За гранью реальности

Глава 12. Линия жизни Она заметила это сразу, едва выйдя из женской хижины. Он стоял у костра, разговаривал о чём-то с Петром Петровичем, и солнечный свет падал на его лицо так, что невозможно было не заметить — гладкие скулы, чистый подбородок, никакой тени щетины, которая обычно появлялась уже к обеду. Он побрился. Полина замерла на пороге, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и трепетное. Зачем? Для кого? Вопрос был риторическим — ответ она знала. Она подошла к нему медленно, не говоря ни слова. Просто подошла и провела ладонью по его щеке — осторожно, кончиками пальцев, чувствуя гладкую, чистую кожу. Глаза её сияли, губы улыбались, но она молчала, наслаждаясь этим моментом. Он перехватил её руку, прижался щекой к ладони. — Сколько ты можешь колоться своей щетиной, когда целуешься? — спросил он тихо, с лёгкой усмешкой. Она потянулась к его губам, но замерла в миллиметре, дразня. — А я думаю, — прошептала она, глядя в глаза, — что кому-то тут поцелуев не хватает. Раз он такие вопросы задаёт. И поцеловала. Коротко, легко, но так, что у него внутри всё перевернулось. --- Они ушли из лагеря, как только закончились утренние дела. Тропа к их поляне была уже привычной, выученной наизусть, и Полина шла по ней легко, почти танцуя. Она то и дело оборачивалась к нему, разворачивалась всем корпусом, шла спиной вперёд, не боясь споткнуться — словно знала, что он подхватит, если что. — А ещё в нашем университете была традиция, — щебетала она, — на первое сентября запускать воздушные шары. Представляешь? Тысячи шаров в небо. И все такие разноцветные, прямо как... — Как твои кудри на ветру? — поддел он. Она фыркнула, но улыбнулась. — Остроумно. Сам придумал? — Сам, — усмехнулся он. — Иногда умею. Она развернулась, пошла задом наперёд, глядя на него. — А ещё у нас была столовая с самыми невкусными пирожками в мире. Но мы всё равно их ели, потому что дёшево. — Ты сейчас про пирожки или про студентов? — Про пирожки, — засмеялась она. — Хотя про студентов тоже можно. Мы были ужасные. Он смотрел на неё и не мог насмотреться. На то, как солнце запутывается в её волосах, как она жестикулирует, рассказывая, как смеётся, запрокидывая голову. И думал о том, что готов слушать это вечность — про пирожки, про шары, про всё на свете. --- Они вышли на поляну, и она сразу опустилась на листья, вытянув ноги, подставляя лицо солнцу. Он сел рядом, чуть сзади, чтобы видеть её. Какое-то время они молчали. Птицы перекликались вдалеке, ветер шелестел листвой, и в этой тишине можно было раствориться без остатка. — Эдуард, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. Голос её стал другим — серьёзным, чуть напряжённым. — М? Она смотрела на линию горизонта, туда, где небо встречалось с морем. — Когда мы вернёмся в Москву... Ты представляешь? Там везде огни. Фонари, витрины, неон... Можно будет гулять по ночам и не бояться темноты. Он молчал, слушая. Она вдруг резко повернулась к нему, села лицом к лицу. — Слушай. Ты должен сразу сказать, если захочешь расстаться. Если я тебе надоем. Если вдруг поймёшь, что я не та, или что тебе скучно, или... — она запнулась, сглотнула. — В общем, ты сразу скажи. Не тяни, не мучай ни меня, ни себя. Просто скажи. — Полли... — начал он. — Нет, подожди, — перебила она. — Я серьёзно сейчас. Если я стану не нужна — ты просто скажи. Обещаешь? Он смотрел на неё долго, очень долго. На её глаза, в которых плескалась тревога, на губы, которые она прикусила от волнения, на руки, сжатые в кулаки. А потом обнял. Притянул к себе, прижал крепко, зарылся лицом в её волосы. — Слушай меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я никого не любил так, как тебя. Никогда. Ни одной женщины. И не полюблю. Ты — моя. Навсегда. Поняла? Она замерла в его объятиях, боясь дышать. — А когда мы вернёмся в Москву, — продолжил он, — ты переедешь ко мне. В мою квартиру. Будешь там рисовать свои картины, заваривать чай, разбрасывать везде свои кудри. И я буду просыпаться и видеть тебя рядом. Каждое утро. Она отстранилась чуть-чуть, заглянула ему в глаза. — Как настоящая семья? — спросила она наивно, почти по-детски. — Мы и есть семья, — ответил он просто. — Уже. У неё внутри что-то оборвалось и взлетело одновременно. Тепло разлилось по груди, по животу, по кончикам пальцев. Она улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был свернуть горы. Она снова прижалась к нему, положила голову на плечо, закрыла глаза. Вдыхала его запах, слушала дыхание, чувствовала, как его рука гладит её по спине. — Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. --- Он ждал, пока её дыхание станет совсем ровным, почти сонным. Потом осторожно, стараясь не потревожить, потянулся к траве рядом. Пальцы его двигались быстро и уверенно — те самые пальцы, которые умели держать оружие, теперь сплетали тонкие стебельки в нечто хрупкое и нежное. Он не смотрел на них, смотрел на горизонт, делая вид, что просто задумался. Колечко получилось простым, почти грубым — из нескольких травинок, переплетённых с тонкими листьями. Оно не проживёт и дня, засохнет к вечеру, рассыплется. Но сейчас, в этот момент, оно было самым настоящим на свете. — Полли, — позвал он тихо. Она приоткрыла глаза. — Ты должна мне верить, — сказал он. — Всегда. Что бы ни случилось. Хорошо? Она смотрела на него непонимающе, но кивнула. — Хорошо. Он взял её руку в свою. Поднёс к губам, поцеловал пальцы — каждый по очереди, медленно, нежно. А потом надел колечко на безымянный палец. Она замерла. Смотрела на это хрупкое, зелёное, живое кольцо на своей руке, и в глазах у неё защипало. — Я хочу, чтобы ты всегда была рядом, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Всю жизнь. Выходи за меня, Полли. Она не ответила. Просто накинулась на него — повалила на траву, прижалась всем телом, впилась в его губы поцелуем. Целовала его лицо — щёки, нос, глаза, подбородок, снова губы — и смеялась, и плакала одновременно. — Ты что творишь, — выдохнул он сквозь смех, пытаясь поймать её лицо в ладони. — Люблю тебя, — ответила она между поцелуями. — Люблю, люблю, люблю... Она уткнулась лицом в его шею, замерла, чувствуя, как бьётся его пульс под её губами. — Дурочка моя, — прошептал он, гладя её по спине. — Счастье моё. Они лежали так долго, сплетённые, счастливые, не верящие до конца, что это всё — правда, а не сон. --- — Знаешь, — сказал он, когда они немного успокоились и просто лежали рядом, глядя в небо. — Можно начинать жизнь прямо сейчас. Не ждать Москвы, не ждать спасения. Прямо здесь и прямо сейчас. Она повернула голову, посмотрела на него. — Я уже начала, — ответила она тихо. — В тот самый день, когда меня выкинуло на берег. Когда я увидела тебя. — Меня? — удивился он. — Там же толпа была. — Ты стоял отдельно, — улыбнулась она. — Смотрел на океан. Спокойный такой, тяжёлый. И я подумала: странный. Не такой, как все. Он усмехнулся. — И что, сразу понравился? — Сразу, — честно призналась она. — Но я себе не признавалась. Он переплел их пальцы. — А ты? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Что ты подумал, когда меня увидел? Только честно. Он помолчал, вспоминая. — Что ты странная, — сказал наконец. — Вся мокрая, дрожишь, а вместо того чтобы кричать и плакать, сразу начала помогать другим. Там, на берегу. — И всё? — Не всё, — он чуть улыбнулся. — Ещё подумал: веснушки красивые. Но это потом, когда ты ближе подошла. Она засмеялась. — Веснушки? Серьёзно? — А что? — он пожал плечами. — У нас таких не было. В моём мире. Она придвинулась ближе, положила голову ему на грудь. — А потом? — А потом ты перевязывала меня, и руки у тебя тряслись. И я не мог понять — от страха или от того, что я тебе нравлюсь. — И что решил? — Решил, что нравлюсь, — усмехнулся он. — И оказался прав. Она ткнула его кулаком в плечо, но беззлобно, любя. — Самоуверенный. — Реалист, — поправил он. Они лежали и говорили, говорили, говорили — о том дне, о первых взглядах, о том, как боялись подойти друг к другу, о том, как он злился, что она считает дни, а он молчит. Обо всём, что накопилось за эти недели и не было сказано вслух. Солнце медленно ползло по небу, тени удлинялись, а они всё говорили. И не могли наговориться. Кольцо из травы уже начало увядать, но Полина то и дело смотрела на него и улыбалась. Оно засохнет, рассыплется, исчезнет — но этот день останется навсегда. Когда небо начало розоветь, она вдруг спросила: — А как ты назовёшь меня, когда мы поженимся? Всё так же Полли? Он задумался. — По-разному, — ответил он. — Когда сердиться буду — Полина. Когда по делам — Полина. А когда любить — Полли. — А когда любить сильно-сильно? Он притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Тогда просто моя. Моя Полли. Она закрыла глаза и улыбнулась. Закат догорал над океаном, окрашивая всё в розовый и золотой. Где-то в лагере уже зажигали костёр. А они лежали на своей поляне, обнявшись, и не хотели никуда уходить. — Пора, — сказала она наконец с сожалением. — Пора, — согласился он. Но ещё долго не вставали.