закончился, но у неё оставался ещё один, самый большой, который она берегла для чего-то особенного. Сегодня она решила рисовать море — не просто воду, а то, как свет ложится на волны, как меняется цвет от бирюзового до тёмно-синего, как вдали оно сливается с небом в единую линию горизонта. Она увлеклась. Слишком сильно увлеклась, как это часто с ней бывало, когда карандаш касался бумаги и мир вокруг переставал существовать. Штрих за штрихом линии складывались в рисунок, а она не замечала, как солнце поднимается всё выше, как тени становятся короче, как воздух нагревается до состояния печки, от которой не спрятаться. Пот катился по лицу, по шее, по спине, но она вытирала его рукой и продолжала рисовать. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Закончить этот кусок, эту линию, этот блик на воде. Она не заметила, когда голова закружилась. Сначала это была просто лёгкая дурнота, которую она списала на жару, на усталость, на что угодно, только не на то, что с ней действительно происходило. Потом перед глазами поплыли тёмные пятна, расползаясь от центра к краям, заслоняя рисунок, заслоняя море, заслоняя свет. Она заморгала, потрясла головой, попыталась встать — и поняла, что ноги не слушаются. Надо в тень, — мелькнуло в голове запоздалой, почти бесполезной мыслью. — Просто встать и дойти. Она встала. Сделала шаг. Второй. И провалилась в темноту. --- Он искал её полчаса. Сначала просто ходил по лагерю, думая, что она с женщинами или у ручья, но внутри уже нарастало смутное беспокойство, которое он привык называть чутьём. Потом заглянул в хижину — пусто. Спросил у Марии Ивановны — та пожала плечами. — Давно не видела. Может, на своём месте, у пальм? Она часто туда уходит, когда рисует. Он пошёл туда, уже почти зная, что найдёт что-то неладное, потому что чутьё редко его обманывало. Увидел её сразу — лежащую на песке, неестественно вытянувшуюся, с рисунком, прилипшим к потной руке. Сердце остановилось на секунду, а потом рвануло вскачь так, что заложило уши и перед глазами поплыло. — Полина! Он упал рядом на колени, схватил её лицо в ладони. Горячее. Очень горячее. Дышит? Дышит, слава богу, дышит, грудь поднимается, пусть и едва заметно. — Полина, — позвал он тихо, без крика, потому что кричать было бесполезно, а паника — роскошь, которую он не мог себе позволить. — Полина, очнись. Она не открывала глаза. Только веки дрогнули, и из-под ресниц выкатилась слезинка, скатилась по виску в песок, впитываясь в раскалённую поверхность. Солнечный удар, — понял он, и внутри всё сжалось от злости — на неё, на себя, на эту чёртову жару, на весь мир. — Увлеклась своим рисованием и забыла обо всём. Он подхватил её на руки — осторожно, бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла, — и зашагал к лагерю. Не бежал, потому что бежать по песку с ношей на руках значило рисковать упасть, но шёл быстро, насколько позволяла проклятая сыпучая поверхность. --- Женщины увидели его ещё на подходе. Мария Ивановна, Лида, Вероника — все трое бросились навстречу, и по их лицам он понял, как страшно, наверное, выглядит со стороны. — Что случилось? — Мария Ивановна заглянула в лицо Полине, потрогала лоб и тут же отдёрнула руку. — Господи, горячая какая. Солнечный удар, точно вам говорю. Кладите её в хижину, быстро. — Эдуард, заноси, — скомандовала Вероника, и он послушно шагнул в женскую половину, куда раньше не заходил никогда. Он опустил Полину на циновку, поправил под головой узел из ткани, который должен был заменить подушку, и тут же женщины оказались рядом, оттесняя его, заслоняя собой. — Выйди, — мягко, но твёрдо сказала Мария Ивановна. — Мы сами. Он посмотрел на Полину, задержал взгляд на её бледном лице, на мокрых волосах, прилипших к вискам, на губах, которые что-то беззвучно шептали во сне. Внутри всё рвалось остаться, сидеть рядом, держать за руку, но он знал — спорить бесполезно. Кивнул. — Я буду снаружи. И вышел. --- Снаружи он сел на камень неподалёку от входа. Сложил руки на коленях, уставился в одну точку на горизонте и замер. Время тянулось медленно, тягуче, как расплавленная смола. Из хижины доносились приглушённые голоса, плеск воды, шорох ткани, но он не пытался подслушивать — просто сидел и ждал, проваливаясь в какое-то странное оцепенение, в котором не было места ничему, кроме одной единственной мысли: лишь бы очнулась. Подошёл Савелий. Постоял рядом, помялся, потом хмыкнул, явно не понимая, какую мину выбирает. — Чего это она? Перетрудилась, что ли? — и ухмыльнулся, поигрывая бровями, намекая на что-то своё, савельевское, что в другой момент вызвало бы только раздражение, а сейчас... Эдуард поднял на него взгляд. Спокойный, тяжёлый, пустой. Таким взглядом смотрят, когда внутри уже всё рассчитано — расстояние, вес, угол удара, количество усилий, чтобы сломать человеку челюсть или просто отправить в нокаут. Савелий улыбаться перестал. Сделал шаг назад, потом ещё один. — Ладно-ладно, — примирительно поднял он руки. — Пошутил я. Чего сразу быка-то? Не со зла же. — Иди, Савелий, — тихо сказал Эдуард, и в этом «иди» было столько стали, что спорить не захотелось бы и самоубийце. Савелий постоял ещё секунду, хмыкнул что-то себе под нос и ушёл, растворившись в тенях лагеря. Эдуард снова уставился в одну точку. --- Минут через сорок из хижины вышла Вероника. Усталая, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу, но спокойная. — Всё хорошо, — сказала она, вытирая руки о тряпку. — Солнечный удар, но не критично. Мы её обтерли, водой отпоили. Сейчас спит. Мария Ивановна рядом. Эдуард кивнул. — Зайти можно? — Лучше чуть позже. Пусть отдохнёт, наберётся сил. Ей сейчас покой нужен. Он снова кивнул. Вероника ушла, а он остался сидеть на камне, потому что уходить было некуда и незачем. --- Он зашёл, когда солнце уже начало клониться к закату, сменив беспощадный белый свет на мягкое золото. Полина лежала на циновке, укрытая влажной тканью. Лицо бледное, но уже не то пугающе-красное, каким было несколько часов назад. Волосы мокрые, аккуратно разложенные по сторонам, чтобы быстрее сохли. Глаза закрыты, дыхание ровное и спокойное. Мария Ивановна сидела рядом, но увидев его, поднялась. — Посижу пока у костра, — сказала она тихо. — Если что — зовите. И не буди её, пусть сама проснётся. Она вышла, и они остались вдвоём. Эдуард опустился на колени рядом с циновкой. Взял её руку — горячую, но уже не обжигающую, а просто тёплую — и просто держал. Молча, не шевелясь, боясь потревожить этот хрупкий покой. Глупая, — думал он, глядя на её лицо. — Ну почему ты всегда забываешь о себе? Почему не можешь просто остановиться, просто уйти в тень, просто позвать? А если бы я не нашёл? Если бы опоздал? Если бы... Он оборвал мысль, потому что додумывать её было страшно. — Ты здесь, — прошептала она, не открывая глаз. — Здесь. — Долго ждал? — Нормально. Она приоткрыла глаза, посмотрела на него устало, но с тем теплом, от которого у него всегда сжималось сердце. — Злишься? — Нет. — Врёшь. Он чуть заметно усмехнулся, одними уголками губ. — Немного. На себя. Надо было раньше пойти проверить. — Ты не обязан за мной следить. — Обязан. Она сжала его пальцы, насколько хватило сил. — Я люблю тебя. Он помолчал, переваривая эти слова, такие простые и такие невозможные для него когда-то. Потом поднёс её руку к губам, поцеловал. — Я тебя тоже, Полина. Выздоравливай. --- Он просидел с ней до темноты. Держал за руку, иногда поправлял влажную ткань на лбу, молчал, глядя то на неё, то в окно, за которым медленно угасал день. Она то проваливалась в сон, то открывала глаза, смотрела на него и снова засыпала — спокойно, доверчиво, зная, что он рядом. Когда за окном стало совсем темно и в хижину проник только слабый свет от костра, она открыла глаза и посмотрела на него долгим, ясным взглядом. — Ты иди, — сказала тихо. — Отдохни сам. Я уже нормально. — Успею. — Эдуард. Иди. Я никуда не денусь. Он посмотрел на неё, задержал взгляд, проверяя — правда ли? Не прогоняет ли? Но в её глазах была только усталая нежность и твёрдая уверенность. Кивнул. — Завтра утром приду. — Я знаю. Он поднялся, на секунду замер, глядя на неё сверху вниз. Потом наклонился и поцеловал в лоб — осторожно, едва касаясь, будто боялся сделать больно. — Спи, Полина. — Ты тоже отдохни. Он вышел. В темноте, уже у самого выхода из женской половины, она услышала его голос — тихий, только для неё, тот самый, которым он говорил в самые важные моменты. — Спокойной ночи, Полли. Она улыбнулась в темноту и закрыла глаза. --- Следующий вечер выдался тихим, будто сама природа решила дать острову передышку после вчерашнего пекла. Жара спала, океан дышал ровно и спокойно, накатывая на берег ленивые волны, и даже птицы в джунглях притихли, словно тоже наслаждались благословенной прохладой. Полина вышла из женской хижины, сделала несколько осторожных шагов и остановилась, вбирая в себя этот вечер всем телом, каждой клеточкой. Она чувствовала себя почти здоровой. Голова больше не кружилась, слабость ушла, осталась только лёгкая, приятная усталость в теле — как после долгого, хорошего отдыха, когда просыпаешься и понимаешь, что выспался впервые за долгое время. Эдуард сидел у костра, но увидев её, сразу поднялся и подошёл. Остановился в двух шагах, всмотрелся в лицо. — Вышла, — сказал он просто. Без вопроса, без тревоги, без того напряжения, что было вчера — просто констатировал факт, за которым стояло всё. — Вышла, — улыбнулась она. Они постояли молча, глядя друг на друга. Вокруг суетились люди, кто-то готовил ужин, кто-то чинил снасти, перекликались голоса, пахло дымом и рыбой, но для них двоих этого мира будто не существовало. Был только этот вечер, только они вдвоём и то, что между ними. — Пойдём, — сказала она тихо. — К океану. Он кивнул. --- Они шли вдоль берега, туда, где кончались пальмы и начиналась открытая вода, где никто не мог их увидеть и никто не мог помешать. Песок под ногами был ещё тёплым после дневного солнца, волны набегали мягко, едва касаясь ступней, и в этом было что-то убаюкивающее, почти гипнотическое. Полина молчала. И он молчал. Но в этом молчании не было неловкости — только глубокий, всепоглощающий покой, который бывает только тогда, когда с человеком можно быть собой, не притворяясь, не подбирая слов, не боясь быть непонятой. Она первой взяла его за руку. Просто переплела свои пальцы с его, сжала легонько и продолжила идти, глядя вперёд, на горизонт, где небо уже начинало розоветь, готовясь к закату. Он чуть сжал её руку в ответ, и этого было достаточно. Они остановились у самой воды. Океан лежал перед ними бескрайний, тихий, убаюкивающий — серо-голубая гладь, уходящая за горизонт, туда, где, наверное, была другая жизнь, другие люди, другой мир. Волны шептали что-то своё, древнее и мудрое, и в этом шёпоте тонули все тревоги, все страхи, все мысли о завтрашнем дне. Она повернулась к нему. Поднялась на цыпочки, потянулась к его губам и поцеловала — легко, недолго, просто касание, от которого у него внутри всё перевернулось, как в первый раз. — Ты же знаешь, — прошептала она, отстраняясь совсем чуть-чуть, глядя ему прямо в глаза, — что я люблю тебя больше всех на свете. Он смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. В груди разливалось что-то горячее, почти болезненное, то, чему он не знал названия и чего никогда раньше не испытывал. Он, привыкший к холоду, к расчёту, к тому, что в этом мире ничего не даётся просто так, — он стоял и смотрел на эту девушку с веснушками, с рассыпавшимися по плечам кудрями, с глазами, в которых отражался закат, и думал: за что? За что мне такое? — пронеслось в голове. — Мне, чьи руки в крови. Мне, кто не имел права на счастье. Мне, кто всю жизнь думал, что привязанность — это слабость, а теперь не представляет жизни без неё. А она смотрела на него и улыбалась той своей улыбкой, от которой у него подкашивались колени. И он вдруг понял со всей отчётливостью, на какую только был способен: он не заслуживает её. Никто не заслуживает такого. Но она выбрала его. Почему-то выбрала его. — Полли… — выдохнул он. А потом подхватил её на руки и закружил. Она засмеялась — звонко, радостно, запрокинув голову, отдавшись этому мгновению целиком, без остатка. Ветер трепал её кудри, разметывая их по сторонам, закат золотил кожу, делая её почти прозрачной, и она смеялась так, как не смеялась никогда в жизни — свободно, счастливо, без оглядки, без страха, без той вечной осторожности, с которой жила до него. Он кружил её, глядя снизу вверх на это смеющееся лицо, и думал, что готов отдать всё — все свои годы, все навыки, всю свою чёртову жизнь, — лишь бы этот смех никогда не смолкал. Потом поставил на песок, осторожно, бережно, будто она была хрупкой драгоценностью, которую нельзя разбить. И ответил: — А я тебя ещё больше. Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Так не бывает, — сказала тихо, почти шёпотом. — Бывает, — ответил он. — С тобой бывает. Она шагнула к нему, прижалась всем телом, спрятала лицо у него на груди, вдыхая знакомый запах — моря, дыма, его самого. Он обнял её, прижал к себе крепко, насколько позволяла осторожность, зарылся носом в её волосы, пахнущие солью и чем-то ещё, неуловимым, только её. Так они и стояли. Он смотрел на океан — бескрайний, уходящий за горизонт, туда, где небо встречалось с водой. А она смотрела на пальмы у него за спиной, на песок под ногами, на их сплетённые тени, которые рисовал закат, удлиняя их, соединяя в одну. Им не нужно было слов. Всё важное уже было сказано, а остальное было только этим моментом, только дыханием, только стуком сердец, которые бились в унисон. Где-то далеко крикнула птица. Волна набежала на берег, лизнула песок у самых ног и отступила. Небо наливалось багрянцем, переходящим в фиолетовый, обещая скорую ночь. — Никогда не отпущу, — прошептал он куда-то в её макушку. — И не надо, — ответила она, не поднимая головы. Они стояли так долго. Очень долго, пока закат не догорел и на небе не зажглись первые звёзды. А когда совсем стемнело, он взял её за руку, и они пошли обратно в лагерь — медленно, не разжимая пальцев, впитывая в себя этот вечер, этот покой, это счастье, которое никто не мог у них отнять. Вечер опускался на остров тихий и тёплый. Им было хорошо. Просто хорошо. И этого было достаточно.