За гранью реальности

Глава 16. Несмываемые следы Дни тянулись медленно после того, как вертолёт улетел, унося с собой Андрея, полицейского и пленного бандита. Лагерь жил в ожидании — все прислушивались к небу, вглядывались в горизонт, но никто не летел. Полина не грустила. Странное дело — она должна была бы нервничать, переживать, считать дни до спасения. Но внутри поселилось такое уютное, тёплое спокойствие, что тревога просто не находила места. Рядом был он. Они были вместе. А всё остальное могло подождать. Они много времени проводили вдвоём, уходя на свою поляну, к водопаду, на берег. Говорили ни о чём и обо всём сразу. Молчали. Смотрели друг на друга. И в этом молчании было столько, сколько не вместили бы никакие слова. — Ты не боишься, что нас не найдут? — спросила она однажды, лёжа у него на груди. Он гладил её по спине, перебирал кудри, думал о чём-то своём. — Найдут, — ответил он просто. — А если нет — значит, так надо. — Так надо? — она приподняла голову, посмотрела на него. — Ты правда так думаешь? — Правда, — он встретил её взгляд. — Потому что тогда мы останемся здесь. Вдвоём. Навсегда. Она замерла, вглядываясь в его глаза. В них не было шутки. Только спокойная, глубокая уверенность. — Ты готов остаться здесь навсегда? — прошептала она. — С тобой — да, — ответил он. — А без тебя мне и там ничего не надо. Она уткнулась носом ему в грудь, пряча улыбку, и долго лежала так, слушая, как бьётся его сердце. --- В один из дней она взяла свой блокнот — последний лист агавы, который берегла для чего-то особенного, — и подошла к нему с решительным видом. — Сними рубашку, — сказала она. Он поднял бровь. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я хочу тебя нарисовать. На фоне водопада. Он усмехнулся, но послушно стянул рубашку через голову и сел на камень так, как она просила — расслабленно, чуть откинувшись назад, глядя куда-то в сторону, в ту самую точку, где вода падала вниз, разбиваясь в миллионы брызг. Она рисовала долго. Карандаш ложился на бумагу линия за линией, штрих за штрихом, и перед ней рождался он — настоящий, живой, с игрой мышц на плечах, с лёгкой улыбкой в уголках губ, с этим особенным выражением лица, которое появлялось только когда он думал, что на него никто не смотрит. Она старалась запечатлеть каждую деталь. Каждый мускул, каждую тень, каждый блик солнца на коже. Это было больше, чем рисунок. Это была попытка остановить время, сохранить этот момент навсегда. Когда она закончила, он подошёл, посмотрел на рисунок и долго молчал. — Это я? — спросил он наконец. — Ты, — улыбнулась она. — Ты видишь меня таким? — Таким ты и есть, — ответила она просто. Он притянул её к себе, поцеловал в макушку, и они долго стояли так, глядя, как вода падает с высоты, разбиваясь о камни. --- За это время у неё накопилось много рисунков. Блокнот, подаренный картографом, был почти заполнен — страницы шуршали, храня следы карандаша, следы этого острова, следы их жизни. Здесь были пейзажи — море, пальмы, закаты, водопад, хижины. Здесь были люди — Мария Ивановна с её вечной улыбкой, Лида с вечно озабоченным лицом, Савелий, важно сидящий у костра, Паша с его умными глазами. И он. Много его. Сидящего, стоящего, задумчивого, улыбающегося, спящего. Но был один рисунок, самый главный. Она попросила всех выстроиться на фоне хижины — четырнадцать человек, которые стали её семьёй за эти месяцы. — Это надолго? — спросил Савелий, но встал куда сказали. — Надолго, — ответила она, улыбаясь. — Но оно того стоит. Она рисовала сначала набросок — фигуры, расположение, композицию. А потом, день за днём, подходила к каждому и дорисовывала детали. Лицо Лизы. Усы Петра Петровича. Руки Вероники. Веснушки Паши. Рисунок рос, обрастал подробностями, становился живым. На нём были все — четырнадцать человек, которые делили еду и воду, радость и горе, страх и надежду. Эдуард стоял с краю, чуть отдельно, но в то же время вместе со всеми. А рядом с ним было пустое место. — Это для тебя, — сказал он однажды, показывая на него. — Ты должна быть здесь. — Я не умею рисовать себя, — растерялась она. — Я помогу, — ответил он. И он помогал. Садился рядом, смотрел, как она рисует, и говорил: «Нет, у тебя глаза добрее», или «Улыбка у тебя шире», или «Ты забыла веснушки». Она смеялась, спорила, перерисовывала, и в итоге на рисунке появилась она — стоящая рядом с ним, чуть касаясь его плеча, с кудрями, развевающимися на ветру, с улыбкой, которая была только для него. Законченная картина висела в хижине на самом видном месте. К ней подходили, рассматривали, узнавали себя. А она смотрела и думала, что это лучшее, что она создала в жизни. --- Она стирала его вещи без просьб — просто забирала, когда он оставлял их у воды или у костра, и уносила к ручью. Тёрла, полоскала, развешивала на ветках сушиться. Он никогда не просил, но всегда благодарил. — Ты не обязан каждый раз говорить спасибо, — сказала она однажды. — Обязан, — ответил он. — Потому что ты делаешь это просто так. Потому что ты есть. Она краснела и отворачивалась, пряча улыбку. А потом однажды утром он протянул ей что-то, спрятанное в ладони. — Это тебе, — сказал он просто. Она разжала его пальцы и увидела гребень. Деревянный, грубоватый, но такой тёплый и гладкий на ощупь. Он выточил его сам — ножом, которым обычно точил ветки, и куском древесины, который нашёл в джунглях. Зубья были неровными, рукоятка чуть шершавой, но в этом была такая красота, что у неё перехватило дыхание. — Ты... сам? — выдохнула она. — Сам, — кивнул он. — Чтобы ты расчёсывала свои кудри. Они у тебя путаются. Она смотрела на гребень и чувствовала, как глаза начинают щипать. — Эдуард... — Не плачь, — попросил он. — Я не умею утешать, когда ты плачешь от счастья. Это сложнее. Она засмеялась сквозь слёзы, прижалась к нему, обняла крепко-крепко. — Спасибо, — прошептала она. — Это лучшее, что мне дарили. Вечером, сидя у костра, она достала карандаш и на рукоятке гребня вывела две буквы: Э и П. А потом обвела их в сердечко — маленькое, неровное, почти детское. — Смотри, — показала она ему. Он посмотрел, усмехнулся, провёл пальцем по сердечку. — По-детски, — сказал он. — По-нашему, — поправила она. Он притянул её к себе, поцеловал в висок. — По-нашему, — согласился он. В лагере потрескивал костёр, люди переговаривались вполголоса, где-то кричали ночные птицы. А они сидели вдвоём, прижавшись друг к другу, и этот простой деревянный гребень с неровным сердечком значил для них больше, чем любые сокровища. Потому что он был сделан его руками. Для неё. --- Ночь опустилась на остров тихая и звёздная. Они лежали на своей циновке, и он гладил её по голове, перебирая кудри. — Насовсем, — прошептала она. — Что? — не понял он. — Я хочу, чтобы это было насовсем. Мы. Этот остров. Это счастье. Он помолчал, потом ответил: — Будет. Где бы мы ни были. Она закрыла глаза и улыбнулась. Вертолёта всё не было. Но это было неважно. Важно было то, что они есть друг у друга. И что каждый день, каждый час, каждую минуту они писали свою историю — карандашом на бумаге, ножом на дереве, губами на коже. Историю, которая останется с ними навсегда.